Время вестников (сборник): Законы заблуждений. Большая охота. Время вестников

— Значит, отдыхаете?

Мессир Ангерран критически осмотрел стол, забитый частью опустошёнными, частью полными кувшинами с прохладными травяными отварами и лёгким вином, но почему-то потянулся к Гунтеровой деревянной фляге. Уж непонятно, чем она прельстила рыцаря из Палестины, но Ангерран смахнул пробку и, не нюхая, хлебнул.

— Пресвятые небеса! — результат не заставил себя ждать. Когда человек запросто делает огромный глоток спирта, причём неразведенного, а самого что ни на есть чистого, глаза лезут на лоб и перехватывает дыхание. Мессир де Фуа откашлялся, вытер потёкшие из глаз слёзы и вопросительно уставился на Казакова: — Это какая-нибудь особая византийская отрава? Приберегаете на крайний случай?

— Сгущённое вино, — прокряхтел Сергей, усаживаясь. — Вещь весьма полезная. Вы разве никогда не видели… spiritus?

— Spiritus? В смысле, Святого Духа? — не понял Ангерран. — Нет, белый голубь меня ещё не осенял своими крыльями.

— Я не о том, — поморщился Казаков. Палестинец не понял игры слов, ибо в латыни «спирт» и «дух» обозначались одним словом. — Не Spiritus Sancti, а spiritus vini. Винный дух, понимаете?

— Нет, — помотал головой де Фуа. — У вас ещё есть такая фляжка?

— Где-то должна заваляться. Если хотите, эту можете взять себе. Понравилось?

— Апельсинчиком бы закусить… — Ангерран до сих пор кривился. — Ядрёная вещица, всю глотку обжёг. Итак, мой дорогой мессир Серж, я могу осведомиться, почему вы валяетесь здесь, когда происходят столь интересные события? Вы же взялись мне помогать. Свои четыре безанта за седмицу надо отрабатывать!

— Да вот, — немного смутившись, замялся Казаков. Он, конечно, не забыл, что Элеонора Аквитанская порекомендовала его Ангеррану в качестве помощника и Сергей, выполняя свои нехитрые обязанности, несколько дней назад отнёс по просьбе рыцаря несколько писем. Но теперь бездеятельность оправдывается уважительными причинами. — Я, сударь, вчера немного поразвлёкся на Северной башне…

— То-то у вас рука замотана, я смотрю, — деловито нахмурился седой. — Чем ранили, клинком?

— Арбалет, — вздохнул Казаков.

Его состояние отнюдь не улучшилось, а, наоборот: Сергей чувствовал, как растёт температура, а кожа на левой руке покраснела почти до ладони. Хочется спать и пить. Скверная ситуация. Не иначе, поганцы-англичане всё-таки мазали свои стрелы чем-то весьма пакостным. Как бы приключения в двенадцатом веке на том и не закончились — сепсис штука крайне неприятная, к тому же, если общее заражение началось, делать что-либо поздно. Между прочим, Ричард Львиное Сердце умер (то есть ещё умрёт, спустя десять лет, если раньше не допрыгается) именно от сепсиса, полученного при таком же ранении — стрела в руку…

— Арбалет, — протянул Ангерран со своей всегдашней ленцой. — Могу я узнать, какого ляда вы полезли в драку, друг мой? Вас об этом просили? Или вы подданный короля Танкреда, обязанный защищать своего государя? Может быть, ваш сюзерен, господин де Фармер, потребовал? Кажется, вы давеча говорили, будто плохо умеете обращаться с мечом?

— Все побежали и я побежал, — буркнул Казаков. — Мне что, Мишеля бросить надо было? И хочу заметить, что меч не столь сложен в обращении.

— И что вы скажете по поводу ночного штурма? — вопросил Ангерран, проявляя неплохую осведомлённость о недавних событиях.

— Бездарно. Нападающие и обороняющиеся вели себя просто бездарно.

— Подробнее объясните, — потребовал Ангерран.

