Нефритовая Гуаньинь

Нефритовая Гуаньинь

Проза Сунского Китая

«Произведения сунских сочинителей не только общедоступны, но и услаждают слух народный, — писал известный литератор XVII века Фэн Мэн-лун, составитель обширного свода повестей Сунской и Минской эпох. — Слушая их, мы то радуемся, то грустим, то смеемся, то плачем, то поем и пляшем, то гневно хватаемся за мечи; бывает, что нам хочется пожертвовать деньги на доброе дело, а бывает, что нас одолевает желание свернуть шею какому-нибудь негодяю. Робкие становятся смелыми, безнравственные — добродетельными, скупые — щедрыми».

В словах Фэн Мэн-луна, вероятно, есть доля преувеличения, и все же они правдиво отражают силу воздействия сунских повестей на слушателей. И сейчас, по прошествии многих веков, мы продолжаем восхищаться богатейшим литературным наследием Сунской эпохи.

Китай, сравнительно небольшой по территории в эпоху Сун (960—1279), отличался высоким по тому времени развитием. Здесь появилось уже мануфактурное производство, широко было распространено книгопечатание, ключом била городская жизнь. Многолюдные сунские города резко отличались от городов предшествующей — Танской — эпохи.

В Чанъани, столице Танского Китая (618—907), городские кварталы были изолированы друг от друга, с наступлением темноты ворота закрывались, жизнь замирала. Не то было в сунских столицах (Бяньляне, а затем — Линьани). Процветали места торговли и увеселений — вашэ, или вацзы, где горожан развлекали сказители, скоморохи, певички, фокусники и гадатели. Сказители, в частности, были в таком почете, что императоры даже приглашали их в свои дворцы.

Вацзы разделялись перилами или барьерами на гоулани, отдельные площадки. На каждой площадке шло какое-нибудь одно представление или выступал один исполнитель. Например, в северном вацзы имелось тринадцать гоуланей, где могли одновременно происходить тринадцать различных выступлений.

Но не только в больших городах — сказители выступали по всему Китаю, повествуя о событиях прошлого, рассказывая предания и легенды, а то и просто бытовые истории. В повести «Ли Цин входит в заоблачные ворота» сохранилось описание живой уличной сценки, изображающей выступление сказителя в захолустном городке:

«…Ли Цин услышал невдалеке негромкий барабанный бой и щелканье четок. Подгоняемый любопытством, он направился в ту сторону, откуда доносились эти звуки. Перед Храмом восточного пика слепой старец, распевая моления, выпрашивал у прохожих подаяние. Слепец насбирал десять связок монет, но больше никто не хотел подавать милостыню. Тогда из храма послышался чей-то голос:

— Начинай свой рассказ, и ты будешь щедро вознагражден.

— Как бы не так, — возразил слепой старец. — А вдруг все разбегутся, прежде чем я доскажу до конца?

Но собравшиеся дружно сказали:

— Позор тому, кто обманет увечного!

Рассказчик забил в свой барабанчик, обтянутый рыбьей кожей, пощелкал четками и прочитал такие стихи:

Река на восток устремляется, солнце — на запад, Уходит весна, а за ней надвигается осень. Был доблестный рыцарь на верном коне боевом — И вот уж над ними печальные травы сомкнулись[1].

После этого вступления он стал рассказывать историю «Чжуан-цзы[2] вздыхает над черепом», созвучную настроению Ли Цина.

Весь обратившись в слух, Ли Цин протолкался вперед. Слепец перемежал свой рассказ пением. И казалось, все видели воочию, как череп оброс плотью, обтянулся кожей и, окончательно ожив, покатился по земле…

Оборвав свой рассказ на половине, слепец начал просить подаяние… Таков обычай сказителей…»

В начале XI столетия в Китае завершилось составление сводов, вобравших в себя все культурное наследие прошлого. Даже народные сказители, не говоря уже о литераторах из высшего сословия, превосходно знали творчество своих предшественников. Этим знанием они были, в первую очередь, обязаны своду «Обширные записи годов Великого Спокойствия», куда вошла лучшая часть китайской новеллистики, созданной с I по X век.

