Дальний поход

Многие казаки тут же полегли с раздробленными черепами, кто-то упал в воду; менквы бросились к несчастным, плотоядно урча и расталкивая друг друга, вытаскивали упавших на берег, дробили осколками камней черепа, высасывая вкусный мозг.

– Назад! Назад, парни! – что есть силы закричал Силантий. – Отходим!

Ватажники вспенили веслами волны… И в этот момент из камышей выскочили приземистые трехроги, бросились в холодную воду, перекрывая стругам отход.

– Ах ты ж, сволочина! – перекрестясь, Афоня Спаси Господи что есть силы треснул веслом по плоской башке ящера.

Весло с треском переломилось, а гнусная тупая зверюга даже не почувствовала удара, еще бы, с таким-то костяным лбом! Правда, засопела, махнула хвостищем – низкий борт «Святой Троицы» разлетелся в щепки!

А со всех сторон – безостановочно – в ватажников летели камни, и тупые злобные менквы уже лезли на корабли, тяжело переваливаясь через борта. Отражая натиск, казаки похватали копья и сабли, и волны покраснели от крови врагов. Однако зверолюди все лезли, упрямо и тупо, будто их кто-то гнал, а плоскорылые трехроги деловито долбили хвостищами струги.

– Колдуны! – полоснув саблею очередного менква, выругался Силантий Андреев. – Их рук дело… А ну-ка, Афоня – молись!

Поднявшись в воде, пономарь выставил вперед крест и бесстрашно пошел на врагов:

– Во Иордане крещащуся тебе, Господи! Троическое явися поклонение, родителев бо глас свидетельствоваше тебе! Изыдьте, изыдьте, демоны мерзкие, прочь, говорю вам, прочь!

Менквы озадаченно остановились, завыли, словно бы вдруг напоролись на какое-то препятствие… но тут же обошли Афоню стороной, бросившись к тонущим стругам.

Енко Малныче – еще довольно молодой, лет тридцати – мужчина, стройный, с красивым, слегка скуластым лицом и надменным взглядом, прислонясь к кривой сосне, к чему-то прислушался и, скривив тонкие губы в улыбке, погладил по холке странное существо, чем-то напоминавшее ужасного зубастого дракона о двух мощных ногах, только гораздо меньшее по размерам – в два человеческих роста длиной. Кроме того, голова существа явно отличалась от драконьей, заканчиваясь каким-то подобием клюва, а на макушке имелся круглый костяной вырост, очень похожий на шлем, такой, что никакой удар не страшен. Судя по клюву, зверь сей питался травой, в крайнем случае яйцами, змеями да личинками, хотя вид имел вполне себе устрашающий, грозный.

На мощном крупе животного, ближе к шее, было укреплено седло, с прекрасно выделанной кожаной упряжью, щедро украшенной золотыми подвесками и разноцветными перьями птиц.

– Нет, Ноляко-нэ-я, эти люди пришли вовсе не за нами, – усмехнулся мужчина. – Не ради нас пригнали тупоголовых менквов, не ради нас притащили трехрогов – по сути, на смерть. Я вижу, и ты мерзнешь, Ноляко? А ведь, между прочим, сейчас лето.

Порыв холодного, налетевшего с моря, ветра качнул ветки сосны, осыпав старой хвоею Енко Малныче и его хвостатого спутника.

– Да, вообще-то не жарко, – поежился Енко. – Даже в малице холодновато. Пожалуй, ты прав, Ноляко, – нужно пробираться поближе к нашей земле, к теплому солнышку. Что ты сказал? Давно пора? Без тебя знаю, что пора. Однако – как же обереги, заклятье? Их установили самые сильные колдуны сир-тя, члены Великого Седэя. Ты, я надеюсь, помнишь, как мы там едва не сгинули, когда только попытались пройти. Увы! О, Праматерь Неве-Хеге! Помогла б хоть чем бедным изгоям, а? А я б тебе за это хорошую жертву принес – мухоморы… Любишь мухоморы, Праматерь? Знаю, что любишь… Жрица твоя, старая Эрвя-пухуця – любила. Такой смешной делалась, глупой… старая шлюха!