— Н-ну… — Казаков ненадолго задумался, но правильному ходу мысли мешали головокружение и дёргающая боль в руке. — Насчёт англичан не знаю, а сицилийцам я бы посоветовал не кидаться с мечами на лезущих через стену солдат. Лучше устроить чуть подальше несколько десятков людей с этими самыми арбалетами, чтобы отстреливали атакующих — против железного болта никакой доспех не устоит. Тех, кто прорвался — добивать мечникам.

— Разумно, — согласился де Фуа. — Вы неплохо знаете тактические приёмы, который раз убеждаюсь. Так, как вы описали, почти никто и никогда не делал. Разве что сарацины при штурме Аксалона в 1153 году. Я там был, видел… Если бы не глупость тамплиеров, мы бы взяли город немедленно.

— «Мы» — это кто? — уточнил Казаков.

— Крестоносное войско короля Иерусалимского, — отчётливо сказал Ангерран и подозрительно оглядел Сергея. — Плохо выглядите, сударь. Красный весь, в поту… Разве монахини не приносили вам лекарств? Между прочим, — де Фуа усмехнулся, — говорят, будто сухой корень горчицы в смеси с высушенным ухом чёрной собаки и порошком извести даёт превосходные результаты.

— Больной сразу оказывается на том свете? — апатично поинтересовался Сергей, не находя здесь ничего смешного.

— Почти, — хохотнул Ангерран. — Просто к жару и истечению жизненных гуморов прибавляются боли в животе и понос. Не думайте, я не смеюсь. Просто, отжив большую и лучшую половину жизни среди арабов, я знаю, каково лекарское искусство неверных и сколь долго европейцам придётся учиться у сарацин.

«Сейчас достанет из кармана тушёную по сарацинским рецептам чёрную жабу и заявит, что это панацея от всех болезней, — уныло подумал Казаков. — Причём любой человек из местных обязательно бы поверил в целительную силу этой вот чёрной жабы или какого-нибудь экстракта яичников летучей мыши, съел бы и очень не исключено, что поправился. За счёт самовнушения. У меня такое никак не получится».

— Покажите-ка, что там у вас, — сдвинул брови Ангерран и, подойдя, устроился на импровизированном ложе. — Не дёргайтесь, дайте посмотреть. Я сорок пять лет живу в постоянной войне и видел многое. Кое в чём разбираюсь и дошёл своим умом, другому научили сарацины…

«Может, старик на самом деле профессионал? — не без надежды спросил сам себя оруженосец сэра Мишеля. — Сорок пять лет воевать, не хухры-мухры! Интересно, сколько сейчас Ангеррану? Начал, допустим, в восемнадцать, сорок пять кладём сверху, значит, за шестьдесят точно…»

Мессир де Фуа быстро размотал толстыми и огрубевшими, но проворными пальцами разрезанный шёлк Беренгарии, осторожно и недоумённо осмотрел нижнюю повязку, сделанную из стерильного пакета первой помощи и металлизированной подушечки, принятых в XX веке, и, наконец, пожевал губами, уставившись на Гунтерову работу — достаточно аккуратные швы.

— Крайне любопытно, — ни к кому не обращаясь, заметил Ангерран. — Кто это вас штопал? Неужели монашки раскопали в Мессине сарацинского лекаря?

— Господин фон Райхерт, второй оруженосец сэра Мишеля…

— Угу, — кивнул старик. — Недурная работа. Но безнадёжная. Хотите, я вас напугаю?

— Напугайте, — угрюмо отозвался Казаков.

— Тогда потерпите, — де Фуа сначала легонько прикасался к коже вокруг швов, словно отыскивая нужное место, а потом надавил большими пальцами ближе к внутреннему краю шрама. Сергей выматерился.

— Смотрите, — преспокойно сказал Ангерран, довольный своими действиями.

Между двумя пропитанными кровью шёлковыми нитями выступили мутные белёсые капельки. Гной. Звиздец.

— В лучшем случае проваляетесь полтора-два месяца, — Ангерран невозмутимо смотрел в глаза Казакову. — В худшем — умрёте через неделю и будете очень просить, чтобы вас добили. Ставлю на худший вариант. Рука покраснела до запястья всего за одну ночь? Я так и знал. Чёрт, при мне, лет двадцать назад, шевалье де Бофора из Нормандии ранили в живот, а через день он уже бегал, как миленький! Раз на раз не приходится. Что думаете делать?