Важное место в литературе Сунской эпохи занимала эссеистическая проза. Ее считали «высокой прозой», собственно литературой, а на повествовательную прозу смотрели как на нечто второсортное. Присущий эссеистической прозе стиль гувэнь (букв.: древний стиль) переживал тогда пору расцвета. Эссеисты в своем творчестве уделяли большое внимание важнейшим государственным вопросам.

Образцом для сунских литераторов был Хань Юй (762—824), убежденный конфуцианец, страстный полемист и публицист тайского времени. Особенности его стиля наложили свой отпечаток на всю литературу Сунской эпохи.

Общепризнанным корифеем сунской литературы стал Оуян Сю (1001—1060). Он был и историком и литератором — прозаиком, поэтом, создателем нового жанра — шихуа — «рассуждений о поэзии», которые представляли собой заметки о поэтике, о различных стихах и их авторах. Но более всего Оуян Сю прославился своей прозой в древнем стиле, сочетавшей простоту изложения с глубоким лиризмом.

В Сунскую эпоху зародился новый жанр литературы — бицзи, собрание заметок на самые различные темы. Тут можно было найти мнение автора о прочитанных им книгах, рассказы о случаях из жизни родных, знакомых или его собственной, анекдоты.

Особенно любопытны тематические бицзи, в которых описываются столицы сунского Китая с упоминанием улиц, башен, дворцов, храмов, перечисляются национальные блюда, рассказывается об искусстве сказителей и о вашэ, где они выступали, повествуется о народных обычаях и нравах. В этих бицзи содержатся также сведения о литературе сунского времени.

Наряду с прозой эссеистической продолжала жить и проза новеллистическая. Сунские рассказчики развивали традиции танских новеллистов: героями сунских новелл, как и танских, обычно были ученые-конфуцианцы, служившие при императорском дворе. Они считали себя хранителями образованности, культуры. Им повиновался народ, подавленный традицией и авторитетом. Никакой император, даже если он становился приверженцем иной, даосской, религии и посвящал себя, как сунский император Хуэй-цзун, поискам эликсира бессмертия и приготовлению различных снадобий, не мог управлять Китаем без чиновников-конфуцианцев.

Сунский император сосредоточивал в своих руках огромную власть, без его ведома не могло быть принято решение ни по одному сколько-нибудь важному государственному делу, а выразить несогласие с его мнением было немыслимо. Естественно, что сунские авторы проявляли особый интерес к царствующим особам — и не только своего времени, но и к императорам прошлых династий. Именно этот интерес заставляет скупого на слова автора новеллы «Благородная Ли» снова и снова подробно описывать дары, которые посылал красавице император Хуэй-цзун.

Поскольку многие авторы новелл были придворными историками, в их произведениях содержится немало подлинных исторических фактов. Традиция отрицала за новеллами право на вымысел; считалось, что подобного рода литература отличается от династийной истории лишь тем, что повествует о незначительных, с точки зрения государства, мелочах. Она была как бы призвана дополнить официальную историю любопытными подробностями.

Однако достаточно сравнить между собой новеллы «Ян гуйфэй» и «Порхающая ласточка», где изображены тайский император Сюань-цзун и его знаменитая наложница Ян гуйфэй, — новеллы, построенные на бесспорной исторической основе, но излагающие события по-разному, — чтобы убедиться в том, что перед нами произведения не исторические, а художественные.

Любопытно, что в тех случаях, когда рассказ идет о далеком прошлом, автор не упускает случая заверить своих читателей в подлинности излагаемых событий. В новелле о Чжао Фай-янь сообщается, например, такая подробность:

«В числе моих земляков был некий ученый Ли; изучение конфуцианства было наследственным в его роду занятием. Случилось так, что дела его семьи пришли в упадок. Однажды я заглянул к нему. В углу, у стены, в поломанной бамбуковой корзине лежало несколько старых книг. Среди них было «Частное жизнеописание императрицы Чжао». Некоторые страницы были вырваны или потеряны, но читать было еще можно. Я попросил у Ли эту книгу и, вернувшись к себе, несколько дополнил ее, исправил ошибки. И вот получился связный рассказ для всех любознательных».