Хлопнув Ноляко по шее, Енко неожиданно захохотал, вовсе не весело, но и не грустно, а, пожалуй, издевательски-зло, будто вспомнил что-то такое, отчего нормальные люди покраснели бы… а этот вот – радовался.

– Помнишь, Ноляко, как та старая дура Эрвя-пухуця бегала голой вокруг дома девичества? Все хотела завлечь в свою постель юную Сертако-нэ! Думала, она там, в доме… Здорово я тогда все подстроил, ах, даже сейчас вспомнить приятно! Интересно, как там Сертако – вышла ли замуж? Что качаешь башкой? Я тоже думаю, что вышла – куда ей деется-то? Родила уже с пяток детей… может, правда, и меньше… расплылась, растолстела… а? Так ты думаешь, Ноляко-нэ-я? Хэ! Да никак ты не думаешь, мозгов у тебя нет, чтобы думать. Это я за тебя думаю, за тебя и говорю, потому как – больше не с кем. О!

Раздув ноздри, Енко Малныче пристально посмотрел в сторону моря; густые, цвета воронова крыла, волосы его трепал ветер, циничная улыбка кривила тонкие губы, словно бы молодой человек задумал вновь какую-то пакость, так, ради веселья, посмеяться над кем-нибудь, потешить себя и друзей. Потешил, чтоб их всех побрал великий Нга! Едва не прибили, едва ноги унес… Так эти твари еще и обереги поставили, заклятье наложили – теперь и на перелет стрелы к дому не подойдешь. Да что там к каждому – ко всей земле. Скитайся теперь тут, в студеной тундре, словно изгой. Так он, Енко, изгой и есть, хоть и знатного рода: отец был военным вождем, а мать – очень неплохой колдуньей. Очень-очень неплохой. Не была бы женщиной – в старейшинах бы ходила! И все ж, не убереглись родители, да многие тогда не убереглись – схватились два рода из-за дурацких лугов да пастбищ, многих воинов перебили, не щадили ни женщин, ни стариков, ни детей… А потом еще долго жаловались друг на друга в Великий Седэй, могучим колдунам в славном городе Дан-Хаяре. Могучим, ага… Где все их могущество было, когда междоусобица началась… из-за каких-то там пастбищ?

Вот и вырос Енко сиротой – в доме мальчиков, в доме воинов. Многих способностями превосходил, да, без ложной скромности сказать, во всем был первым – и в метании стрел, и в рукопашном бою, и в ворожбе – это уж само собою, от матери покойной передалось. Молод был, юн, горяч – вот завистники и постарались. Еще до того случай со старой ведьмой Эрвя-пухуця вызывали на совет рода – разговаривали, увещевали: мол, почему стариков не уважаешь, да почему себе на уме? Ишь ты, себе на уме… Потому и себе на уме, что своим умом жить привык, а не заветами племени – замшелыми, глупыми и тупыми! Один запрет жениться на «сестрах»-односельчанках чего стоит! Ну, какая Сертако ему, Енко, сестра? Их роды почти ни разу не пересекались, слава Великой Праматери, Хойнеярг – «Град на озерном острове» – не какая-нибудь там деревня, а большой и многолюдный город – целых пять тысяч человек, а то и больше! Все роды тут давно перемешались, какие уж там «сестры»? А Сертако девка ничего себе – стройная, с вытянутыми, зелеными, как у оленя, глазами, и крепкой грудью, приятно глянуть, а уж пощупать и того приятнее – лет восемь назад Енко пощупал, сразу кулаком в скулу получил, да так, что едва с ног не свалился. Умела бить Сертако, ничего не скажешь! Да и вообще – девка умная. Эх, Сертако, Сертако… Не один Енко Малныче на нее глаз положил – многие. Даже старуха Эрвя – туда же, тварь косомясая! Уж пришлось ее проучить, да так весело! Вот когда Енко всерьез поверил, что его колдовство посильней, чем у некоторых старейшин, будет. Уж на что Эрвя-пухуця колдунья могучая, а и та, как оленья важенка, не сообразила, что никакого пожара нету. Полезла к Сертако приставать, да вдруг – огонь… Енко тотчас придуманный! И ведь приняла сие пламя старая ведьма за правду! Выскочила из дома девичества нагой, грудями морщинистыми тряся… А Енко уже и друзей позвал из дома воинов. Затаились в рощице – хохотали предерзко.

