Голова жеребца

Голова жеребца

Повесть.

Перевод с алтайского А. Кузнецова

Заговор

Думал ли когда-нибудь Кепеш, что он, о котором люди и слов-то других не находят, кроме как «никчемный Кепеш», или «ломаного гроша за него не дашь», очутится в этой просторной, как поляна, восьмистворчатой юрте. Что нога его переступит этот священный порог, и он в своих протертых до дыр овчинных штанах усядется прямо на белую кошму, а перед ним поставят блюдо, полное мяса, и два сияющих самовара — один с хмельной аракой, другой с крепко заваренным настоящим индийским чаем. Снилось ли когда-нибудь Кепешу, что хозяин юрты, прозванный Большим человеком, будет сам потчевать его от вечерней зари до полуночи и вести с ним степенную мужскую беседу?

Эй! Уснула… — проворчал Йугуш в сторону жены, сидевшей на своей половине у очага и не обронившей до сих пор ни слова. Кепеш видит, как в полудремоте вздрогнула Яна, жена Йугуша, и стала торопливо бросать в огонь щепки — пламя взметнулось, золотые искры парчовыми нитями потянулись кверху, юрта вся осветилась, в ней сделалось еще просторней. Удивляется Кепеш, сколько здесь разных вещей — не умещается это богатство под сводами юрты: громоздятся кругом, как неприступные скалы, сверкая начищенными металлическими стенками, сундуки, дорогой ковер протянулся на две створки, на рогах сохатого висит трехлинейка, а рядом — сабля с узорчатой рукоятью. Все здесь радует глаз… Хотя если человек местный да еще любит гостить, то он сразу заметил бы, что эти вещи раньше стояли в других юртах. Да и сама юрта не так давно принадлежала баю Шыйты.

Хозяин сидит напротив Кепеша. Его белое лицо — поднос с красноватым шрамом, пересекающим левую щеку (щека отвисла слегка от этого шрама, лицо чуть перекосилось), — благодушно. Не приведи бог, чтобы шрам задвигался на щеке Йугуша! Горе тому, кто потревожит покой этого шрама!.. Но сейчас Йугуш улыбается, белым платком вытирает вспотевшую бритую макушку. Синие глаза под нависшими серыми бровями не сверлят собеседника, не сверкают гневно, смотрят приветливо. Мирное лицо, но такое красноречивое, что, если даже один раз его увидишь, — не забудешь на всю жизнь. Йугуш в шубе из легких ягнячьих шкур, шуба отделана синей парчой и мехом выдры. Из-под широкого подола сверкают носки хромовых красных сапог, с изнанки зеленых, как альпийский луг. Огромен Йугуш, как пень старой лиственницы. Но Большим человеком его зовут все-таки потому, что должность у него не маленькая — заведующий конефермой колхоза, секретарь партячейки.

Кепеш рядом с хозяином юрты — ну, вылитый Тастаракай[1]. Маленькая, как у овечки, головка то пугливо прячется в полинявшем лисьем воротнике, то высовывается оттуда, как из норы. Яйцо — не больше ладони, испещрено оспинами, будто та доска, на которую для просушки прибивают сусличьи шкуры. Только глаза Кепеша, темные, конские, то вспыхнут огнем, то погаснут. И сидит он неспокойно: подергивает худыми плечами, а руки, в мозолях от поводьев, по привычке то и дело тянутся за спину, будто поправляют винтовку. Винтовки сейчас на шубе нет — только черный след от ремней, крест-накрест, хотя табунщику нельзя без винтовки.

Наелся Кепеш до отвала. Вот уже полмесяца не вынимал он ножа из ножен, чтобы резать мясо, а тут подали свежего стригунка — чуть палец себе не откусил. Разморило его, покраснели даже кончики ушей. Но глаза сытыми не бывают — Кепеш то и дело отправляет в рот новый кусок.

