Свадебный бунт

Теперь Носовъ, медленно выйдя изъ Кремля въ слободу, разсуждалъ про себя.

— Воевода! Судья! Всякихъ дѣлъ рѣшитель! Главный начальникъ надъ всякой живой тварью на тысячу верстъ! А что у человѣка на умѣ? Птицы да спанье! Добрый человѣкъ, слова нѣтъ, но малоумный, лѣнивый. Его не только никакой купецъ въ приказчики къ себѣ не взялъ бы, даже рыбакъ въ подручники не возьмемъ. Развѣ ему только поручить лодки да челноки конопатить да смолить, или ямы для просола рыбы копать. А онъ судья, царскій воевода. Что же это такое? Какъ это уразумѣть? Опять и самъ царь все пуще дурачествуетъ, басурманится: столицу, вишь, изъ православной земли къ чуховцамъ перетащить хочетъ. Что же, развѣ онъ весь Кремль, всѣ святые соборы потащитъ на подводахъ? День деньской, сказываютъ, пьянствуетъ, дерется, жену прогналъ, хоть и царица, въ монастырь заперъ, а себѣ нѣмку подыскалъ. Царь онъ русскій!? Какъ опять это уразумѣть? А этотъ Александра Меньшиковъ, сильный человѣкъ, первый совѣтникъ и заправитель царскій, изъ простыхъ же людей, да не изъ такихъ, какъ я, а похуже. Вотъ тутъ и разсуди. Да и самое дѣленіе это людское чудно. Тутъ бояре, а тамъ мѣщане, или подлый народъ. Тутъ тебѣ русскій человѣкъ, а тамъ киргизъ, индѣецъ. Что тутъ поймешь? Иной разъ бываетъ какъ будто свѣтло въ головѣ, будто что-то уразумѣлъ, а инъ бываетъ — заволокетъ разумъ тьма тьмущая. И все это раскидываніе твое мыслями вдругъ лютымъ грѣхомъ тебѣ обернется. А какой же грѣхъ? Повиненъ ли я, что мысли мои — волчьи мысли, и какъ волки въ головѣ рыщутъ. Вотъ хоть бы это. Я понимаю, что есть на свѣтѣ русскій православный народъ и есть, къ примѣру, персидскій народъ съ своимъ царемъ и съ своимъ Богомъ. Но они у персида, и царь, и Богъ, какъ бы не настоящіе, а самодѣльные. Обманъ и соблазнъ только. А вотъ этихъ своихъ русскихъ приключеній не могу осилить. Хоть бы воевода нашъ, разныя власти царскія, наши правители? Глупцы или пьяницы, или кровопійцы. Одни сони непробудные, а другіе съ живого и съ мертваго люты кожу драть, малаго ребенка — и того не пожалѣютъ. Что же это, не грѣхъ? что же это законъ? Но какому же закону — по человѣческому, или по Божьему, или по иному какому? Ничего вотъ тутъ я и не уразумѣю. Какъ же такимъ властямъ да будто указываетъ Господь праведный повиноваться? Не вѣрю…

И Носовъ нѣсколько разъ тяжело вздохнулъ.

— Эхъ, было бы можно, — произнесъ онъ вслухъ: — сейчасъ бы я всѣ эти мысли бросилъ. Попадись мнѣ умный человѣкъ, поясни онъ все, докажи мнѣ толково, что я какъ дурень съ писаной торбой вожусь, — все брошу, начну хоть рыбой торговать, что ли. А то нѣтъ во всей Астрахани ни единаго умницы. Никто еще меня не осилилъ и не переспорилъ, и не уговорилъ. Вотъ вотъ бы Колосъ или отецъ Василій, — люди неглупые, а начнешь съ ними толковать, — вмѣсто того, чтобы усовѣстить тебя, они только слушаютъ да поддакиваютъ. Ну, стало, правда на моей сторонѣ. А повстрѣчай я человѣка, который меня заговорилъ бы, меня осилилъ, пояснилъ бы мнѣ, что я балуюсь, озорничаю. Вотъ, ей-Богу, все брошу, начну бѣлужиной, аль икрой торговать. А то затянусь тогда въ петлѣ на чердакѣ. Это то, пожалуй, вѣрнѣе, да по мнѣ и лучше, чѣмъ въ торгаши лѣзть.

И, помолчавъ, Носовъ произнесъ раздражительно:

— Да, въ петлю куда лучше. Такому человѣку, какимъ я уродился, рыбы не ловить, земли не пахать, огородовъ не городить. Дай мнѣ иное дѣло въ руки. А коли не хочетъ кривая побаловать, такъ одна дорога — въ петлю, либо въ воду.

И Носовъ, будто озлившись на себя или на свои мысли, быстро зашагалъ по улицѣ.

Почти на каждомъ шагу и русскіе обыватели, и разношерстная татарва, которой была переполнена Астрахань, при встрѣчѣ съ Носовымъ привѣтливо и ласково кланялись ему, нѣкоторые опрашивали его. Но посадскій не отвѣчалъ ни слова и проходилъ, почти не замѣчая встрѣчныхъ и поклоновъ.