— Ничего, — самым мрачным голосом проворчал Казаков. Великолепные новости, ничего не скажешь. Разумеется, ещё могут помочь оставшиеся антибиотики, но, если три инъекции убойного Цефрана, истребляющего почти все существующие микроорганизмы, не подействовали, значит, дело труба. — Что-нибудь посоветуете?

— Посоветую, — кивнул Ангерран и сверкнул мальчишескими голубыми глазами. — Только сначала задам вопрос. Вы полагаете себя честным человеком?

— Полагаю, что нет, — врезал Казаков правду-матку. — Знаете, мессир, это сложная философская тема. Я могу быть честен с собой, хотя… Хотя тоже не всегда. Я более-менее честен со своим ближайшим окружением. Чего вы ожидали? Признаний в том, что я светлый паладин наподобие Ланселота?

— Элеонора не ошиблась в выборе, — негромко сказал рыцарь. — Неважно… Вам знакомо чувство благодарности?

— Отчасти, — фыркнул Сергей, категорически не понимая, к чему этот разговор. Все психологи будущего, занимавшиеся экстремальными ситуациями, в один голос советовали: если ты в тяжёлом положении и ждёшь от кого-то помощи, говори этому человеку правду, только правду и ничего, кроме правды. Правда обезоруживает, превращает самого страшного врага в союзника.

— Ну и отлично, — легко согласился мессир де Фуа. — Часть благодарности — уже благодарность, а не пинок в задницу. Извините за резкую формулировку. Я вас поставлю на ноги сегодня же. Рано или поздно вы вспомните о слове, которое сказали только что: «отчасти». Надеюсь получить свою часть вовремя. Согласны?

— Будете кормить копчёными жабами? — скептически вопросил Казаков, не придавая особого значения малопонятным словам Ангеррана. — Или поить отваром детородного органа какого-нибудь святого?

Седой расхохотался, да так, что согнулся вдвое.

— Чувство юмора у вас, Серж, — вытирая слёзы, рыдал от смеха рыцарь, — будто у тамплиера! Боже, откуда вы такой случились? Завелись в Мессине, как мыши появляются из грязного белья? Успокойтесь, не подадут вам на обед никаких жаб и жареных святых статей! Всё произойдёт гораздо проще и сложнее одновременно. Ложитесь-ка на спину, закройте глаза, а главное — не обращайте внимания на боль в руке.

«Колдовать, что ли, начнёт? — грустно усмехнулся про себя Казаков. — Или научился у арабов экстрасенсорике? Не верю!»

Ангерран снял колет из мягкой коричневой замши, бросил его на стул, попутно запер дверь — мало ли, ворвутся и помешают — потом закатал рукава и громко предупредил:

— Во-первых, будет очень больно. Даже при том условии, что я не стану касаться вас и пальцем. Во-вторых, постарайтесь изгнать из головы все до единой мысли, если у вас таковые вообще существуют.

— Катитесь вы знаете куда? — оскорблённо буркнул Казаков, пытаясь подобрать в уме надлежащую непристойную формулу на норманно-французском, ради того, чтобы послать Ангеррана в соответствующее место. Однако голос мессира де Фуа стал до невероятия серьёзным.

— Не обращайте внимания на мои шутки, — втолковывал он. — Просто я такой человек и не всегда могу сдержаться… Выкиньте из башки всё, что мешает. Начиная от неподобающих помыслов о белоснежной груди Беренгарии и заканчивая молитвами. Умеете сосредоточиться? Так вот, сосредоточьтесь на том, что ваша душа ненадолго уходит из тела.

Странно, но спокойная и чуть насмешливая речь Ангеррана завораживала. Мессир де Фуа говорил, журча хрипловатым горным родником, каждое его слово отрывало от затуманенного болезнью сознания маленькую частицу и уносила её куда-то очень далеко — туда, где чернота приобретала оттенки цветов, не сравнимых ни с какой радугой, где было прохладно и спокойно.