Кепеш поначалу чувствовал себя неловко. Большой человек просто так к себе не пригласит. Таких, как Кепеш, он не то что в юрту к себе не пускает, мимо изгороди не даст пройти. Но когда подали мясо, Кепеш сразу же забыл о своих страхах. Помнил только одно: если так радушно пригласили тебя, надо хозяина как можно больше развлекать болтовней, шутками-прибаутками. Понравятся выдумки — пригласит еще раз, устроит такой же пир. Хозяин предупредил, чтобы Кепеш громко не говорил и не смеялся — услышат люди, подумают — гуляет Йугуш. Но сам же и нарушил это предупреждение — так хохотал от кепешевских побасенок, что выбегал два раза на улицу. Ох и смешил же Кепеш Большого человека, Йугуш ему говорит: «Ну, ты гость, тебе первому и лезть за мясом». Кепеш ему, не задумываясь: «Что вы! Если я залезу на поднос, где же вы поместитесь?»… — «Почему мало ешь?» — спрашивает хозяин. «Как же много есть, — отзывается Кепеш, — дома жена тяжелая ходит, а я наемся жирного, — куда же мне силы тогда девать?!» Хозяин так захохотал, что поперхнулся, чай брызнул из ноздрей. А Кепеш рад-радехонек, басен у него полная сума.

— Есть у меня дружок. В колхозе, что за перевалом, живет. Кержак[2] он. Привозит мне картошку, табак, а я ему за это шерсть, шкуры. Года два назад это было — приезжает. Волочет в избу что-то тяжелое — кряхтит. Обрадовался я — что это он привез? Сели чаевать. Он и говорит: «В аймак ездил. Чушку продал, голову не взяли. Оставлю я тебе эту голову — мне за перевал ехать, пусть лошади будет легче. Ребятня-то твоя, поди, и сгрызет ее». А нам-то что, мы и дерево можем сгрызть, если оно, конечно, не сухое… Хотя свинью и скотиной-то не назовешь, но, думаю, едят же ее люди. Дело к вечеру. Жена, смотрю, сама бежит за водой. Выволок я ту голову на улицу, разрубил пополам, принес, положил в казан. Часик прошел, вытащили. Во сколько еды! Окружили мы ее, окаянную, — все девять ртов. Первым я, конечно, пробую кусочек. Что такое? В нос такой вонью шибает… Все же до рта донес. Твердый кусок, как камень. Зажмурился, потом открыл глаза, а голова на меня уставилась да как хрюкнет!

Йугуш на этот раз почему-то не смеялся.

— Э, парень, свиная, говоришь, голова? Да? — спросил он, будто очнувшись.

— Да, да, свинья… Нет, нет, не подумайте… Я же сказал — дружок привез…

— Нет, я не о том. Голова, говоришь. Голова… А если того племенного быка? — Нет, нет… жеребца… Слушай, парень, завтра ночью ты отрежешь голову жеребцу Комолу, которого мы получили из госконюшни, — сказал Йугуш, не изменив голоса, все так же спокойно, будто продолжая ту же, вежливую, ни к чему не обязывающую беседу.

— Что, что!.. Что вы сказали?

— Запоминай, парень: отрежешь жеребцу голову и завтра же, еще до рассвета, отнесешь ее в юрту Байюрека и положишь в арчымак[3]. Где висит у него арчымак, знаешь?.. Все понял?

— Что? Что?.. Ничего не понял!

— Что тут еще понимать! Да и зачем тебе все понимать. Делай, что говорят!

— Э-э… господи… что вы такое сказали?

— Что слышал, то и сказал… Ты что, человеческого языка не понимаешь? Кукупаш тебе поможет. Он сейчас там — с табуном. Главное — успеть до рассвета. Утром приедет прокурор, в юрте Байюрека он найдет голову жеребца… Если ее там не будет, ты сам, связанный, будешь лежать у Прокуроровых ног… Понял?

— Кудай, кудай, помилуйте меня… Бог слышит — никому не скажу, что вы мне поведали. Рабом буду вашим, собакой, и дети мои… только…

— Ну, не хнычь. Иди. Кончен разговор. И не бойся. Пока я на своем месте, будешь как у Христа за пазухой. Ты ведь меня знаешь. А Байюрек, тот — так себе. Щенок… Чесоточный козел хочет вожаком стада стать… А я таких, как он, могу двух съесть, и то сыт не буду. Все. Ступай, парень. Спать пора… Эй, женщина, приготовь кровать! — крикнул Йугуш, уже зевая.

Кепеш не может подняться. Чувствует себя зайцем, попавшим в петлю. Ничего не соображает, в ушах шумит, в голове гудит, будто кто стукнул его. Сердце бьется высоко, у самого горла. И верно — петля крепкая, не оборвать ее. Ничего не поделаешь.

— Что сидишь? Может, решил с моей женой переспать?

Встал Кепеш. Дрожит как осиновый лист. Вышел из юрты. Ущипнул себя — не сон ли это? Нет, не сон… Что же делать?