А потом Енко на Совет племени вызвали… Вот он там старейшинам и ответил – все, что о них думает. Молодой был, глупый, могучим колдуном себя возомнил – как же, первым в Хойнеярге детеныша шлемоголова приручил – заместо собаки. На охоту с ним хаживал да и так – перед девками хвастал. Прозвал шлемоголова Ноляко – «Малыш» – так прозвище и осталось, как и у самого Енко – Малныче – «рожденный в малице» – счастливый, значит, удачливый. Ничего себе, удачливый! Едва не казнили, ну, хоть убежать сумел… так потом волчатники запросто б разорвали… если б не верный Ноляко, шлемоголовов другие зверюги побаивались – больно уж те хитры, коварны. Волчатники, правда, особо никого не боялись, даже драконов, но и те, учуяв Ноляко, другую добычу предпочитали, благо полно зверья было вокруг.

Кстати, и Ноляко на Совете старейшин припомнили – мол, с чьего разрешенья завел? Ах, сам… ни у кого не спрашивая. А не слишком ли ты наглый, мальчик? Стариков не уважаешь – почему? Вот и славная Ервя-пухуця на тебя жаловалась и даже седобородый Еркатко Докромак, коего в городе все издавна уважали…

Вот тут-то Енко понесло! Не выдержал, высказал все, что думает об Еркатко, старом похотливом тюлене, что подкатывает к молодым девкам, да потом не может ничего – разве что обслюнявит всех, ощупает, облобызает… Никакое колдовство не помогает, старик, он и есть старик – не мужчина. Что же касаемо всех прочих… Так за что некоторых уважать-то? За то, что семь десятков зим прожили, ни разу ничего достойного не совершив, никому добра не сделав? Всю жизнь свою – длинную, да никому не нужную, глупую – друг на друга наушничали, хитрованили, кусок пожирнее урвать пытались. Кто-то урвал, не подавился, а многим не удалось – вот сейчас у Совета вкусной еды себе выпрашивают, да молодых девок, молодежь рвутся учить, волчатники старые, совсем из ума выжив и толком ничего не умея.

За недобрый язык, за неуваженье да за несусветную наглость наложили старейшины-колдуны на молодого Енко Малныче епитимью – как пришло время, не отправили вместе со всеми сверстниками мыть по дальним речкам золото во славу великого мужского бога, сказали, мол, недостоин покуда, мол, еще пару лет в мальчиках походи, гордость свою дурную уйми, поучись уваженью, уж там поглядим, посмотрим…

Вот так вот унизили Енко, у всех на глазах унизили, самое главное – что и Сертако кривилась да головой кивала. Как же! В доме девичества научили покорной важенкой быть. Впрочем, и у них, у дев, посвящение было. Хорошо, говорят, прошло, весело – Еркатко Докромак, старый слюнявый черт, из Сертако женщину сделал. И как ухитрился-то, тюлень похотливый? Верно, немало снадобий на достоинство свое мужское извел. А потом около Сертако с намереньями гнусными вертелся – та ведь тоже сирота, – упросил хозяйку девичьего дома отдать на пару дней Сертако ему в услужение. Мол, одинок ведь, немощен, стар… Сие Енко живо прознал и уже долго не думал, проучил волчатника старого: наложил на любовное его варево заклятье, да такое, что вся мужская сила у старика напрочь кончилась! Навсегда. По крайней мере – так тогда молодой колдун думал… как потом оказалось – зря. Но, поначалу-то, как Еркатко ни старался, к каким колдунам да ведьмам ни ходил – тщетно! Однако, чье заклятье – узнали, и тут уж за Енко взялись всерьез, без всяких разговоров приговорив к мучительной смерти – кожу с живого содрать. Старый-то похотливец в Совете вес имел, неизвестно, правда, с чего – то ли родич у него там заседал близкий, то ли челочек, многим обязанный.