Выйдя въ Шипилову слободу, онъ увидалъ невдалекѣ, на другой сторонѣ улицы, свой домъ и остановился. Поглядѣлъ онъ на окна, на крышу, на заборы — и понурился. Все это было имъ продано купцу Зарубину. Это гнѣздо, которое онъ свилъ и въ которомъ думалъ вѣкъ свѣковать, онъ вдругъ рѣшился продать безъ всякой нужды и уѣхать навсегда изъ Астрахани.

А куда? — онъ и самъ еще не рѣшилъ. Въ Москву? Пожалуй. Но зачѣмъ? Въ Кіевъ, въ Казань, во Владиміръ, хоть бы даже въ Сибирь — не все ли равно?

Почему собственно рѣшилъ посадскій уѣзжать, онъ, конечно, зналъ, но жена его почти не знала, а въ городѣ всѣ пріятели и знакомые окончательно не понимали и неудомѣвали, пожимая плечами. Одни усмѣхались насмѣшливо, другіе, пригорюнившись и жалѣя, головой качали.

Одни полагали, что у Носова умъ за разумъ зашелъ, другіе утверждали, что у Носова были темные торговые обороты, что онъ вдругъ прогорѣлъ и, продавши домъ, долженъ по міру итти. — «Отъ стыда онъ и бѣжитъ, — говорили иные:- чтобы на чужой сторонѣ простымъ батракомъ въ чью-нибудь рыболовную ватагу наняться».

Носовъ простоялъ минуты двѣ, глядя на свой домъ, и въ душѣ его будто шевельнулся вопросъ: «Зачѣмъ ты все это творишь? Куда ты, человѣкъ, пойдешь, и не хуже ли будетъ въ чужихъ людяхъ? Что здѣсь въ Астрахани, что тамъ въ Москвѣ или Кіевѣ — вѣдь все же ты будешь тотъ же посадскій человѣкъ, а не бояринъ какой или князь. Борову конемъ, кукушкѣ соловьемъ не бывать. Вѣдь такъ тебѣ, стало быть, на роду написано!»

Но на это разсужденіе тотчасъ же шевельнулся на душѣ посадскаго и отвѣтъ. Онъ вдругъ громко выговорилъ:

— Написано? Кѣмъ? Зачѣмъ? Человѣкъ самъ себя можетъ и соколомъ, и псомъ поставить.

И быстрой, даже сердитой походкой двинулся, чуть не побѣжалъ Носовъ по улицѣ, но не къ воротамъ своего дома, а прочь отъ него… За рогатку, въ поле, размыкать тоску и думы докучливыя.

Пробродивъ болѣе часу за плетнями огородовъ, Носовъ вернулъ въ слободу и, полууныло, полузлобно усмѣхаясь, направился неожиданно для себя самого въ дому одного астраханца, котораго почти ненавидѣлъ. Если это не былъ его злѣйшій врагъ, то былъ, все-таки, человѣкъ, присутствіе котораго Носовъ съ трудомъ выносилъ. Онъ ничего, кромѣ добра и ласки, не видалъ отъ этого человѣка, а иногда при одномъ его имени кулаки Носова злобно сжимались…

— Убилъ бы… думалось ему.

Зачѣмъ же вдругъ теперь угрюмый посадскій двинулся въ гости именно къ этому человѣку? Онъ самъ не зналъ. Будто на зло себѣ самому.

— Пойду… Пускай онъ мнѣ все нутро переворочаетъ своими рѣчами. — бормоталъ себѣ подъ носъ посадскій. Чѣмъ больше я его рѣчи слушаю, тѣмъ больше у меня на душѣ закипаетъ. А чѣмъ больше накипитъ, тѣмъ скорѣе я себя рѣшу, что-либо конечное надумаю… Хоть въ петлю, что-ль?

Этотъ ненавистный человѣкъ для Носова былъ тоже уроженецъ города, богатый и хорошо извѣстный всѣмъ на тысячу верстъ кругомъ посадскій, по имени Кисельниковъ. Этого посадскаго никто не могъ въ чемъ-либо упрекнуть. Онъ былъ безупречной честности, и единственно надъ чѣмъ подшучивали заглазно его пріятели и близкіе — было его честолюбіе относительно дочери, некрасивой и глуповатой. Кисельникову и во снѣ, и наяву мерещилось выдать свою дочь за дворянина и офицера.

И, помимо Носова, всѣ любили и уважали Кисельникова. Одинъ лишь Носовъ всегда бранилъ его первому другу своему, посадскому Колосу.

— И Богу, и сатанѣ заразъ служитъ, и самъ того не вѣдаетъ! — говорилъ про него Носовъ.

Посадскій Кисельниковъ, человѣкъ лѣтъ почти пятидесяти, пользовался наибольшимъ уваженіемъ даже въ средѣ дворянъ Астрахани. Онъ торговалъ почти съ юношества арбузами и дынями, которые закупалъ всюду тысячами, а затѣмъ караванами отправлялъ въ разные далекіе предѣлы и сухимъ путемъ, и на корабляхъ по Каспію. Онъ былъ теперь человѣкъ очень богатый, извѣстный своей торговой честностью и добропорядочностью въ обыденныхъ сношеніяхъ. Вдобавокъ, въ городѣ, гдѣ онъ былъ знаемъ всякому и русскому, и инородцу, его полу шутя, полу серьезно звали законникомъ. Прозвище это «законникъ» не потому было дано Кисельникову, что онъ могъ какъ подъячій хорошо пояснить кому-нибудь «уложенную грамоту», или указы какіе царскіе, или какой «регламентъ», или «наказъ»… Къ законахъ, напротивъ, онъ мало смыслилъ, какъ и всякій другой посадскій или торговый обыватель.