— Э-эй, народ! Что за безобразие! Завтра на работу чуть свет, а вы расшумелись! — вдруг раздался за его спиной окрик Йугуша. Кепеш похолодел от страха. Но, оказывается, заведующий конефермой кричал на певцов, певших где-то рядом на свадьбе. Песня оборвалась, тихо переговариваясь, люди начали расходиться по домам. Деревня замерла…

Байюрек

Байюрек вышел из юрты подышать свежим воздухом. Ночь так хороша, что он, Байюрек, просидевший весь вечер в душной избе за чтением, сразу же взбодрился. Прошло два года с того момента, как он принял для себя решение во что бы то ни стало одолеть «Капитал». Что это были за годы! Некоторые страницы Байюрек читал по восемь — десять раз, пока доходил до него окончательный их смысл. Так и привык он читать «Капитал», преодолевая его главы, как высокие горные перевалы. И вот теперь одолевает последний — четвертый том. А читать эту книгу, оказывается, стоит, ведь «Капитал» всю человеческую жизнь по-новому освещает, и замечает Байюрек, что он сам становится совсем другим человеком.

Ночь стоит прекрасная. С круглого месяца, будто из переполненного вымени, бьет белый молочный свет, наполняет долину, льется через край. Звезды на небе редкие, но большие, с золотистыми усами, усы горят, потрескивают. Горы в синей дымке сказочно красивы: те, что под месяцем, — темно-синие, подошвы их затемнены тенями от своих же вершин; те, что на севере, посвечиваются дальним светом, и так отчетливо прочерчены их контуры, что видны на гребнях лохматые силуэты деревьев.

Что за ночь! Да еще песня. Хорошо поют на свадьбе. «Износилась синяя парча, пришлось надеть синий чекмень. Любимая ушла от меня, одинок остался в синем поле».

Запевала, чувствуется, вложил все сердце в эти слова. Подпевают несколько звонких голосов. Грустная песня плавно струится.

Певцы трезвые — свадьба без араки. Байюрек жадно слушает. Редко сейчас услышишь песню, вот и кажется она еще прекрасней. Раньше Байюрек и сам любил петь, грудь так и звенела, горы, тайга звонким эхом так и отзывались на его голос, чистый, как у кукушки. Теперь уже не поет — нельзя, должность у него высокая (председатель сельсовета), потом люди засмеют.

«Износилась белая парча, пришлось надеть белый чекмень. Милая ушла от меня, одинок остался в белом поле…»

Песня льется и льется, звенит в тишине, как голос птички в бескрайнем небе. Дрожит от радости сердце Байюрека.

Спит село. Как путник, что нашел себе случайный ночлег в поле или при дороге, так и эти избешки рассыпались где придется по долине. Дремлют избы, срубленные торопливой рукой, без крыш пока, — а пора бы поскорее печи в избах затопить. Насторожились островерхие аилы. Вокруг аилов нет ни изгороди, ни улиц, ни огородов. По принятому обычаю большинство жителей поставили избы дверями к солнцу, а теперь оказалось, что лучше было бы их ставить к свету окнами. Аилы старые, прокоптившиеся, а избы новые, смолой пахнут, стены лоснятся под лунным светом. Но аилов раза в два-три больше, чем изб. Поэтому в одной маленькой избенке зимовали три, а то и четыре семьи. Но лето только началось, и к осени многие срубят себе новые избы.

В самой середине села белеют два длинных ряда скотных дворов. На глазах народа их поставили нарочно, чтобы обезопасить скот от налетов баев и кулаков. Один скотный двор построен, в нем зимовали коровы, другой — конюшня — будет готов к осени.

Село начало отстраиваться три года назад, сюда народ съехался в тридцатом году, чтобы организовать совместное житье. Стоит село в поле, гладком как стол. Поле ровное и чистое, не избито скотинкой, не завалено навозом. Прежде на этой пустоши устраивались скачки. Байюрек хорошо знал эти места, проезжая их, всегда торопился — если застанет тебя здесь вечер, да еще ветер начнет лизать долину, сразу окоченеешь, даже летом. Не дай бог застрять здесь на ночь — не то что дров, колышка не найдешь лошадь привязать. А теперь ничего — живет народ, даже свадьбы справляют, сегодня поженились Кырлу — плотник и Кылгыр — чабанка. Работящие молодые люди, оба комсомольцы, оба передовики. Жизнь такая, что многие не стали справлять свадьбы, а эти захотели так — вытребовали в колхозе барана и мешок ячменя, чтобы столочь коче[4].