Казнили бы Енко, не посмотрели б на прозвище – «В малице рожденный» – да верный Ноляко-Малыш той же ночью башкой своей узилище раздербанил напрочь. Тут уж узник утра дожидаться не стал, вскочил шлемоголову на шею да умчался со всех ног прочь, не забывая отводки от погони ставить. Все ж неплохой оказался колдун Енко! Те пентюхи, что были в погоню посланы, так беглеца и не догнали, не обнаружили даже! Однако на Совете решили обереги поставить – на волосы беглеца заговорили (заранее на всякий случай две пряди отрезали), да ради столь важного дела великого кудесника Каршаяга из славной столицы позвали униженно. Тот рукой махнул, согласился – уж ладно, и наколдовал-таки, гад премерзостный, да так, что Енко вынужден был улепетывать из родных мест со всей возможной прытью, аж до самой тундры бежал, тут только отпустило. А когда пытался вернуться да обойти обереги – голову словно раскаленными обручами давило. Силен оказался Каршаяг, ну, как же, не зря ведь – влиятельнейший член Великого Седэя. Вот и скитался Енко Малныче из славного рода Хойнеярг по тайге да по тундре, хорошо не один – с верным Ноляко. Летом еще ничего, а зимой мерз шлемоголов сильно, выкапывал себе лапами яму да там дремал месяцами.

А вот беглец ничего, привык, закалился – пару раз даже прибивался к ненэй ненец, к охотникам, вел себя скромно. Оттуда и жир рыбий, и мясо, и малица, и лук со стрелами. Летом же, как оправлялся от зимней спячки Ноляко, возвращался Енко поближе к родным местам, к волшебному солнышку – все пытался пробиться. Увы! Ах, сильный колдун Каршаяг, однако.

– Ой, чувствую, что-то там творится, забери меня Нга! – Енко покачал головой и, похлопав Ноляко по шее, взгромоздился в седло. – А ну-ка, поедем, глянем! Посмотрим, что там за колдуны и за кем явились?

– Изыди, изыди, нехристь!

Выставив вперед крест, Афоня Спаси Господи выбрался из воды на низкий, заросший камышом и кустарником, берег и огляделся. Никто за ним не гнался – людоеды тупо бросали камни в тонущие прямо на глазах струги, часть казаков уже была убита, сопротивлялись лишь немногие, но, ввиду подавляющего превосходства зверолюдей, ничего хорошего для ватажников ждать, увы, не приходилось.

Прячась в траве, пономарь поискал глазами Силантия или хотя бы кормщика Кольшу Огнева – никого не нашел и, покачав головой, решил затаиться, пересидеть, а как вражины уйдут, пройтись по бережку, поискать живых-раненых.

Рассудив таким образом, Афоня чуть-чуть отполз за кусты, там и решил переждать, схорониться… Да не тут-то было!

Едва только парень перевел дух, как тут же вскочил на ноги – из камышей прямо на него выскочили трое менквов с окровавленными и довольными мордами – видать, только что высосали у кого-то из убитых мозг!

Увидав спрятавшегося юношу, менквы утробно завыли и тут же набросились на беглеца, норовя порвать его одними руками-лапами…

– Врешь, не возьмешь! – отскочив, пономарь выхватил из ножен саблю. – А ну, подходите, идолища поганые! Кто первый? Ты? Получи, на! Во Христа и Богородицы-Девы именем!

Первым же ударом Афоня отрубил неосторожно приблизившемуся менкву кисть. Бедолага завыл, повалился в траву, его сотоварищи, впрочем, не обратили на это никакого внимания, никто из них даже не дернулся хоть чем-то помочь, людоеды просто стали куда осторожнее, а один обернулся, позвав подмогу.

Вот тут-то и налетели мерзкие нехристи, с воем, с дубинами: саблю из рук юноши вышибли враз, навалились, опрокинули наземь…

– Господи, да придет царствие твое… – только и успел пробормотать пономарь, завидев опускающийся на голову камень…

И вдруг…

Камень словно остановился в воздухе, застыл… и тяжело бухнулся оземь, людоеды же, озадаченно поводили мордами и вдруг разбежались в разные стороны, жалобно скуля и повизгивая от страха.

Еще не до конца веря в свое спасение, Афоня все же приободрился – и впрямь, помогла молитва? Или мерзкие твари задумали какую-то пакость? Может быть, испугались колдунов? И колдуны эти сейчас – вот-вот – захватят его, Афоню, в плен!