«Гипноз? — проскочила последняя угасающая мысль. — Рука всё равно болит…»

Ангерран, склонившись, посмотрел на потерявшего сознание Казакова и улыбнулся.

Его умение сработало и на этот раз. Как они все легко покупаются! Прав был господин де Гонтар — «священный эгоизм» человека есть первейшее из качеств смертного.

Упругой походкой пройдясь по комнате, де Фуа размял пальцы, быстро сжимая и разжимая кулаки, искоса глянул на висевшее на стене распятие и на всякий случай набросил на резной деревянный крест шёлковую тряпицу, оставшуюся от перевязки. Конечно, Единый Творец и так всё видит, но зачем же лишний раз Его тревожить?

— Экзорцизм наоборот, — шикнул себе под нос Ангерран. — Болезнь — это демон, обитающий в тебе. Можно выгнать его поганой метлой, а можно… Можно вежливо попросить временно уйти. Ну что ж, остаётся попробовать…

* * *

В это же время за мессинскими стенами кипела непринуждённая радость и веселье. Кельтам только дай попраздновать…

Гунтер чувствовал себя королём. Самым настоящим.

Непонятно, с чего вдруг шотландцы из окружения принца Эдварда прониклись к гостями из-за Пролива столь невероятной симпатией, но, скорее всего, они просто избрали такую своеобразную форму извинений за непотребную шутку с баронством Мелвих. Ни одному нормальному человеку, увидевшему радости жизни в благополучной Франции или золотой Италии, никогда не придёт в голову отправиться жить на отдалённую полуночную землю горного королевства, где за спиной встают хмурые Грампианские горы, а в лицо хлещут солёные брызги Северной Атлантики. Гунтер отлично понял, что бароном стал только номинально — по титулу и гербу, а в действительности столь щедро дарованный лён полностью останется под управлением шотландской короны. Но, чёрт возьми, мелочь, а приятно! Теперь ты не просто какой-то там оруженосец, а рыцарь, носящий дворянский титул. Барон — он даже в Шотландии барон. Если угодно, можно назваться в стиле Томаса Мэлори: «Рыцарь Белой Вороны». А чего?

На устроенном Эдвардом празднике Гунтеру надарили множество красивых вещиц. Широкий кожаный пояс с кельтским узором, амулеты на шнурках, которые сэр Мишель мигом поименовал «языческими», простенький, но старинный кинжал, и, наконец, шотландские девицы, сопровождавшие своих благоверных, вынесли наскоро, но добротно сшитую тёмно-синюю тунику с изображением серебряного ворона Мелвихов на груди — теперь понятно, зачем снимали мерку. Родственнички белобрысого отца Лабрайда тотчас же приволокли красно-чёрный плед, заставили Гунтера снять штаны и начали учить, как правильно наверчивать тартан, а заодно подсказали, как отличить настоящего скотта от самозванца — оказывается, шотландцы под тартаном более ничего не носят, достаточно задрать плед и посмотреть.

Больше всех пил, разумеется, монах. Отче Лабрайд, не столько высокий, сколько дюжий, в промежутках между долгими здравицами пастырски объяснил, что его заблудшие овечки слушают только того, кто способен их перепить, переорать и переговорить, ибо… Вы сами видите, благородные мессиры, эти гибнущие души погрязли в грехе тщеславия. Вот Коннахт — с виду посмотреть, человек как человек, а однажды вызвал сразу дюжину воинов соседнего клана на битву! Правда, шестой поединщик его побил, но Коннахт до сих пор гордится. А Ллердан — только не тот, который из Мак-Иннесов, а Калланморский — принял гайс: убить самого Саладина в Палестине и привезти его череп домой. Гордыня, гордыня…

Оказалось, что шотландцы не принимают никакого участия в сицилийской авантюре Ричарда — принц Эдвард с Танкредом не ссорился, а поэтому запретил тем, кто рвался в бой ради боя, даже близко подходить к башням Мессины. Скотты, таким образом, скучали, а когда скотт скучает, он либо пьёт, либо поёт, либо играет, а чаще занимается всеми этими приятностями одновременно.