Кисельникова прозвали законникомъ потому, что онъ часто упоминалъ слова: «законъ Божій, законъ людской». Онъ постоянно читалъ всѣмъ нравоученія, какъ себя должно вести праведно и смиренно предъ Богомъ и царемъ. Усовѣщивая или осуждая всякаго человѣка отъ мала до велика, научая законно жить на свѣтѣ, Кисельниковъ, конечно, болѣе или менѣе самъ подавалъ примѣръ подобнаго житія.

Предложеніе, которое сдѣлалъ воевода Носову — усовѣщивать болтуновъ и прекращать глупую молву народную, показалось ему дѣломъ неподходящимъ и непокладнымъ. А Кисельниковъ уже давно и собственной охотой горячо взялся за это дѣло и дѣйствовалъ съ успѣхомъ.

И дома, и въ гостяхъ, и на улицѣ, на базарныхъ площадяхъ, на мѣновыхъ дворахъ и караван-сараяхъ, среди православныхъ и среди инородцевъ, — Кисельниковъ равно являлся проповѣдникомъ-борцомъ и врагомъ всякой «дури», какъ выражался онъ.

Носовъ и Колосъ втайнѣ хоть и не любили, но поневолѣ уважали пожилого Кисельникова.

Для нихъ обоихъ, въ особенности для Носова, была, однако, въ Кисельниковѣ одна совершенно непонятная черта.

Умный Кисельниковъ тупо мирился со всякой новостью, со всякимъ новымъ указомъ изъ столицы и считалъ его законнымъ и умнымъ. Пока какая-нибудь удивительная вѣсть или совершенно несообразная молва бѣгала по улицамъ и базарамъ, Кисельниковъ орудовалъ противъ нея, обзывая ее дурью, глупствомъ. Но затѣмъ, когда черезъ нѣсколько времени оказывалось, что извѣстіе подтверждается, объявлено изъ воеводскаго правленія и молвь сразу стала закономъ, въ силу указа изъ столицы, Кисельниковъ сразу принимался расхваливать новое положеніе и доказывать его разумность и пользу, и даже богоугодность.

Если бы посадскій притворялся, или лгалъ, или былъ глупый отъ природы человѣкъ, то дѣло было бы просто для Носова. Но онъ видѣлъ ясно и зналъ, что Кисельниковъ дѣйствуетъ совершенно искренно, съ чистой совѣстью. И умный Носовъ уразумѣть этой черты въ нравѣ умнаго Кисельникова никакъ не могъ.

Когда еще недавно пронесся слухъ о томъ, что будетъ указъ брить бороды, Кисельниковъ повсюду кричалъ и спорилъ чуть не до слезъ, обзывая антихристами и дьяволами всякаго, кто такую «дурью дурь» разноситъ въ народъ.

— Вспомните, — восклицалъ Кисельниковъ:- не токмо наши бояре, а даже цари русскіе, даже всѣ патріархи, даже угодники святые и апостолы Христовы — и тѣ ходили въ бородахъ. Вспомните, что врага человѣчьяго, дьявола, испоконъ-вѣка изображаютъ съ махонькой бородкой. Ну, статочное ли дѣло, чтобы былъ эдакій указъ съ Москвы. Выдрать, а то и казнить, головы бы слѣдъ отрубить всѣмъ болтунамъ и озорникамъ, которые такую пустоту разносятъ и народъ смущаютъ.

Когда же въ Астрахань явился, наконецъ, съ Москвы указъ о бритьѣ бородъ, Кисельниковъ на цѣлую недѣлю заперся и не показывался изъ дома. Что съ нимъ было, никто не зналъ. Хворалъ онъ, что ли, случайно? По всей вѣроятности, онъ былъ на столько смущенъ, что боялся показаться въ люди. Когда онъ снова появился на улицѣ, то при встрѣчѣ съ знакомыми и пріятелями, въ томъ числѣ и съ Носовымъ, онъ, все таки, началъ защищать новый указъ и доказывать его правоту и разумность, но, однако, дѣлалъ это вздыхая и будто робко. И, быть можетъ, въ первый разъ отъ роду у Кисельникова на совѣсти случился маленькій разладъ. Говорилъ онъ одно, а чувствовалъ, все-таки, иное.

«Борода человѣчья, на подобіе какъ и у святыхъ угодниковъ — да вдругъ бритье ея по царскому велѣнью?!» Это былъ вопросъ, конечно, въ тысячу разъ важнѣе, нежели указъ о какомъ нибудь новомъ налогѣ, новомъ взиманіи какого-нибудь ясака, дани или подати.

Незадолго до появленія этого указа былъ другой о томъ, чтобы привозныхъ татарокъ и татарчатъ не продавать подспудно и тайно, а выводить на базаръ и продавать на народѣ, вписывая ихъ имена предварительно въ особой вѣдомости у воеводы.