Возможно, что чтение древнего повествования и в самом деле подсказало сюжет новеллы, но, памятуя о том, что художественный вымысел не в чести, автор вынужден скромно сводить свою роль к некоторому «дополнению».

Новеллисты сунского времени черпали темы не только из древних книг, но также из более близкой им Танской эпохи. «Красный лист» написан в подражание танской новелле Сюэ Тяо «Чудесное снадобье»[3]. Автор отнюдь не стесняется своей зависимости от столь достойного образца, напротив, он намеренно об этом пишет.

«Я слыхал о том, — говорит его герой, — как Ван Сянь-кэ, увидев однажды У-шуан, добился своего с помощью хитроумного замысла почтенного Гу».

Для сунской новеллы, как и для танской, обязательна необычность происходящего. В рассказе «Братья Бай и фехтовальщик» приводится такое рассуждение:

«Исстари повелось, что отпрыски знатных родов больше всего на свете ценят людей необычайных и удивительных».

Героем своих произведений сунские новеллисты избирают, как правило, человека незаурядного — даже если это и ловкий пройдоха, надувающий чиновника, который ведает усмирением разбойников.

Новелла о фехтовальщике похожа по теме и сюжету на многие танские новеллы, в которых рассказывается о необычайных людях и их деяниях, однако ее героичность мнимая — фехтовальщик оборачивается лишь удачливым проходимцем. В этом уже ощущается веяние сунского времени.

От Сунской эпохи сохранились «Записки охмелевшего старца» Ло Е, жившего, вероятно, в конце XIII века. Его книга посвящена искусству сказителей, которое породило новый для китайской литературы жанр — городскую повесть. Мастерство сказителей Ло Е образно назвал «пахотой языком» и воспел его в таких стихах:

Вся необъятность неба в земли, День нынешний, минувший и преданья, Каноны мудрых, факты бытия Запечатлелись в сказе достоверном. Ему известны помыслы бессмертных, Он вам расскажет о волшбе и чарах, Ночные тайны красочно изложит В стихах и песнях, коим несть числа; И ловкий вор, и всадник в крепких латах, И сладострастья нежные утехи — Все сказу ведомо, и нет пределов Повествованьям ясным и подробным…[4]

В отличие от новелл, предназначавшихся для привилегированных сословий, городская повесть, излагавшаяся простым общепонятным языком, была рассчитана на самые различные слои населения большого города и отвечала вкусам ремесленников и купцов, приказчиков и лавочников, разносчиков, челяди и солдат. Именно этот люд, у которого было достаточно праздного времени, чтобы слушать сказителей, посещал вашэ и был главным ценителем искусства народных рассказчиков.

Сунские повести большей частью анонимны, лишь случайно сохранились имена нескольких авторов. Так, известно, что повесть «Ловкий парень» написана Лу Сянь-чжи в начале XIV века. Однако повесть эта упоминается и в более ранних источниках, из чего можно сделать заключение, что Лу Сянь-чжи всего лишь автор обработки.

Для кого бы ни предназначалась городская повесть — для читателей или чтецов, — авторы тщательно придерживались выработанного веками привычного стереотипа, скрывая свою индивидуальность; это делает установление авторства повестей трудной задачей.

Рассчитанная на городские низы, повесть сохранила и особенности их мировоззрения. Важное место в ней занимает проповедь умеренности, бережливости, трудолюбия. Общество рассматривается как нечто застывшее, неизменное. Богатство и высокий чин вызывают к себе уважение. Однако упование на милость государя — источника всяческих благ — не мешает призывам добиваться благополучия собственными руками.

Несмотря на отсутствие резкого общественного протеста, в некоторых повестях с достаточной прямотой обличается жестокость власть имущих. Лучший тому пример — широкоизвестная в Китае повесть «Нефритовая Гуаньинь».

Сюжет повести несложен. Любовь к мастеру-камнерезу побуждает девушку-служанку, проданную князю, бежать от своего «законного» владельца. Налицо явное нарушение требований, выдвигаемых моралью феодального общества, согласно которым бесправная рабыня должна считать себя осчастливленной тем, что служит знатному господину. Автор проявляет глубокое понимание самой человеческой природы, он признает за героиней право на любовь, и когда она гибнет, осуждает деспотического князя, повинного в смерти девушки-служанки.