Сэр Мишель не изменил своего отношения к горским дикарям — варвары, не имеющие никакого понятия о куртуазии, еретики и язычники (разве можно глаголить священные тексты не на языке Рима?), неисправимые пьянчуги, задиры и хвастуны. Отец Лабрайд поведал, что хвастовство является непременной чертой любого обитателя Грампианских гор и в деле похвальбы никто шотландца не превзойдёт. Вам, мессиры, людям просвещённым, такое может показаться странным, но у нас на столь неразумное самовосхваление давно никто не обращает внимания. Традиция…

Наконец, маленький клочок Шотландии, временно обосновавшийся на берегах Средиземного моря, разразился песнями. Под громкоголосый вой одобрения появился Коннахар по прозвищу Крыс, который кричал, что петь он не будет, а будет пить, но ему насильно всучили некий инструмент, смахивающий на ирландскую лиру, усадили и заявили, что нальют ему только в случае, если он споёт. Присоединилась и жена Крыса — очень невысокая веснушчатая девушка с рыжими косами — у неё была флейта. Гунтер ожидал волынок, но незаменимый отче Лабрайд, неустанно расписывающий все особенности кельтского бытия, сообщил, что волынка — инструмент, как бы это вам сказать, сударь, боевой или торжественный, следовательно, сейчас не употребляется.

Голосили когда на гэльском, когда на саксонском — языке английского простонародья. Большинство песен, растолковывал монах, имеют, если позволено будет так сказать, господин барон, противосассенахскую направленность. То есть нормальный шотландец поёт либо о том, как он побил норманнов или про то, как норманны его побили, а он потом отомстил. Остальные скелы посвящены праздникам, олю — это у нас так пиво называется — и в очень редких случаях… э-э… куртуазии по-шотландски.

Сэра Мишеля едва не стошнило. Пообщавшись несколько недель с Дугалом, бывшим телохранителем канцлера де Лоншана, рыцарь проникся к кельтам сдержанным отвращением. Конечно, клетчатые варвары просты, как правда или как природа, но давайте не забывать — на дворе просвещённый двенадцатый век, а вовсе не времена Гензериха с Аларихом…

— Господи, — страдальчески закатил глаза Фармер, когда Крыс начал выводить очередную скелу, — сколько же можно?

Мы со щитами все пришли, Лишь фений — без щита. Ему по росту будут лишь От Лондона врата. Он ими раз иль два махнёт, И сейты все в момент Через проливы улетят Домой на континент!

Оралось, разумеется, хором в полсотни глоток, и превесьма оптимистично. Гунтер вникал в смысл, краем уха слушая отца Лабрайда: сейты, ну, это понятно — англичане, фений — это такой воин… Может, вы, мессир барон, слышали про скандинавских берсерков или германских вутья? Так фении — примерно то же самое, только ещё хуже.

Раз сетиг наши собрались Стирать тартаны наши. Не где-нибудь, не как-нибудь — Во рву у сейтской башни. Они стирали полчаса, Да час тартаны сохли. За это время сейты все От вони передохли!

— Они совсем как дети, — вздохнул монах, пока общество хрипло исполняло маловразумительный припев. — Вот я человек образованный, учился в Глазго, в монастыря святого Андрея, а всё равно иногда сядешь так за кружечкой и, сам того не замечая, подтягивать начнёшь… Грех, конечно, для служителя Божьего, да что там у Ансельма Кентерберийского сказано на сей счёт? Если грешишь, то блюди хотя бы умеренность…

Один шотландец рассказал, Историю смакуя: «У викингов корабль взял, Их зарубив… так много». И взял он красок пять пудов, И по совету предков Из полосатых парусов Свалял родную клетку…

— Они совсем как дети, — горестно повторился отец Лабрайд и по причине огорчения неразумной паствой опустошил кружку, вмещавшую, как казалось, не меньше полубочонка. — Ничего, господин барон, приедете пожить в Мелвих, быстро привыкнете. Все привыкают. Вот тамплиеры, например, из Глазго… Рыцари Ордена Храма пару лет назад основали там командорство, слышали? Вначале тоже шарахались, а потом ничего…

— Мы были знакомы с одним вашим соотечественником, — сказал Гунтер монаху. — С Дугалом из Мак-Лаудов.