Много народу въ Астрахани изъ торговцевъ живымъ товаромъ всполошилось, чуть не взбунтовалось. За сотни лѣтъ привыкли многіе купцы инородческіе и свои вывозить татарокъ, молодыхъ и красивыхъ, или татарчатъ, и продавать, какъ кому и куда имъ вздумается. Такая торговля, обставленная тайной, была не въ примѣръ выгоднѣе. Иногда торговцы наживали очень большія деньги. Продажа на базарѣ воочію у всѣхъ была большой помѣхой. Были такіе зажиточные люди, которые до сихъ поръ постоянно ежегодно скупали за большую цѣну подобный товаръ, когда торгъ шелъ съ глазу на глазъ и все дѣло совершалось втайнѣ. Теперь же выходить на базаръ и покупать товаръ этотъ при всемъ народѣ тѣ же самые люди наотрѣзъ отказывались.

Поэтому указъ надѣлалъ такого шума въ Астрахани, какъ если бы велѣно было у каждаго торговаго человѣка палецъ на рукѣ отрубить.

А между тѣмъ, Кисельниковъ тогда по цѣлымъ днямъ краснорѣчиво оправдывалъ указъ, разъяснялъ все дѣло, зазорность, грѣхъ и неправоту уничтожаемаго обычая. И въ данномъ случаѣ Кисельниковъ чувствовалъ, что совѣсть его, душа его радуются новому указу, что въ немъ поднимается хорошее чувство, которое развязываетъ еще шибче его языкъ.

Второй же пришедшій послѣ этого указъ о брадобритіи произвелъ совсѣмъ не то дѣйствіе на Кисельникова, хотя онъ и началъ снова разглагольствовать, оправдывая царское повелѣніе. Но на душѣ было смутно, на совѣсти было нечисто.

Къ этому-то человѣку направился вдругъ теперь Носовъ. Предполагая отпраздновать продажу дома своего и созвать гостей на прощанье, будто на смѣхъ себѣ и на зло многимъ знакомымъ, Носовъ рѣшилъ итти звать и Кисельникова.

— Озлится, что не слушаю его уговоровъ! Ну, и злися, — думалъ Носовъ, входя во дворъ дома посадскаго.

VI

Вновь пріѣзжій въ городъ молодецъ, побывавшій у воеводы, былъ очень красивый парень, съ чистымъ и добродушнымъ лицомъ, слегка пробивающейся русой бородкой и маленькими усами. На вопросъ, кто онъ, ему было прежде мудрено отвѣчать. Въ городахъ, гдѣ ему приходилось за послѣдніе года останавливаться, его приписывали въ третій разрядъ, подъ рубрикой, «гулящіе, вольные люди». Собственно, по сказу народному, онъ былъ просто шатунъ безписьменный! Парень этотъ былъ москвичъ по рожденію, а по происхожденію — стрѣлецкій сынъ, по имени Степанъ Барчуковъ. Еще не такъ давно, лѣтъ восемь тому назадъ, когда онъ былъ только семнадцатилѣтнимъ юношей, — онъ жилъ на Москвѣ, въ Стрѣлецкой улицѣ, въ большомъ и свѣтломъ деревянномъ домѣ, среди большой зажиточной семьи. Отецъ его былъ стрѣлецкимъ пятидесятникомъ. Страшный 1698 годъ, стрѣлецкій мятежъ, затѣмъ судъ и расправа молодого царя съ бунтовщиками, приверженцами царевны Софьи, многое на Москвѣ перемѣнили и поставили вверхъ дномъ.

Красная площадь, зубцы кремлевскихъ стѣнъ, многія базарныя площади и заставы покрылись изуродованными и обезглавленными трупами. Казалось, вся Москва была въ крови, а смрадъ отъ гніющихъ тѣлъ, не только не убранныхъ, но «нарочито» разбросанныхъ по городу, въ устрашеніе жителей, наводилъ ужасъ и трепетъ на самаго мирнаго москвича. Сотни стрѣльцовъ были казнены, дома ихъ описаны, отобраны и раздарены любимцамъ царя, а жены, дѣти и домочадцы казненныхъ пошли по міру, на всѣ четыре стороны.

Много теперь бродило по Россіи, на самыхъ даже дальнихъ окраинахъ, такихъ молодцовъ, какъ Барчуковъ, и повсюду, до самыхъ дальнихъ предѣловъ Русской земли, въ Литву, въ Сибирь, въ Архангельскъ и въ Астрахань разносились вѣсти, передаваемыя очевидцами, о новыхъ порядкахъ, наступающихъ съ новымъ молодымъ царемъ.

И добродушный людъ православный, изъ края въ край всей земли Россійской, не винилъ царя.

«Царь тутъ, почитай, не причемъ. Конецъ свѣта настаетъ и свѣтопреставленіе не нынче — завтра будетъ. Вотъ въ чемъ вся причина!»

А многіе богобоязные люди смиренно вѣрили, что царь этотъ Петръ Алексѣевичъ — не царь, а самъ Антихристъ, принявшій царскую личину. Вольнодумныя головы хитро сообразили, рѣшили и громко говорили, что Петръ Алексѣевичъ «обмѣнный» царь, подмѣненный басурманомъ, чтобы «полатынить» всю Русскую землю.