Особенностью сунских повестей, как, впрочем, и многих других произведений средневековой литературы, является дуалистичность, раздвоение реального мира. Китайская литература была замкнута в узкие географические рамки, в отличие, например, от арабской. В сказках «Тысячи и одной ночи» изображен Китай, который, однако, не имеет ничего общего с подлинным Китаем: это все тот же халифат, преображенный авторской фантазией. В китайской же литературе уход в далекие страны, которого упорно требовало воображение читателей (или слушателей), редко покидавших пределы родных селений и городов, подменялся уходом в мир иной, потусторонний.

Было бы неправильно считать, что сюжеты сунских городских повестей целиком заимствованы из предшествующей литературы. В некоторых из них появляются и новые темы. Такова, например, повесть «Самоотверженный Ван Гэ», о человеке, который разбогател не благодаря даяниям императора и не с помощью поборов с крестьян, а на железоплавильном деле. Его власть — власть денежного мешка. Однако такая власть в деспотическом феодальном государстве ненадежна. Неприязнь чиновников-конфуцианцев к «выскочке» навлекла на него опасность.

Быть может, впервые в китайской литературе мишенью прямых насмешек становятся императорские чиновники, которых водит за нос простой парень Чжао Чжэн («Ловкий парень»). Проделки Чжао Чжэна не могли не доставлять удовольствия городским низам, которые видели в нем человека из своей среды, своего героя. В повести нашла отражение мечта народа о справедливом судье, который покарает злодеев-насильников и оправдает невинных.

В произведениях Сунской эпохи перед нами предстают живые люди со всеми их взглядами и понятиями, окруженные многочисленными опасностями, страдающие от произвола правителей. Эти люди живут, любят, ненавидят, умирают. Они отделены, но не отдалены от нас многими прошедшими столетиями. И в этом несомненная заслуга сунских мастеров слова, продолжающих восхищать нас своими творениями.

Почти все включенные в книгу новеллы заимствованы из пекинского издания 1956 года сборника «Танские и сунские новеллы», составленного в 1927—1928 годах великим китайским писателем Лу Синем; новелла «Братья Бай и фехтовальщик» взята из шанхайского издания 1957 года сборника «Старинные истории», составленного У Цзэн-ци в 1910 году. Повести переведены из свода Фэн Мэн-луна, составленного в первой половине XVII века (Пекин, 1957—1958).

А. Желоховцев

Новеллы

Лэ Ши{1}

ЯН ГУЙФЭЙ{2}

I

Детское имя Ян было Юй-хуань — Нефритовый браслет. Род ее происходил из уезда Хуаинь, что в округе Хуннун. Позже семья переселилась в Дутоуцунь, что в уезде Юнлэ области Пу. Ее прапрадед, Лин-бэнь, был правителем области Цзинь, а отец, Сюань-янь, заведовал казною в области Шу. Там она и родилась.

Как-то раз случилось, что она упала в пруд, и впоследствии тот пруд прозвали: «Пруд, куда упала наложница императора». Он находился невдалеке от уезда Даоцзян. (Подобным образом в Сячжоу, где родилась Чжао-цзюнь{3}, есть теперь деревня Чжаоцзюнь, а в Байчжоу, где родилась Люй-чжу{4}, есть река Люйчжу.)[5]

Девочка рано осиротела. Она воспитывалась в семье дяди, Сюань-гуя, который ведал общественными работами в провинции Хэнань. В годы «Кайюань»{5}, на двадцать втором году, в одиннадцатый месяц, она попала к великому князю Шоу{6}. На двадцать восьмом году, в десятом месяце, Сюань-цзун удостоил посещением Дворец теплых источников (в годы «Тяньбао»{7}, на шестом году, в десятом месяце, дворец был переименован в Дворец блеска и великолепия) и приказал Гао Ли-ши{8} забрать Ян из дворца князя, посвятить в даосские монахини{9}, дать ей имя Тай-чжэнь и поселить во дворце, названном новым ее именем. В годы «Тяньбао», на четвертом году, в седьмом месяце, дочь Вэй Чжао-сюня, помощника начальника дворцовой стражи, была по императорскому указу выдана за князя Шоу. В тот же месяц в Саду фениксов император издал указ, чтобы даосская монахиня из дворца Тайчжэнь, урожденная Ян, была возведена в звание гуйфэй{10} и впредь получала содержание, равное половинному содержанию императрицы. В день представления ее императору исполнялась мелодия «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». (Мелодию эту Сюань-цзун написал, когда поднялся на гору Саньсяньи, откуда любовался горой Нюйцзи{11}.)

