С того берега

— Вот и хорошо. Завтра на рассвете надо, их положить на место. Понял, старый? Ну пойдем домой, отец моих детей. Не будем больше плакать. У нас Учар есть, дочь есть, внуки есть. Для них надо жить. До-олго жить...

Молодежь разделилась на две равные группы, и две живые цепи встали друг против друга. Парни и девушки крепко взялись за руки. Они стоят высокие, стройные, гибкие, будто сосны в ветер. Визг, смех отзываются эхом в ближних скалах. Молодые недолго беду помнят, уже позабыли о ней. Начинается игра «колузужу» — разрывание рук-цепей.

Шыранкай крепко стиснула руку Учара и завела чистым, как родник, голосом песню — призыв к другой половине:

Пусть прибежит к нам такой парень-молодец, у которого камча сильна, узда и седло изукрашены. И лошадь быстра, и родители почитаемы. Пусть прибежит... Салкын!

Салкын разбежался изо всей силы и навалился грудью на руки Учара и Шыранкай, пытаясь разорвать цепь, но не смог.

Молодежь, стоящая в одной с Учаром и Шыранкай цепи, загомонила с радостью:

— Салкын — наш пленник! Салкын — наш пленник!

Если бы Салкыну удалось разорвать цепь, он бы увел Шыранкай пленницей к своим. Одного Учар так и не понял то ли на самом деле Салкын не смог разъединить их руки или добровольно захотелось стать пленником, чтобы встать рядом с Шыранкай. Он встал посередке, между Учаром и Шыранкай, взял их за руки и запел ласковым мягким голосом:

Ладонь раскрытую свою отдаю и говорю «здравствуй». Девушке, что рядом со мной, предлагаю дружбу.

Тут Шыранкай получила вызов с противоположной стороны и убежала туда. Цель разорвать она не смогла и осталась там. Но Салкын не остановил свою песню!

Сердце свое раскрытое отдаю и говорю «здравствуй»! И вон ту девушку-красу выбираю своею.

— Эй, парень! — Учар резко встряхнул Салкына за руку. — Давай отойдем в сторонку, — проговорил он негромко, чтобы другие не слышали. Его сердце колотилось в груди.

— Давай, — кивнул Салкын.

Они отошли за куст, и Учар тотчас схватил Салкына на грудки.

— Ты меня за врага считаешь? Скажи!

— Нет, Учар, — спокойно ответил Салкын. — Я просто хочу, чтобы ты возвратился на наш берег. Видишь, как у нас хорошо. Столько молодежи. А какие девушки... А ты...

— Что я?

— С кем ты там играть станешь? Разве что со свиньями Каллистрата. Ты продался кулаку за кусок хлеба. — Салкын тоже схватил Учара за ворот. — Ты — предатель!

— Ах, ты так? Знаешь, что я тебе сейчас сделаю?

Но Салкын усмехнулся и спокойно сел на камень.

— Ты мне ничего не сделаешь. Пальцем не коснешься. Понял? Я — секретарь комячейки. Кто на меня руку поднимет — тот контра.

— Стало быть, ты — под защитой власти? Вон как... Ну что ж, веселись. Меня можно обидеть любым словом и заступиться некому. — Учар, круто повернувшись, пошел к лошади. Жалко было ему уходить от Шыранкай. Так приятно было стоять рядом о ней и ощущать живое тепло ее руки.

Учар дернул аркан, вырвав из земли колышек. Повел свою лошадь к юрте. Не успевшая вволю поесть и отдохнуть, лошадь шла за хозяином неохотно. Пять дней Учар искал труп своего брата, и все эти дни лошадь не попаслась как следует. Нынче на берегах Катуни не то что лошади, овечке не наесться. Вся трава засохла на корню. Начало лета, а трава шуршит под ногами, жестяная да и только. Такое было лютое солнце в эту весну.

Он шел и вдруг почувствовал, что на него издали смотрит Федосья, ласково смотрит, с надеждой.

— Федосья, — зашептал он, словно заклинание, — глаза твои красивее камней-самоцветов, лучистее звезд на небе. Синие-синие. Нет, зеленые, как волны Катуни. Теплые, ласковые глаза, как солнышко после дождя. Федосья, я иду к тебе. Ты видишь, как я спешу на твой зов?

Учар привязал лошадь к коновязи. Взял седло, попону и чепрак, загодя просушенные отцом, оседлал лошадь. Его белую лошадь била мелкая дрожь. «Как же ей не хочется переплывать Катунь, — подумал Учар. — Ночь стоит темная. Холодно и жутко барахтаться в ледяных волнах».