Степанъ Барчуковъ, послѣ казни отца, дяди и брата, уцѣлѣлъ только потому, что не успѣлъ еще, какъ подростокъ, надѣть стрѣлецкій кафтанъ. Будь онъ на годъ, на два старше, то былъ бы теперь тоже въ числѣ казненныхъ. Тюрьмы онъ, конечно, не избѣжалъ и, просидѣвъ три мѣсяца въ числѣ другихъ сотенъ безвинныхъ преступниковъ, онъ точно такъ же, какъ и многіе другіе, освободился тайнымъ бѣгствомъ. Это было и не трудно. Московскіе правители сами не знали, что дѣлать съ цѣлой оравой заключенныхъ по острогамъ, ямамъ и даже подваламъ частныхъ домовъ. Бѣгство этихъ заключенныхъ было имъ на-руку.

Въ темную ночь Барчуковъ бѣжалъ изъ подвала одной кремлевской башни вмѣстѣ съ цѣлой дюжиной другихъ молодцевъ. Послѣ двухъ, трехъ дней поисковъ по Москвѣ онъ нашелъ мать, но едва живую послѣ всего пережитаго. Женщина, потерявшая въ одинъ день мужа, брата и старшаго сына, была почти помѣшана. Свидѣвшись съ своимъ любимцемъ Степаномъ, стрѣльчиха немного ожила, и они вмѣстѣ рѣшили тотчасъ же уходить изъ Москвы къ одному родственнику, въ Коломну, который былъ человѣкъ зажиточный, старовѣръ, извѣстный своей начитанностью и сношеніями своими по всей Руси.

Родственникъ-купецъ принялъ вдову съ сыномъ ласково, но надломленная горемъ женщина прожила только два мѣсяца. А юнаго Степана тоска взяла въ Коломнѣ послѣ Москвы. Ему было тѣсно и душно, и невольно приходило на умъ, что если родное гнѣздо на Москвѣ разорено, то, стадо быть, судьба ему быть вольнымъ шатуномъ по всему Божьему міру. Но что дѣлать ему — вотъ задача?

Думалъ онъ съ дѣтства быть такимъ же стрѣльцомъ, какъ отецъ и вся родня, а теперь и войска такого, сказываютъ, на Москвѣ не будетъ. Какое же дѣло себѣ надумать? Дѣло навязывалось само собой, мысль о немъ копошилась въ головѣ. щемила сердце, волновала душу. Только одно дѣло и можетъ у него быть — отомстить правителямъ и палачамъ за смерть отца и брата.

Вотъ что стало постояннымъ помысломъ и неизмѣннымъ желаніемъ молодого Барчукова, какъ и многихъ сотенъ иныхъ молодцевъ въ его лоложеніи. Не онъ одинъ на Руси былъ приведенъ судьбой къ такому рѣшенію.

Умный старовѣръ-начетчикъ, побесѣдовавъ съ родственникомъ нѣсколько разовъ, только утвердилъ его въ этихъ мысляхъ и намѣреніяхъ. Коломенскій раскольникъ оказался настолько знающимъ и важнымъ человѣкомъ, что могъ лучше чѣмъ кто-либо помочь Степану и направить его… Онъ тотчасъ же состряпалъ и выдалъ Барчукову двѣ грамотки. Первая была — проѣзжее письмо, или видъ, конечно, «воровской», то есть поддѣльный, вторая же — возмутительное «письмо», въ которомъ было прописано, что государя на Москвѣ нѣтъ, что онъ опять отъѣхалъ въ басурманскую землю, а на Руси оставилъ править за себя Александра Меншикова, и что первымъ дѣломъ, порученнымъ ему уѣхавшимъ царемъ, будетъ разореніе храмовъ Божьихъ, указъ кланяться «болванамъ» и избіеніе новокрещенныхъ по-христіански младенцевъ.

Письмо это Степанъ долженъ былъ повсюду путемъ-дорогой читать и давать списывать грамотнымъ для распространенія.

Молодой малый съ своимъ подложнымъ видомъ изъѣздилъ немало городовъ, побывалъ и на Волгѣ, вездѣ кое-какъ перебиваясь, нанимаясь, то работникомъ, то приказчикомъ къ боярамъ и купцамъ. Прошло года три, и мысль объ отомщеніи была давно уже забыта имъ, бунтовщицкая грамотка коломенскаго дяди была давнымъ-давно заброшена въ рѣчку, и на умѣ у молодца явилось совсѣмъ иное желаніе: пристроиться гдѣ-нибудь и зажить мирно и счастливо.

Будучи на Волгѣ, не разъ попадалъ онъ съ купцами и товарами въ руки разбойниковъ. Хозяина его, конечно, вѣшали или топили, самъ же онъ въ числѣ другихъ приказчиковъ и батраковъ оставался всегда цѣлъ, такъ какъ, по обычаю, имъ всегда предлагали итти въ шайку, гулять на свободѣ съ топоромъ или ножемъ, а въ случаѣ отказа отпускали на всѣ четыре стороны. Барчуковь только разъ почему-то соблазнился и чуть не сдѣлался разбойникомъ; но двѣ недѣли пребыванія въ шайкѣ убѣдили его, что эта жизнь не по немъ, и онъ бросилъ новаго чуднаго своего хозяина, воровского атамана.

И послѣ этого болѣе чѣмъ когда-либо началъ Барчуковъ мечтать кончить свое мытарство «наймита» по городамъ и весямъ и устроиться такъ или иначе.