Этому событию у Лю Юй-си{12} посвящены следующие строки: «Просмотрел на досуге «Стихи о горе Нюйцзи», которой любовался император Сюань-цзун, и был тронут их изяществом».

Был государь в заботы погружен, Бездумного мгновения лишен. Но как-то на горе бессмертной Нюйцзи «Из радуги нарядом» был сражен — И о земных делах душа забыла, Стремясь к трем сферам{13}, словно в чудный сон… …Прошли года, и, этот мир покинув, Уплыл на белой тучке в небо он.

А вот что говорится об этом в «Иши»{14}: «В начале годов «Тяньбао» Ло Гун-юань прислуживал Сюань-цзуну. В пятнадцатый день восьмой луны, ночью, когда император во дворце любовался луною, Ло Гун-юань сказал: «Не угодно ли Вашему величеству прогуляться со мной на луну?» Он взял ветку коричного дерева, подбросил ее вверх, и она превратилась в серебряный мост. Он пригласил Его величество взойти вместе на мост. Пройдя несколько десятков ли{15}, они очутились у дворца, обнесенного высокой стеной. Ло Гун-юань сказал: «Это — лунный дворец». Несколько сот бессмертных небожительниц в просторных, белого шелка одеяниях танцевали на широком дворе. Император выступил вперед и спросил: «Что это за мелодия?» Ему ответили: «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». Император незаметно записал ее. Потом они пошли по мосту обратно. Оглянувшись, они увидели, что мост исчезает за их спиной по мере того, как они подвигаются дальше.

На другой день император приказал придворным музыкантам написать мелодию, подобную той, которую он слышал. Так возник мотив «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». (Две эти истории отличаются одна от другой, и потому я привожу здесь обе.)

В тот же вечер Ян гуйфэй получила в подарок шкатулку с золотыми шпильками и украшениями для волос. Вдобавок император сам выбрал в сокровищнице шпильки из шлифованного лишуйского золота с подвесками, и, войдя в комнату Ян гуйфэй, собственноручно скрепил ей прическу. Император был очень доволен; он сказал слугам из своих личных покоев: «Найдя Ян гуйфэй, я словно приобрел величайшую драгоценность». После этого была сочинена мелодия под названием «Обретение драгоценности». До того, в начале годов «Кайюань», у Сюань-цзуна, кроме императрицы Ван, была любимая наложница У хуэйфэй{16}. Императрица была бездетна, наложница ж У хуэйфэй родила сына; к тому же она была красавица и потому среди всех обитательниц внутренних покоев пользовалась наибольшей благосклонностью императора. Когда в тринадцатый год правления Сюань-цзуна императрица умерла, между наложницами не было ни одной, которая могла бы сравниться с У хуэйфэй. На двадцать первом году, в одиннадцатом месяце, наложница У хуэйфэй также покинула этот мир, и хотя во дворце были девушки из благородных семей, ни одна не радовала взора императора, сердце владыки оставалось холодным. Но, получив Ян гуйфэй, он проникся к ней даже большею благосклонностью, чем некогда к У хуэйфэй.

У Ян гуйфэй были три старшие сестры, все в расцвете красоты, которую они умели подчеркнуть и выставить напоказ, все владевшие в совершенстве искусством шутливых недомолвок. Каждый раз, являясь в императорский дворец, они уходили лишь с заходом солнца. Во дворце Ян гуйфэй называли госпожой и оказывали ей почести, подобающие императрице.