Не затихает песня на свадебной гулянке, вот она стала еще печальней.

«Когда вырастает дерево из земли, затоптанной копытами? Когда же станет большим народ, скошенный, как трава?»

Печальная песня, это уже не голос птицы, кажется, горы и долина поют.

— Э-эй, народ! Что за безобразие! Завтра на работу чуть свет, а вы расшумелись! — раздался окрик Йугуша.

Байюрек стиснул зубы. Не дает никому покоя Йугуш. Сколько можно терпеть?.. Два человека заарканили село за тонкую шею, куда хотят, туда и тянут. Эти двое — Йугуш и председатель колхоза Сарбан. Что делать? Жизнь и так нелегка: люди устали от войны, от голода, от переездов с места на место, у многих ожесточились сердца, пора бы направить жизнь в колею. Надо терпеливо помогать людям. Три года, как создан колхоз, — впереди много лет борьбы и работы… «Хватит ли сил?..»

Байюрек молод и здоров, ему двадцать три года. В 1926 году вступил в комсомол, еще через три года стал коммунистом. «Грамотный, владею русским языком», — когда-то впервые он писал в анкете и, нисколько не похваляясь, стал гордиться этим. Многое испытал Байюрек, пока получил право вывести дорогие для него слова на бумаге.

Когда открыли первую в аймаке[5] школу, годы у Байюрека были уже не ученические. А люди считали, что если он «секретарь», то, естественно, должен быть грамотным. Мучился Байюрек целый год. Служебные бумаги различал по цвету и размеру. Ордер на арест Керексибеса — синий; налоговое обложение кулака Сары — желтое; а вот та, что с круглой печатью, поступила из аймака, и написано на ней о том, что школьный учитель обязан быть обеспечен дровами; речь Ленина о комсомоле — вон в той маленькой книжке.

Так и различал Байюрек свои бумаги, как лошадей табунщик Орой, — тот умел считать только до десяти, но пас двести лошадей и ни одной никогда не потерял — знал каждую по масти. Но со временем бумаг стало приходить все больше и больше, а сами они стали длиннее и длиннее, и хотя Байюрек не перепутал ни одной из них, запоминать их по «мастям» и размерам становилось все труднее, к тому же его стал посещать страх, что он пустит в ход не ту бумагу и опозорит себя перед народом. Сколько можно мучиться — и Байюрек стал по ночам ходить к учителю учиться грамоте. Через месяц научился писать и читать. Днем скажет: еду выслеживать шайку, а сам спускается в лог Кара-Арка: там у него была свалена лиственница, сдирает с нее Байюрек кору — вот вам и бумага, а карандашей сколько угодно — пули свинцовые. Серкенек, один из шайки, после того как его задержали, рассказывал, что несколько раз собирался застрелить в том логу Байюрека, но рука так и не поднялась — человек пишет, мудрствует а, кто знает, может быть, беседует с самим всевышним.

Если сказать одним словам, то мысли у Байюрека сейчас заодно с мужиком по имени Сыйт. В прошлом году тот был на совещании передовиков, далеко, в самом Барнауле. Кончилось совещание, пришел Сыйт на вокзал и сел в первый проходивший мимо поезд. Решил, видно, что все поезда ездят только в одну сторону — домой, в родной Бийск. Тронулся поезд, долго ехал, потом остановился. Оказывается — Омск. Плюнул Сыйт с досады, пересел на другой поезд. Загромыхали вагоны. Опять остановка. Что за город? Кемерово! Пересел еще раз и приехал в Иркутск. Что ж, пришлось снова сделать пересадку. Застучал по рельсам вагон. Слез Сыйт на последней станции и сразу понял, что это не Бийск, — лежал перед ним океан, а город назывался Владивосток. Занесло на край света. Пришлось там и зимовать, не было сил возвращаться — совсем отощал. Наступила весна, и один татарин, ехавший в Казань, довез его до Новосибирска. На станции татарин подвел его к одной паре рельсов и говорит: «Вот по этим попадешь домой». Сыйт не стал раздумывать, зашагал по шпалам. Шел долго, не помнит, сколько дней шел. Догонит его поезд, — он в сторону. «На поезда лучше не садиться — решил Сыйт, — не возят куда следует». Однажды чуть беда не приключилась. Ночевал под березой, во сне вдруг кто-то стал его душить. Огромной силы человек навалился ему на грудь. Сыйт почти задохнулся, но все-таки, сумел оттолкнуть того, вскочил на ноги и побежал что есть сил. Бежал, бежал, а когда выбился из сил, понял, что натворил: беда! Потерял дорогу. Где она, в какой стороне?.. Туда-сюда, нет дороги… Упал в траву. Взмолился богу Кудаю, стал звать на помощь духов предков… На второй день вышел к тем рельсам. Опять задача: куда идти — направо или налево?.. Долго иль коротко, но все-таки добрался Сыйт до Бийска, вошел в здание вокзала и увидел там чернобородого румяного кержака Мефодия из соседнего села. Заплакал Сыйт от радости. Плакал как дитя. Мефодий посадил его в свою телегу и привез к себе. Но Сыйт даже не заглянул в дом друга — бегом через перевал, домой. На следующий день всех своих детей погнал в школу. «Не знающий грамоты и языка — слеп и глух» — такая у него теперь любимая присказка.