Съ годъ назадъ Степанъ явился въ Австрахань и нанялся опять таки батракомъ въ ватагу купца, торговца рыбой, богатаго человѣка, но очень глупаго. Съ этого новаго мѣста Барчуковъ уходить уже не собирался. Напротивъ, ему казалось, что судьба давно толкала его все странствовать, чтобы въ концѣ концовъ привести въ Астрахань, къ этому купцу Климу Ананьеву.

Приходилось теперь своимъ разумомъ и ловкостью только довершить то, что давалось въ руки и что было просто и трудно въ одно и то же время.

Изъ батраковъ въ ватагѣ купца для поѣздокъ на корабляхъ по Волгѣ и по Каспію онъ съумѣлъ попасть въ приказчики, въ довѣренные люди Ананьева. Вскорѣ онъ заправлялъ всѣми дѣлами глуповатаго рыботорговца.

Но слѣпая судьба толкнула его лѣзть въ зятья этого купца, въ мужья его единственной дочери и наслѣдницы, красивой Варюши. И порѣшилъ было Барчуковъ поступить прямо и смѣло, да видно перехитрилъ, и все пошло прахомъ.

Барчуковъ, влюбленный въ молодую Ананьеву и любимый ею, сознался сразу хозяину, что онъ не Провъ Куликовъ, крестьянинъ Коломенскаго уѣзда, какъ гласитъ его подложный видъ, а стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ, котораго вся родня московская бывали пятидесятниками и сотниками въ царскомъ стрѣлецкомъ войскѣ. Одновременно Степанъ послалъ и сваху къ хозяину. Купецъ Ананьевъ выгналъ изъ дома «безписьменнаго» стрѣлецкаго сына и тотчасъ донесъ на него въ воеводское правленіе. Призванный туда, Барчуковъ напрасно объяснялся, винился и просилъ прощенія.

Такъ какъ вины отца, брата и дяди его, казни стрѣльцовъ и все это государское дѣло было почти забыто, то теперь онъ дѣйствительно могъ, не боясь, явиться въ Москву и выправить себѣ законное письмо. Но воевода всему этому хотя и повѣрилъ, однако рѣшилъ, чтобы Барчуковъ отправился самъ въ Москву справлять этотъ видъ, а съ подложнымъ видомъ въ Астрахани не оставался ни единаго дня. И черезъ нѣсколько часовъ прямо отъ воеводы молодецъ очутился пѣшкомъ въ степи за нѣсколько верстъ отъ Астрахани въ числѣ другихъ вольныхъ и невольныхъ странниковъ, выѣхавшихъ или выгнанныхъ изъ города.

На счастье Барчукова, у него были скоплены деньги, къ тому же прежнія скитанія его въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ по Россіи, конечно, сдѣлали изъ него смѣтливаго парня. Онъ былъ уже малый не промахъ, далеко не таковъ, какимъ явился когда-то къ родственнику, въ Коломну.

Степанъ злился на себя, какъ могъ такъ неосторожно и глупо поступить, смаху признавшись Ананьеву и посватавшись за его дочь. Поклявшись исправить свою ошибку, онъ взялся за свое дѣло горячо. Въ первомъ же посадѣ онъ тотчасъ купилъ себѣ лошадь, а чрезъ двѣ недѣли уже хлопоталъ въ Царицынѣ. Умные люди послали молодца далѣе въ Саратовъ. Здѣсь, пробывъ у хорошо извѣстнаго въ городѣ раскольника цѣлый мѣсяцъ, какъ у Христа за пазухой, онъ справилъ все. Заплативъ, по его совѣту, десять рублей одному подъячему, Барчуковъ, счастливый и гордый, выѣхалъ обратно изъ Саратова съ видомъ въ карманѣ, справленнымъ якобы въ самой столицѣ, и въ немъ числился московскимъ стрѣлецкимъ сыномъ Степаномъ Барчуковымъ.

Однако, приходилось поневолѣ гдѣ-нибудь по дорогѣ прожить еще мѣсяцъ, чтобы въ Астрахани повѣрили его путешествію въ Москву. А то ужъ очень скоро съѣздилъ!

Застрявъ добровольно по дорогѣ, молодецъ явился снова въ этой Астрахани, гдѣ ждала его встрѣча съ любимой дѣвушкой. Онъ далъ себѣ теперь клятву или жениться на Варварѣ Ананьевой, или уходить къ персидамъ, продаться басурманамъ, или хоть просто утопиться въ Каспіи.

Ловко обдѣлать мудреное дѣло, чтобы купецъ согласился добровольно выдать за наймита свою дочь и породниться съ обнищалымъ стрѣлецкимъ сыномъ, — было, теперь его задачей, и немалой!..

— Авось, Богъ дастъ! Только рукъ не покладай, только упрямься и все переупрямишь! — думалъ Степанъ, выйдя отъ воеводы и бодро шагая по знакомымъ улицамъ Астрахани.

VII

Астрахань еще недавно, всего-то лѣтъ полтораста назадъ, была столицей царя-нехристя, мирно правившаго невеликимъ царствомъ своимъ, вѣруя крѣпко въ Аллаха и пророка его Магомета, безстрастно полагаясь во всемѣ и завсегда на предначертанную искони на небесахъ судьбу свою, ея же не преминешь и не избѣгнешь.