В день, когда Ян получила звание «гуйфэй», ее отцу, Сюань-яню, была посмертно пожалована должность правителя Цзииня, а матери, урожденной госпоже Ли, — титул владетельницы Лунси{17}. Кроме того, Сюань-яню присвоили звание главы военного ведомства, а урожденной госпоже Ли — титул госпожи Лянго. Дядя Ян, Сюань-гуй, сделался главным распорядителем императорских пиров со званием сановника первого ранга. Один из двоюродных ее братьев стал заместителем министра, а также чиновником для особых поручений императора. Старшего двоюродного брата, Ян Сяня, зачислили чиновником в личную свиту императора. Младший двоюродный брат, Ци, женился на принцессе Тай-хуа. Она была дочерью У хуэйфэй и, в память о матери, из всех дочерей императора пользовалась наибольшим его расположением: ей была пожалована усадьба, примыкавшая к Запретному городу{18}.

С этого времени власть семьи Ян стала необыкновенно велика. Любая их просьба была для начальников провинций, областей и уездов равносильна императорскому указу.

Редкие товары, рабы, кровные лошади ежедневно доставлялись к их домам со всех концов страны.

Ань Лу-шань{19} в то время был военным губернатором Фаньяна. Он пользовался исключительным расположением императора, который называл его своим сыном. Он постоянно участвовал в пирушках во внутренних покоях, где бывала и Ян гуйфэй. Садился он, не дожидаясь приглашения, и приветствовал всегда только Ян гуйфэй, а не императора.

— Что это значит, человек из племени ху?{20} — спросил однажды император. — Почему ты кланяешься не мне, а моей наложнице?

— У нас, в народе ху, отца не знают, знают только мать, — почтительно ответил Ань Лу-шань.

Император рассмеялся и простил его. Затем последовал указ: всем в роду Ян заключить с Ань Лу-шанем союз побратимства и впредь встречаться друг с другом, звать друг друга в гости. Сначала эта дружба была очень искренняя и крепкая, но потом, вследствие борьбы за власть, превратилась во вражду.

На пятом году «Тяньбао», в седьмой месяц, Ян гуйфэй, поддавшись ревности, вела себя дерзко и выказывала непослушание императору. Подали простую повозку, и Гао Ли-ши получил приказ проводить гуйфэй в дом Ян Сяня. Наступил полдень, но мысли императора были заняты гуйфэй, и он не приступил к трапезе. Он был и чрезвычайно раздражен, и подавлен. Разгадав тайное желание императора, Гао Ли-ши уговорил его вернуть Ян гуйфэй во дворец, послав при этом к Ян Сяню более ста повозок с придворными нарядами, рисом, вином, мясными и рыбными блюдами. Сестры Ян гуйфэй и сам Ян Сянь были напуганы внезапною бедой и все, как один, плакали. Но, увидев великие милости государя, подарки, яства с императорского стола и все прочее, мало-помалу успокоились.

Когда Ян гуйфэй покинула дворец, император был вне себя от огорчения. Дворцовую прислугу за любую провинность наказывали палками. Иные из слуг умерли от одного страха.

Когда, в ответ на просьбу Гао Ли-ши, был издан указ о возвращении гуйфэй, уже наступила ночь. По этому случаю открыли квартал Аньсин{21}, чтобы она проследовала из Тайхуа во дворец. Утром, увидав ее во внутренних покоях, Сюань-цзун очень обрадовался. Ян гуйфэй со слезами склонилась перед ним и молила простить ее. Император распорядился собрать жонглеров, фокусников, канатоходцев и шутов со всех рынков, чтобы развлечь Ян гуйфэй. На пиршествах веселились и сестры Ян гуйфэй.

После этой размолвки благосклонность императора к гуйфэй с каждым днем все возрастала. Он уже больше не посещал покоев других наложниц. На седьмом году Ян Сянь был пожалован дополнительными должностями — верховного смотрителя над книгами и писаниями и начальника столичного округа, — а также званием гочжуна{22}. Старшей сестре был дарован удел и титул владетельницы Ханьго, третьей сестре — удел и титул владетельницы Гого, одной из теток — удел и титул владетельницы Циньго.