Пономарь живенько поискал глазами саблю – нашел, увидев блеснувший в траве клинок, потянулся… И нос к носу столкнулся со странным существом! Ужасным пегатым ящером в костяном шлеме с маленькими, похожими на человечьи, руками и злобным взглядом. На шее ящера сидел какой-то молодой патлатый колдун в узких оленьих штанах и рубахе из змеиных шкур, сидел и нахально ухмылялся, вот-вот готовый отдать приказ ящеру разорвать врага в клочья!

Афоня уже вознамерился было бежать, да не смог – ноги будто стали ватными, подкосились… Тогда парень схватился за крест:

– Иисуса Христа и Богородицы-Девы именем!!!

Сказал так, сделал шаг, второй… Сидевший на ящере колдун глянул на него, как показалось самому юноше, с интересом и вдруг, улыбнувшись, сказал на наречье народа ненэй ненец:

– Я тебе не враг, да. Просто проходил мимо. Проезжал на… олене.

– Хороший у тебя олень, – сплюнув, скривился пономарь, сделав пару небольших шажков к застрявшей в ветвях кустарника сабле. Теперь только руку протянуть…

– Не олень, но… я не знаю, как сказать. – Колдун улыбнулся еще дружелюбнее, но тотчас же предупредил: – Оружье свое возьми, да только нас с Ноляко не бей, мы того не любим.

– Чего-чего? – несколько опешил молодой человек.

– Саблю свою бери – чего! – Незнакомец негромко, но как-то обидно рассмеялся. – Ты тупой менкв, что ли?

– Сам ты тупой, – обиженно возразив, Афоня подхватил саблю…

Ну, уж теперь-то поглядим, кто тут тупой, а кто не очень!

Ударить, правда, пономарь так и не смог – ящерица повернулась к нему спиною, хвостищем, сидевший же в седле колдун обернулся, нетерпеливо махнув рукой:

– Иди за мной, да поторапливайся. Сир-тя я ослепил на время… Но только на время… Так иди! Если хочешь выжить и друзей своих – если те живы – отыскать.

Не говоря больше ни слова, всадник скрылся в зарослях, и пономарь, пожав плечами, последовал за ним. В конце концов, если б колдуны хотели взять его, Афоню, в полон, так давно бы уже и взяли, особо не ухищряясь. Да и менквов бы не прогнали… а этот вот – прогнал. Спас, можно сказать. Зачем? Для каких таких целей?

Какое-то время молодой человек молча шагал за незнакомцем, похоже, что в противоположную от моря сторону, что парня и насторожило.

– Эй! – не выдержав, закричал пономарь, – сколько еще идти-то?

– Сколько надо, – не оборачиваясь, бросил по-ненецки колдун. – Куда мышь, туда и песец!

Эту поговорку (или пословицу) Афоня знал, слышал как-то от Митаюки. Да и вообще, язык колдунов сир-тя сильно походил на ненецкую речь, правда, кое в чем отличался.

– Не сильно и отличается, чего уж, – обернувшись, ухмыльнулся колдун.

Вот ведь гад! Мысли подслушал.

– А ты не так сильно думай, – всадник на ящере хмыкнул, похлопав по боку своего странного конька. – Сейчас сир-тя слабы – колдовство потеряли. Еще бы – им и менков держать, и – самое главное – трехрогов. Трехроги тепло любят, а здесь сдохнут, потому и смерть свою близкую хорошо чувствуют – оттого управлять ими сложно. А еще – менквы.

– Колдовство, говоришь, потеряли? Ослабли? – насторожился юноша. – Так чего я тут делаю? Вернусь, погляжу наших. Может, кто и остался.

– Остались, – колдун вытянул шею и словно бы к чему-то прислушался. – Но немного – куда меньше дюжины. И в кустах спрятались, мы их там встретим. Потом. Может быть.

– Почему не…

– Хочешь – иди! – невозмутимо повел плечом незнакомец. – Там менквы. Они тебя быстро почуют. Так что я б на твоем месте не торопился.