С жалостью глянул Учар на белую лошадь и вошел в юрту.

Отца с матерью дома не оказалось, но это даже и к лучшему. Не узнают, что их сын собирается в обратную дорогу по черной реке. А то начнут отговаривать. Не послушаешься — обидятся. Вот только надо сказать им, что он вернется через день и пусть отец к тому времени хорошенько просмолит лодку. Учар будет искать брата и день и неделю, пока не найдет.

Он взял свой карабин и переметнул суму, а шубу, которой укрывался ночью, медный казанок и топорик в чехле оставил на месте. Пусть родители верят, что он вернется.

После этого Учар вскочил на белую лошадь и направил ее к шумящей во тьме Катуни.

«Веселись, Салкын», — со злостью подумал он. А ведь какие они раньше с Салкыном были друзья! Дороже брата были друг другу. Всюду вместе. Вместе играли, вместе выросли. Скот пасли, капканы ставили на сусликов, рыбачили, охотились. Салкыну верил как самому себе. А может, он в чем-то и прав? Может, жизнь изменилась?

В те далекие времена было у отца Учара три десятка овечек и столько же коз. И столько же овец и коз было у отца Салкына. Учар и Салкын пасли свой скот вместе. Не знали они тогда, что бывает и другая, кроме пастьбы, работа. Не ведали, что есть на свете, кроме их родной Тулайлу — Заячьей, другие горы. Кроме Дьаан-Туу — Большой горы, есть выше горы. И есть на Земле еще реки, кроме Катуни. И вообще есть другие люди, другая жизнь. Они бы не поверили, что другие дети учатся в школах, пока они пасут своих овечек и коз. Много на свете было такого, чего они не знали.

Стояло лето. Каменное лицо горы Дьаан-Туу дышало жаром, как раскаленные камни в бане. Горячий ветер лизал землю и все, что на ней находилось, шершавым, сухим языком. От нещадной жары кружилась голова, ссыхались губы и в глазах мельтешило. От неистового звона кузнечиков ломило в ушах. Двое мальчишек, прокопченные на солнце, как головешки, копошились в песке на берегу Катуни. Строили из песка избы и юрты. А после, наломав хворостинок, принимались строить изгороди, кошары и загоняли туда «овечек и коз» — шишки лиственниц и ели. Они играли во взрослую жизнь, и мало им было такого длинного летнего дня. Они не могли представить себя без коз и овечек, им мало было пасти свою скотину, они повторяли свою работу даже в игре.

А взаправдашние козы и овцы? С ними ничего не станется, лишь бы волки не пришли. Пасется их стадо на горе Дьаан-Туу, благо, трав там всяких дополна. Наедятся, напьются из родничков, которых там много, полежат где-нибудь в тени скал или в кустах и к вечеру, сытые, спокойные, спустятся домой. Перейдут речку Ак-Суу по мостику, разобьются на два гурта, и каждый гурт направится к своей изгороди ночевать.

Еще вспомнилось. Лето в самом цветении. Катунь вся в солнечных бликах, будто позолоченная. Жара, кузнечики стрекочут. Учар и Салкын в старице. Катуни ловили головастиков, темной тучей носившихся в мелкой, прозрачной воде. До того заигрались, ничего вокруг не замечают.

И вдруг донесся крик:

— Ой, ой! Помогите!

Мальчишки со всех ног примчались на зов. На пыльной земле лежал толстенький, весь в поту человек с испуганным и, как показалось, каким-то размазанным лицом. Чуть поодаль валялась шапка и битком набитая торба — сума. А возле лежащего человека гордо стоял учаровский козел Кек-Мойын, то есть Синяя Грива. Стоит козел, караулит, не дает мужчине встать.

Бодливый был тот козел, Синяя Грива, самый вредный в селе. И нападал обычно сзади, неожиданно. Увидит жертву, подкрадется сзади, разбежится что есть силы и как саданет под коленки! Никто не мог устоять, все снопом валились. А козел свалит человека и не дает ему подняться на ноги. Тут уж лучше не шевелиться, лежать, как мертвый, и молчать. Тогда козел насладится своей победой и уйдет искать новую жертву своей подлой страсти.

Силен и крупен был козел, с теленка ростом, и рога носил на своей дурной голове, похожие на кривые сабли. Слушался он только Учара, больше никого. Даже Салкына, которого видел ежедневно, не признавал совсем. Родители Учара все собирались зарезать «драчливого черта», чтобы он кого-нибудь не изувечил, но Учар не давал. Козел, кроме драки, еще хорошо знал службу: ни одной козе или овечке не давал отбиться от стада. Бывало, всех соберет и приведет домой.