— С Дугалом? — почесал в загривке святый отче. — С тем старым Дугалом, который четыре года тому спьяну утонул в Клайде, погнавшись за сбежавшей овцой? Или с другим? Вы скажите, тартан он какой носил? Сине-зелёный с красной и жёлтой нитью или чёрно-жёлтый?

— Чёрно-жёлтый, — утвердительно кивнул светлейший барон.

— А-а… — понятливо выдохнул Лабрайд. — Как же. Это Мак-Лауды из Льюиса или Глен-Финнана. Ну, там много разных Дугалов. Например, Дугал по прозвищу Волчий Хвост, тот, что голыми руками придушил вожака волчьей стаи, резавшей овец.

— Голыми руками? — фыркнул сэр Мишель.

— Люди рассказывают, — пожал плечами монах. — Может, и не голыми. Есть ещё Дугал, сын Керра, сына Грегора — этот славен тем, что забрался без всяких верёвок на отвесную гору Кован-на-Кеннент … Знаете эту легенду? Кто поднимется на вершину, обязательно станет королём Шотландии. Это Мерлин предрёк лет шестьсот назад.

— И как оно? — поинтересовался Гунтер.

— Да обязательно стал бы… Уж простите за языческие суеверия, но на предсказания Мерлина есть основания надеяться. Только вот незадача — когда спускался, на радостях сверзился и хребет сломал. Какой из него король с переломанным хребтом?

— Точно, что никакой, — снисходительно согласился германец, откровенно забавлявшийся простодушными рассказами отца Лабрайда. — Нет, я имею в виду другого Дугала. Он из Глен-Финнана, это я помню. Высоченный, здоровый, как фландрский конь, лет, наверное, двадцать семь — двадцать восемь. Он недавно возглавлял охрану канцлера де Лоншана, которого удавили в конце августа.

— Лоншана удавили? — несказанно поразился монах. — Вот новости!

Гунтер понял, что сболтнул лишнего. Элеонора категорически запретила распространяться об истории с безвременной кончиной мэтра де Лоншана.

— Ну… Так говорят, — пробормотал германец, получая одновременно от сэра Мишеля чувствительный толчок локтем под рёбра.

— Раз говорят, значит, правда, — философски заключил отец Лабрайд и, сбросив капюшон, взъерошил светлые стриженные волосы. Макушку святого пастыря украшала непременная, пускай и не особо тщательно выбритая, тонзура. — Дела… А про вашего Дугала мне немного известно, если это тот самый. Описываете вроде похоже. Я ещё мальчишкой был, послушником в монастыре святого Андрея Первозванного. Тогда — лет десять назад это было — случился у нас мятеж против наместников Старого Гарри. Слишком много власти себе забрали… Наш король вассальную присягу-то принёс, но никак не полагал, что понаедут сассенахские бароны да начнут свои порядки наводить. В горах, само собой, началась смута. Я точно не помню, если интересно — вон у Крыса спросите. Он бард, всё знает. Крыс, а ну иди сюда!

Перебросив свой многострунный инструмент кому-то другому, Коннахар по прозвищу Крыс вразвалочку подошёл. Сколько лет — на вид так сразу не определишь. Можно дать и двадцать, и двадцать семь. Глаза большие, черты лица крупные, волосы, как у всех, длиннющие и в косички заплетены. Гунтер подумал, что, будь у него под рукой фотографический аппарат, можно было бы сделать снимок и отослать в редакцию энциклопедических словарей, с подписью: «Типичный шотландец». Только вот рост не очень высокий, да это Крыса отнюдь не портит.

— Ответь-ка, сын мой, — пробасил отец Лабрайд, — ведомо ли тебе про Дугала из Лаудов, родом из Глен-Финнана? Того, который десять или девять лет тому участвовал в войне против Старого Гарри?