– Но почему ты…

– Помогаю тебе? – со смехом перебил сир-тя. – Потому что проникся к тебе симпатией с первого взгляда! Ха! Как бы не так. Шучу! Просто у меня есть одна задумка. Насчет тебя и твоих дружков. Я помогу вам, а вы – мне.

Афоня недоверчиво прищурился:

– Снова шутишь?

– Нет. На этот раз говорю чистую правду. Слово, что лжет, далеко не уйдет.

И эту поговорку пономарь как-то слышал от Митаюки. Или от ее подружки Тертятко… или от ненецких девок.

– А кто такая Митаюки? – живенько поинтересовался колдун.

Юноша быстро перекрестился: черт! Он же мысли читает!

– Просто ты громко думаешь! Прямо как какой-нибудь менкв при виде раскоряченной самки.

– И что ты еще от меня уже узнал? – набычился пономарь.

– О вашем городе на острове.

Как ни странно, незнакомец откликнулся с явной охотою, да он и вообще производил впечатление человека, обожающего почесать языком. Росту – не так, чтоб очень уж высоченнного, но и не низок, а для колдунов – пожалуй, что и высок. Худощав, строен, черноволос. Темные глаза, реденькая, как у всех самоедов-северян, бородка с усиками, а вот лицо не как у них, не круглое, а слегка вытянутое, вполне приятное, правда, надменное, как у молодого и гонористого польского пана, еще не нюхавшего казацких сабель. Да, да, на поляка похож – такой же щеголь!

– Польский пан – это колдун? Такой же, как сир-тя? – гонористый щеголь снова подслушал мысли.

Да, похоже, он только и делал, что подслушивал! Вот ведь гад!

– Гад? Это – мелкий змей…

– А ты, вижу – крупный!

– Меня, кстати, зовут Енко Малныче. – Придержав своего пегого «коня», незнакомец неожиданно спешился, легко спрыгнув с седла. – Малныче – это, по-вашему, значит, рожденный в мали… нет – в рубахе! Ну, счастливый, значит.

– То-то я и смотрю – счастье из тебя так и прет, – съязвил Афоня. – А я – Афанасий. Ну… обо мне ты почти все знаешь, а вот я о тебе – ничего. Может, поведаешь? Или сначала наших поищем? Ты ж говоришь – спасся кто-то.

– Поищем, мой друг Афанасий, поищем, – покладисто согласился Енко. – Ты саблю-то убери, ага. И о простых вещах думай погромче – а я твой язык буду учить. Русский, да. Так ведь?

Пономарь махнул рукой, не говоря ни слова. А что говорить-то, когда щеголь этот все равно все мысли читает? И ящерица еще эта звероватая… эвон, глазом косит, небось сожрать хочет.

Фыркнув, новый знакомец расхохотался – однако смешливый:

– Нет, нет, Ноляко не злобный. Людей не ест совсем, так, змей мелких, птичек, а пуще того траву, корешки всякие… Ноляко! Успокой нашего доброго друга!

Ишь ты, друга выискал…

Афоня и отскочить не успел, тем более прочесть молитву, даже для крестного знамения руку не поднял, как вдруг мерзкий ящер опустил безобразную свою головизину с костяным наростом-шлемом прямо юноше на плечо, потерся о щеку, словно блохастый пес об забор, заурчал добродушно.

– Ноляко! – Енко Малныче почесал зверюге шею. – Добрый, да.

– Да уж, добрый, – скосив глаза, опасливо поежился пономарь. – Этакой квакнет – голова с плеч! Так мы друзей-то моих искать будем?

– Чуть позже… пусть сир-тя уберутся, слишком уж много их.

– А если они не…

– Улетят на своих драконах! Все, зачем их сюда послали, колдуны уже сделали – а место это плохое, неуютное – холодно! Чего тут и ждать-то.

Афоня упрямо склонил голову:

– Так, покуда мы тут ждем…

– Хо! – встрепенувшись, внезапно воскликнул Енко. – И правда, чего ждать-то? Друзья твои, кто еще жив, сами к нам придут. Пошлем-ка мы к ним морок – тебя!

– Я тебе не…

– Ты друзей своих живыми увидеть хочешь? – Колдун строго наморщил лоб.

– Ну!