А въ книгѣ небесъ сихъ было, знать, начертано царству татарскому быть сокрушеннымъ другимъ царствомъ — православнымъ, Москвѣ поработить Астрахань!

Столица этого мирнаго ханства стала теперь простымъ городомъ на окраинѣ великаго и могучаго царства… Недалеко, рядомъ, сосѣди единовѣрцы еще держатся, еще борятся за свое существованіе. съ Бѣлымъ царемъ. Крымскій ханъ еще силенъ и дерзокъ. Великій падишахъ, султанъ, его не выдаетъ, и грозныя силы надвигаются порою изъ Босфора, чтобы заступить и оградить Бахчисарай и его Гирея отъ московцевъ и Бѣлаго царя.

Большой городъ невдалекѣ отъ богатыря Каспія, окруженный безотрадной песчаной равниной, голой, желтой и знойной — лѣтомъ, голой, бѣлой и ледяной — зимою, насчитываетъ себѣ уже сотни лѣтъ. А кругомъ него по кучамъ да розсыпямъ песку или по глыбамъ да сугробамъ снѣга равно не живетъ и не движется ничто, равно мертва окрестность.

Рѣдко-рѣдко пройдутъ вереницей верблюды или татарскія арбы проскрипятъ обозомъ, тихо, будто нехотя, выползая изъ воротъ городскихъ. Калмыки-обозники шагаютъ молча, лѣниво, уныло, будто осужденные, будто высланы они изъ города сгинутъ на вѣки тамъ, за краемъ этого горячаго песчанаго моря. А вослѣдъ за караваномъ стоитъ долго на безвѣтріи близъ дороги острый и ѣдкій запахъ рыбы соленой и копченой… Не будь этого добра, не быть бы здѣсь и гнѣзду людскому — богатому торговому городу, не быть бы и караванамъ верблюдовъ и кораблямъ по обоимъ морямъ — песчаному и водяному.

Городъ Астрахань — совсѣмъ русскій городъ, посреди него кремль съ церквями и палатами. Митрополитъ съ духовенствомъ и воевода съ подьячими живутъ въ немъ и правятъ всѣмъ краемъ, всѣмъ прежнимъ татарскимъ царствомъ. Но есть въ кремлѣ и одна мечеть, еще уцѣлѣвшая отъ иныхъ временъ. А въ городѣ нѣсколько мечетей и много еще богатыхъ дворовъ, гдѣ исповѣдуютъ Магомета.

Только за послѣднія полста лѣтъ, все чаще и чаще цѣлыя семьи крестятся въ православіе, бросаютъ мечети, ходятъ въ русскія церкви… Но дома, въ обиходѣ все идетъ по старому, на прежній дѣдовъ и отцовъ ладъ. Съ православнымъ людомъ перекрести сживаются легко, кумятся, роднятся… Да и мало различія между ними, потому что правовѣрный, принявъ ученіе Христа, остался тотъ же въ нравахъ и въ привычкахъ своихъ, въ семьѣ и въ гостяхъ, а православный, сокрушивъ татарина, будто принесъ и отстоялъ только вѣру Христову, а все остальное, свое, бросилъ, утерялъ, позабылъ и все у новаго побратима-татарина перенимаетъ.

Да и много ли было ему что позабывать и терять? Давно ли тѣ же астраханцы только подъ другимъ званьемъ и столько вѣковъ подрядъ приходили за данью къ нему, на Москву, и на свой ладъ все гнули. Баскаки сказывали, ворочаясь къ себѣ, въ орду, что тамъ, на Москвѣ, живется «какъ дома».

И за эти полтораста лѣтъ, что сокрушилось Астраханское ханство, ученіе Христово и держава царя московскаго будто не принесли свѣта въ дикій край и не дали мира… Невѣрность астраханцевъ всегда тревожила Москву. Много иноземцевъ и инородцевъ стекалось сюда вѣки-вѣчные отвсюду, могли бы они смягчить «нравы звѣриные», занеся сюда хоть малую толику всесвѣтнаго разума и людской «знаемости» всякой, а на дѣлѣ этого не было и въ поминѣ. Только дикія вѣсти да слухи заносились въ городъ и расходились по обывательскимъ домамъ изъ каравансераевъ или съ базарныхъ площадей. И не разъ эти слухи рождали и смуты.

Астраханскій край подъ державой Москвы былъ гнѣздомъ всякой «шатости народной и смущенія государскаго», и изъ него уже какъ зараза шло «колебаніе умовъ» въ сосѣдніе овруги и распространялось къ Яику, на Донъ, на Гребни, Запорожье. Иногда и до калмыцкихъ улусовъ смута добиралась, и тамошніе ханскіе порядки въ «шатость приводила».

Теперь ходилъ слухъ, что государь и царь Петръ Алексѣевичъ, не любившій мирволить буянству и празднословію смутительному, пообѣщался уже въ свободное отъ своихъ государскихъ заботъ время прійти и разорить Астрахань, срыть, разнести и смести ее съ лица земли, а рядомъ на самомъ Каспіи новый городъ построить съ басурманскимъ прозвищемъ въ честь любимца Меншикова — «Александерсбургъ»…

И астраханцы вѣрили слуху, и ждали царя въ гости для этого генеральнаго разоренья.