— Фью! — развёл руками Крыс. — Дугал, сын Кодкелдена? Так его повесили в Ньюкасле вместе с двумя сородичами! Сейты их в мятеже и обвинили, как зачинщиков. Хотя до меня доходили слухи, что вроде Дугал сбежал из-под виселицы и с тех пор живёт на континенте, однако этого точно никто не знает. А что, разве кто его видел?

— Да вот… — монах кивнул на Гунтера. — Говорит, встречались недавно.

— Скажу я вам, барон Мелвих, — проникновенно заглянул в глаза германцу Крыс, положив руку на плечо Гунтеру, — люди всякое видят. Вот Ллердан, только не ихний Ллердан, а наш Ллердан, намедни оля перебрал, так Местер Стурворма, сиречь змеюку морскую, узрел, к берегу подплывшую на предмет соития с другой змеюкой.

— И как? — ледяным тоном вопросил слушавший беседу Фармер. — Как оно, соитие?

— Ллердан считает, змеёныши обеспечены, — вздохнул Крыс. — Ежели серьёзно говорить, то про Дугала из Глен-Финнана всякие россказни ходят и я никаким не верю. Он ещё по молодости лет совсем сумасшедшим был, так что ещё раз привидится — либо меньше оля пейте, либо держитесь от него подальше. Пойду я, сетиг заждалась.

— Жена, в смысле, — перевёл непонятное слово отец Лабрайд, плеснув себе в кружку не меньше полугаллона оля. — Добавлю к тому, добрейший господин барон земель Мелвиха. Мы ж не совсем дикари, новости доходят, особливо до монастырей. Когда наш благодетель, сэр Уильям де Лоншан, снял с Шотландии вассальную присягу королю сейтов, прошёл слух, будто человек из Мак-Лаудов гвардию у нас для канцлера набирает. Больно подходит сей человек под ваши описания… Тёмная история, сударь. Шотландца где только не встретишь. Слышали, как лет сто назад, после появления Вильгельма Завоевателя на Островах, многие мои соотечественники, да и ирландцы тоже, рванули аж в Византию, послужить базилевсам? С тех пор их потомки живут у ромеев, в Константинополе. Вы не смейтесь, история самая настоящая. Только вот шотландско-ирландскую гвардию греческий император разогнал быстро, наняв то ли русов, то ли подданных короля Грузинского, есть такая страна на востоке… Наши слишком много пили и буянили.

«Воображаю, как это замечательно выглядело, — подумал Гунтер. — Лихая шотландская орда при дворе утонченнейших византийских базилевсов. И это действительно не легенда, я ещё по лекциям истории Средневековья в Кёльне помню об эмиграции кельтов в Византию».

Про гостей постепенно забыли — они люди вольные, могут пить, могут танцевать. Хотят поговорить — пожалуйста, но разве можно надоедать дворянам с континента своим вниманием? Этого шотландцы допустить не могли. Очутившийся в напрочь чужеродной обстановке сэр Мишель величественно куксился, скучал и откровенно напивался. Более привычный к самому разному обществу Гунтер болтал с отцом Лабрайдом, в бездонное брюхо которого вылилось не меньше пяти литров жутчайшей смеси крепкого оля, белого, красного и розового вина, а также каких-то крепких настоек на травах. Святый отче полностью оправдывал литературную репутацию монаха-пропойцы. Пьёт без меры, однако почти не пьянеет, не забывая в то же время о пастве — то даст увесистого подзатыльника богохульнику, то скажет веское слово в споре, то разнимет начинающуюся драку, причём весьма своеобразно: надавав по крепким горским челюстям и правым, и виноватым. Отца Лабрайда уважали, несмотря на достаточно молодой возраст — во-первых, только он, кроме принца Эдварда и нескольких его приближённых, владел грамотой, во-вторых, был священником, и, что немаловажно, вызывал благоговейное почтение медвежьей силушкой.

— Не нравится мне всё это, — проворчал монах будто бы в пустоту. Лабрайд только что вскакивал, растащить спьяну собравшихся подраться обоих Ллерданов — и калланморского, и из клана Иннесов.