Русскому языку Байюрек учился в другом аймаке, в Уймони — селе, где вперемежку жили алтайцы и русские. Байюрека райком партии направил туда секретарем комячейки. Если подумать хорошо, послали, видно, не столько из-за того, что энергии и смелости ему не занимать, а потому, что хотели уберечь его. После зверского убийства кулаками Тектира Калыпова, его друга, Байюрек решил мстить, а зная его горячий характер, в райкоме решили — напорется парень зря на вражескую пулю… В таежном селе работать было тоже нелегко. Кержаки-кулаки ненавидели его, смеялись над рваной шубой, в глаза звали «инородцем». Но Байюрека им не удалось запугать, за дело он взялся хорошо. Так учился Байюрек, что через месяц понимал все, что ему говорили по-русски, и твердо произносил все революционные слова. Окрепла и там Советская власть, организовался колхоз, и Байюрек в его создании сыграл не последнюю роль. Теперь тот колхоз возглавляет Кежик, учивший Байюрека русскому языку.

Смотрит Байюрек — идет кто-то в темноте прямо на него. В селе нет ни улиц, ни оград, каждый может ходить под чужими окнами и дверьми. Байюрек легонько кашлянул, чтобы прохожий не испугался от неожиданности. Спросил:

— Кто здесь?

Все-таки испугался тот.

— А… уй… уй… уй…

— Это я сижу, — успокоил Байюрек человека, узнавая Кепеша. — Откуда вы так поздно?

— Оттуда… со свадьбы.

— А-а, — протянул Байюрек.

И Кепеш ушел. По походке видно было, что очень испугался.

Ушел, оставив за собой запах араки и свежесваренной конины.

«Неужели со свадьбы идет? — подумал Байюрек. — Нет, только не со свадьбы. Не было там араки днем, нет и сейчас, на гулянке. Там зарезали барана, а от него кониной несет. С Йугушем, что ли, пил?.. Едва ли. Йугуш его и близко к себе не подпустит… Но если пил, значит, идет от Йугуша или Сарбана… Зачем им угощать его? Зачем им Кепеш? Что они затеяли? Грязное что-нибудь?.. Что ни говори, сложная она штука — жизнь. Пойди разберись… Вот Кепеш… Какой он человек? Что держит в мыслях? Кажется, уж до последней косточки знаешь своих односельчан… А ведь нет… До конца и не узнать их… Кепеш, кажется, простой мужик, все балагурит, говорит со мной запросто… А потом возьмет и… Эх, хочешь с волками схватиться, а такую овцу, как Кепеш, и то раскусить не можешь…»

В прошлую весну из аймака пришло письмо: «В селе Як-Ялан — от тебя один перевал — потерялась белая лошадь. Есть подозрение, что дело рук парней из твоего колхоза…» Байюрек заподозрил Кепеша. Не откладывая дела, направился к нему. Похоже, не ошибся: с улицы было видно, как ярко пылает в юрте очаг, пахнет вареной кониной. Вошел: на очаге клокочет большой черный казан, а вокруг вся семья Кепеша — девятеро.

— Откуда у вас мясо? — спросил Байюрек, сглотнув слюну.

— Да… вот оттуда… пахарям отдали старую лошадь… Паек…

— И так много мяса?

— Если б мало было, я и не взял бы, есть — так всем.

— А ну дайте кусочек попробовать.