Управители судебъ россійскихъ на Москвѣ со временъ еще Грознаго считали причиною частыхъ смутъ на Каспійской окраинѣ «звѣриные нравы», или дикость обитателей его, но въ дѣйствительности не одна дикость, а многіе другіе невидимые двигатели колебали и подымали чернь православную и инородческую на всякія вѣроломныя и разбойныя дѣла.

Въ Астрахани сталкивались вмѣстѣ западъ и востокъ, христіанство и исламъ, а къ нимъ въ придачу и узаконенное идолопоклонство. И на этомъ рубежѣ двухъ враждебныхъ міровъ мира быть не могло.

Хозяинъ и владыка края предполагался русскій человѣкъ и православный — «руссъ» или «московъ». А на дѣлѣ онъ былъ задавленъ тьмой-тьмущей всякой татарвы всѣхъ именованій и исповѣданій — отъ магометанина до брамина, отъ суннита до шіита, отъ идоло и до огнепоклонника. Этой Москвою, распоряжавшейся здѣсь изъ-за тридевять земель, установился порядокъ диковинный, «ни такой, ни сякой». Эта повелительница, заправлявшая всѣмъ, казалась чудовищемъ, зломъ…

Что такое это Москва?.. Воевода кровопійца и его подьячій и повытчикъ, иль приказный ярыжка! Воры, крючки и сутяги! Волокита судейская, дыба и застѣнокъ, колодка, конекъ и кандалы! Плаха, клеймы и кнутъ палачевы! А еще что? Указы и наказы, одинъ другого мудренѣе и не подходящіе къ норовамъ уроженцевъ.

И разсуждаютъ астраханцы:

«Рядомъ, по сосѣдству, — всякія государства, гдѣ много лучше живется. Вотъ хоть бы въ Персіи, а то въ Крыму, а то въ Киргизіи. Тамъ воля полная, законовъ стѣснительныхъ нѣтъ. И всѣ эти царства — богатыя, сильныя… Вотъ даже калмыцкіе ханы какъ съ Москвой поговариваютъ иной разъ. Того гляди, войной на нее двинутся…

„Православный въ мохамедовъ законъ перейдетъ, его выморятъ въ судной избѣ, даже безъ пристрастья и пытки, да и отпустятъ на всѣ четыре стороны, не розыскивая, кто его совратилъ къ Мохамеду, хотя законъ московскій на это строгъ и прямо велитъ татарина-совратителя казнить. Да воеводы, знать, не смѣютъ законъ предъявлять, опасаясь за себя. А калмыцкіе и крымскіе ханы не такъ дѣйствуютъ. Много всякихъ татаръ крестятся въ православіе постоянно… А заикнется кто изъ новыхъ перекрестей, хоть съ-дуру, хоть съ-пьяну, хоть съ расчета по лукавости, что его насильно „московъ“ крестилъ, и что кается онъ и жалобится ханамъ, защиты ихъ проситъ… И что тогда за шумъ и за гомонъ поднимутъ халы и вся татарва. Зашумятъ такъ, какъ если бы всю ихъ страну огнемъ и мечемъ прошли… Иной разъ сдается, что воевода готовъ тотчасъ поповъ, крестившихъ этого татарина, или его крестныхъ и воспріемниковъ, какъ совратителей человѣка съ пути истиннаго, головой ханамъ выдать. Только замолчи, азіатъ! Сдѣлай милость, не горлань, какъ паленый боровъ, на всѣ свои азіатскіе предѣлы.

„Да… Была Астрахань магометова и ханская теперь у Москвы подъ державой; но, гляди, скоро опять ее татаринъ возьметъ обратно. Недаромъ, сказываютъ, въ соборѣ кремлевскомъ, когда хочешь — и днемъ, и ночью, всегда въ окна луна свѣтитъ“.

Такъ сказываетъ громко всякая татарва, а „московъ“, сюда затесавшійся, молчитъ и не споритъ…

VIII

У Носова въ домѣ былъ шумъ, раздавались веселые голоса и смѣхъ. Въ горницахъ было человѣкъ десять гостей; Носовъ созвалъ ихъ праздновать полученье задатка за проданный домъ…

Тутъ были и друзья хозяина, и знакомые, такіе же посадскіе, какъ и онъ, но кромѣ того одинъ родственникъ жены его — армянинъ, одинъ раскольничій попъ, его тайный духовный отецъ, по имени Алтаевъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ былъ тутъ же и соборный протопопъ Василій Холмогоровъ, пріятель Носова и сомнительный православный.

Только одинъ гость былъ мало знакомый Носову, приказный изъ судной палаты, Рожкинъ, котораго привелъ съ собой первый другъ хозяина посадскій Колосъ. Съ этимъ человѣкомъ Носовъ жилъ душа въ душу издавна.

Колосъ былъ не такъ уменъ, какъ его другъ Грохъ, немного проще, болтливѣе и веселѣе. Однако, и у него на душѣ творилось то же, что и у Носова, и во многомъ, если не во всемъ, они мыслили и чувствовали одинаково.

Тутъ же были въ числѣ гостей посадскій Кисельниковъ и непремѣнный членъ всякихъ пированій — прасолъ купецъ Санкинъ.

Закусивъ и выпивъ немного, гости сразу заговорили о томъ, что всѣхъ наиболѣе занимало и отчасти смущало.