В тот же день, когда они явились благодарить императора за его милости, государь повелел выдавать им ежемесячно по сто тысяч связок монет{23} на покупку притираний, белил, помады и пудры. Госпожа Гого, однако, ни притираниями, ни пудрой не пользовалась. Хвалясь природной своей красою, она всегда появлялась во дворце без всяких прикрас.

Как раз тогда Ду Фу{24} написал такие стихи:

Император к ней благоволил. Собственной красой восхищена, Во дворец без пудры и белил Приходить осмелилась она.

Позднее император подарил госпоже Гого причудливой формы жемчужину, светившуюся в ночи, госпоже Циньго — головные украшения, схожие с цветом каштана, а Ян Сяню — полог, собранный из колец, — все редчайшие для того времени драгоценности! Таковы были высочайшие милости и любовь.

Облеченный также званием сановника первого ранга и обязанностями главы Иностранного приказа, Ян Сянь получил еще особую булаву и особое звание — «опоры государства», по три раза в день он бывал с докладом у императора. Все пятеро жили в квартале Сюаньян; роскошные их дома всегда стояли с распахнутыми настежь воротами и, в нарушение всех приличий, соперничали в роскоши с императорскими дворцами. Столица только и видела, что их повозки, коней, рабов и свиту. Соперничая друг с другом, они тратили на постройку каждого флигеля больше миллиона. Если кто из них воздвигал новое, более величественное здание, чем другой, последний тут же сносил старое и на его месте возводил следующее. Строительные работы не прекращались ни днем, ни ночью.

Император жаловал им яства со своего стола. Всякий раз, как ему присылали подношения из чужих земель, он одаривал чем-нибудь эти пять домов, так что к началу годов «Кайюань» никто не мог сравниться с ними в богатстве, великолепии и роскоши.

Когда император куда-нибудь выезжал, Ян гуйфэй непременно его сопровождала. Когда же она выезжала верхом, поводья и хлыст держал Гао Ли-ши.

Во дворце для Ян гуйфэй трудились семьсот вышивальщиц и ткачих, да еще несколько сотен резчиков, золотых и серебряных дел мастеров. Все были заняты тем, чтобы вовремя приготовить подарки ко дню рождения Ян гуйфэй и к различным праздникам.

Кроме того, Ян И было приказано отправиться к губернатору Линнани. Начальники областей и округов неустанно разыскивали все новые редкости и диковинки для подношений Ян гуйфэй. Военный губернатор Линнани, Чжан Цзю-чжан, и начальник управления в Гуанлине — Ван И, прислали Ян гуйфэй к Празднику начала лета{25} драгоценные подарки и платье, совершенно непохожее на то, что присылали из других областей. За это Чжан Цзю-чжан удостоился звания сановника первого ранга, а Ван И получил должность заместителя начальника Управления казною.

На девятом году, во второй месяц, император, по старинному обычаю, приказал разбить большой шатер, именовавшийся «Шатром пяти князей»; там он спал вместе со своими братьями — на одной подушке, под одним одеялом.

Ян гуйфэй незаметно взяла у князя Нина{26} флейту из лилового нефрита и стала на ней играть. Чжан Ху{27} написал об этом такие стихи:

Она в безлюдье Грушевого сада На флейте князя Нинского играла.

Император снова разгневался, и Ян гуйфэй удалили из дворца.

В то время доверием многих знатных женщин во дворце пользовался Цзи Вэнь; испуганный гочжун сперва обратился к нему за помощью, а после подал императору доклад: «Гуйфэй — всего только женщина. Как любая из женщин, она лишена разума и знаний. Она выказала непочтительность к императору, — такое преступление заслуживает смерти. Но поскольку в прошлом она пользовалась высочайшими милостями и расположением, ей подобает принять смерть во дворце. Может ли Ваше величество пожалеть клочок земли размером с циновку, чтобы ее обезглавить? Можно ли допустить, чтобы позор вышел наружу?»

— Я ценю вас, — сказал в ответ император, — совсем не потому, что вы родственник Ян гуйфэй.

Затем он приказал одному из придворных, Чжан Тао-гуану, проводить Ян гуйфэй до ее дома. Гуйфэй, плача, сказала Чжан Тао-гуану:

— Прошу вас доложить императору, что моя вина заслуживает жестокой смерти. Все, что у меня есть, — это милостивые дары государя. Только тело получила я от родителей. Сейчас, когда я должна умереть, мне нечем отблагодарить императора за его милости.