— Совесть имей, гость ночной, — заворчала жена Кепеша. — Заявляется ночью, да еще в казан нос сует.

Байюрек ничего ей не ответил, схватил поварешку, помешал в казане, смотрит — одни мослы, а мяса крохи. Вытащил ломтик, откусил — твердый, от старой лошади. Пахари же закололи стригунка. Байюреку сообщили — закололи, освежевали, досталось каждому по килограмму мяса. Ребра взял себе Йугуш, сложил в мешок и приторочил к седлу, а мослы и потроха пахари сварили и съели там же, на месте.

— Ну, Кепеш, признавайтесь — это мясо от белой лошади, что вы украли за перевалом.

— Что? Что ты говоришь?

— Где остальное мясо? Куда девали?

— Да вот там спрятал, — вдруг признался Кепеш. — Вот там, — и направился к выходу.

Шли через поле, глубоко увязая в земле. Вышли на противоположный край поля. Постояли.

— Что за напасть. Забыл… Не здесь… Вот там все-таки…

Опять пошли молча, с трудом передвигая от налипших комьев ноги. Вдруг Кепеш сел на корточки, захныкал:

— Э-э, председатель, зачем ты ночью гоняешь меня по полю? Что я тебе такого сделал? Подумай о детях моих.

— Кто вас гоняет? Вы сами решили показать мне место, где спрятали мясо.

— Какое мясо?

— Мясо белой лошади.

— Какой лошади?

— Вы бросьте со мной шутки шутить!

— Нет, это ты, парень, брось меня разыгрывать! — Какое тебе нужно мясо от меня? Какая еще белая лошадь? Зачем честного человека гоняешь ночью по полю?

— Ну, ну, поосторожнее! Сам же варил мясо дома.

— Где-где? Да там целый год не было мяса… ни мяса, ни молока. Как бы ты, парень, не того… Ведь на твоей работе запросто можно свихнуться! Может, тебе приснилась белая лошадь?

— Ах, так! Возвращайтесь в юрту. Я покажу вам это мясо.

— Ну что же, пойдем. Откуда там быть мясу? Я бы не прочь, конечно… эх, попробовать бы кусочек… Но где взять мясо-то? Слушай, парень, твой дядя, Экпин, кажется, выкидывал всякие штучки. Как бы и ты не начал этим заниматься…

Вернулись… В юрте огня нет, зола холодная, а мясом, и не пахнет. Семь ребятишек крепко спят, только храп стоит. Казан валяется у двери, выглядит он так, будто в нем не только сегодня ничего не варили, но и вообще год на очаге не стоял.

— Где это ты шатается до рассвета? — зевнула Кепешова жена. — Где тебя черти носят?

— Да вот этот начальник все гонял…

— Что ему надо?

— Откуда мне знать. Говорит, лошадь заколол. Интересуется, куда я мясо девал.

— Мясо? Где оно?! Так что же ты его ребятишкам не принес?!.

— Да что я им принесу-то?! Разве я резал лошадь?

— Что ему надо тогда? Зачем он тебя гоняет?..

Так и ушел Байюрек ни с чем. Днем еще раз осмотрел юрту Кепеша, сухой кости не нашел. Но все же послал Кепеша в аймак к прокурору. Вскоре вернулся Кепеш. Пришел в сельсовет, вынул из-за пазухи бумагу, сунул прямо под нос Байюреку:

— Вот что здесь написано; не черни честного человека… Понял?

И ушел.

На этом история белой лошади не кончается. Болтун Кепеш стал хвастаться перед односельчанами, что на самом деле зарезал белую лошадь, что Байюрек произвел у него обыск, а он водил Байюрека всю ночь вокруг пня и так закрутил ему мозги, что тот имени своей жены не мог вспомнить. Молва эта быстро нашла себе простор и, конечно же, дошла до хозяина белой лошади. Тот прискакал из-за перевала к юрте Кепеша и угнал, стегая что есть силы, его единственную мышастую корову — кормилицу девяти ртов, да еще пригрозил — пусть благодарит бога, что не завел дело в суде. Старая Мондур, которую встретил хозяин белой лошади, передала те угрозы Кепешу. Тот пришел к Байюреку и повинился, что хотя белую лошадь он не крал, но получил мослы ее от Йугуша и Сарбана, получил за то, что привез им дрова. Байюреку и теперь становится жалко Кепеша, как вспомнит его виноватый вид. Не зря на Алтае говорят: длинный язык по своей голове бьет…