С этими словами она взяла ножницы, отрезала прядь волос и отдала Чжан Тао-гуану, чтобы тот поднес императору.

Ян гуйфэй покинула дворец; император погрузился в уныние. Тут Чжан Тао-гуан преподнес ему прядь волос с головы гуйфэй.

Император разволновался и опечалился еще сильнее и тотчас повелел Гао Ли-ши привезти Ян гуйфэй обратно. После этого страсть императора еще усилилась, а гочжуну был пожалован пост военного губернатора Цзяннани.

В десятый год «Тяньбао» в Праздник фонарей{28}, все пять домов Ян выехали на вечернюю прогулку. Они надумали состязаться со свитою Гуаннинской принцессы, кто раньше проедет через западные ворота города, и случилось так, что кто-то из слуг госпожи Ян нечаянно хлестнул плеткой по платью принцессы. Принцесса упала с лошади. Зять императора, Чэн Чан-и, хотел помочь принцессе подняться, и ему тоже досталось несколько ударов. Принцесса в слезах пожаловалась императору, и император приказал казнить раба из семейства Янов.

Но пострадал и Чэн Чан-и: его отстранили от службы и запретили появляться при дворе. Тут уже Яны принялись своевольничать. Они без всякого разрешения въезжали и выезжали из Запретного города. Столичный губернатор и чиновники смотрели на это без всякого удовольствия. В одной песенке, которую распевали все подряд, были такие слова:

Рожденье сына — не всегда удача, Рожденье дочки — не всегда печаль{29}.

А в другой такие:

Выйдет, нет ли сын в князья… Дочь в гареме — то-то счастье!

Вот как все в Поднебесной{30} завидовали семейству Ян.

Однажды император устроил в башне «Циньчжэнлоу» большое музыкальное представление. В это время в Цзяофане{31} особым искусством славилась госпожа Ван. Она держала на голове бамбуковый шест в сто чи{32} высотой, шест оканчивался площадкой с деревьями и горами, напоминавшими Фанчжан и Инчжоу{33}, и маленький мальчик с красным флажком в руках без устали плясал, то появляясь среди деревьев и гор, то скрываясь за ними.

Там же, в Цзяофане, жил и на редкость одаренный подросток, по имени Лю Янь; его прозвали «Ученым книгочеем». Ему было только десять лет, но умом и смышленостью он превосходил взрослых. Император вызвал его в башню. Ян гуйфэй посадила мальчика к себе на колени, стала причесывать, пудрить, подводить ему брови. Она приказала Лю Яню сочинить стихи о том, как госпожа Ван носит на голове шест. Лю Янь сразу же, не задумываясь, произнес:

Сотни игр перед дворцом, Верх искусства — Ван с шестом: Удержать на лбу не просто Шест да мальчика на нем!

Император, Ян гуйфэй и все остальные наложницы, которые при этом присутствовали, остались довольны и смеялись так, что было слышно наруже.

Затем император приказал подарить мальчику халат с желтыми узорами и слоновой кости дощечку{34}.

В другой раз император устроил для всех князей пир в Зале магнолий. Цвет магнолий, однако, уже опал, и на душе у императора было нерадостно. Но вот Ян гуйфэй, захмелев, начала плясать под напев «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор», — и лик императора просветлел: только тогда понял он до конца, насколько прелестна и изящна Ян гуйфэй. Она кружилась, как кружатся в воздухе снежинки; глядя на них, чудится, будто кружится небо и вращается под ногами земля.

Как-то император увидел во сне десять небожительниц и написал мелодию «Плывут лиловые облака». (Вот как это произошло. Во сне Сюань-цзуну явились десять или больше бессмертных небожительниц. Они спускались вниз на благоносных облаках. Каждая держала в руках музыкальный инструмент. Облака остановились, и девы заиграли перед императором. Мелодия была необыкновенно чистой — поистине небесные звуки! Одна из небожительниц сказала: «Это напев бессмертных, зовется «Плывут лиловые облака». Мы научим Ваше величество этому напеву».