— Выручите меня, мальчики! Подержите этого дьявола! — пищал мужчина тоненьким голоском, дрожа пухлыми щеками.

Учар ловко вскочил на спину козлу, схватил его за рога.

— Ай, ай! Токто! Стой на месте!

Мужчина поднялся с земли, отряхнулся.

— Это ваш козел, мальчики?

— Наш, наш!

— Спасибо, что выручили. — Достал из кармана штанов два белых камешка. — Угощайтесь. И не отпускайте его, пока я не скроюсь. Ах, какие вы у меня молодцы! Какие воспитанные. У вас, видно, почтенные родители... — И поспешно засеменил по дороге, взвалив свою торбу на спину.

Когда мужчина ушел, Учар и Салкын стали разглядывать камешки. Зачем он их дал да еще сказал «угощайтесь»? Таких камешков на берегу Катуни сколько угодно валяется, есть и покрасивее.

Учар хотел забросить свой подарок, но неожиданно лизнул и удивленно вскрикнул:

— Салкын, он — сладкий, как солодка!

Тот попробовал и тоже удивился:

— Разве может камень быть таким сладким?

Так впервые ребята познали вкус сахара.

С этого и началось. Мальчишки уже поджидали того мужчину, мелкого торговца. Но тот два раза прошел мимо них, но даже и не взглянул на любителей сахара.

— Ты на нас еще посмотришь, — погрозил ему в спину Салкын.

На другой день мальчишки подкараулили торговца и отпустили козла, который, как сорвавшаяся с цепи собака, кинулся к нему.

— Эй, мальчики! Мальчики! Помогите!

С радостью помогли и опять получили награду — по кусочку сладкого сахару. А раз дают, значит, можно еще... Но однажды загнал Учар своих овец и коз за изгородь и приметил, что мать не в духе. А возле калитки нагороди стоит свежесломленный тальниковый прутик. Учар на всякий случай стал держаться от матери на почтительном расстоянии.

Мать распознала его осторожность.

— Подойди ко мне, балам, мой сыночек, — с ласковой улыбкой стала подходить к нему мать. — Я тебе сопли вытру, мой хороший.

Но Учара так просто не возьмешь. Отскочил, как ошпаренный. Отец его сроду не бил, а от матери доставалось частенько.

— Ты что же, боишься меня? — ласково пела мать. — Да неужели я отстегаю моего жеребеночка, моего ягненочка невинного? Подойди к своей матери. Я тебе дам твой любимый талкан со сметаной, мой сладенький...

Учар отскочил еще дальше, напрягся весь.

— Ну, подожди, пострел! — перестала таиться мать. — Все равно я тебя угощу прутом! Не хочешь добровольно подойти? Ладно... Сейчас будем коз доить. Подержи-ка Алчак-Мюс — Раскидистые Рога!

Осторожно, посверкивая глазенками, Учар приблизился к матери. Схватил козу за рога и держит. А сам настороже, в любой миг готов кинуться наутек.

Мать стала доить козу Раскидистые Рога, приговаривая:

— Вот какой крепкий у меня сыночек. Совсем вырос. Как он хорошо пасет своих коз. Вон как много у них молока...

Обмяк Учар, потерял осторожность. Вот тут-то его мать и схватила. Засвистел тальниковый гибкий Прут.

— Будешь ли ты, неслух, натравливать своего паршивого козла на почтенного гостя?

— Нет! Нет! Не буду! Не буду!

— Горе ты мое, разрешаешь ли ты зарезать Синюю Гриву?

— Ой, нет! Ой, нет! Не дам!

— Как, не слушаться мать? Перечить ей? На тебе, на!

А назавтра опять встретились друзья, оба наказанные, оба битые. Стали, хвастаясь, рассказывать друг другу, какую трепку получили от родителей.

Вот какие были друзья Учар и Салкын. Вместе сладкое попробовали, вместе и горечь разделили. А теперь отвернулись один от другого, будто вся дружба кончилась.

Вспомнил Учар детство, и теплом в душу дохнуло.

«Как бы то ни было, а Салкын мне друг. Другого такого у меня никогда не будет. Салкын за новую жизнь борется, а я за что? Эх, Учар, Учар, сам не знаешь, чего хочешь. Несет тебя, как щепку по реке, а куда принесет?»

И опять светлые воспоминания детства встали перед его глазами, наполнили душу сладким трепетом.

В тот год к их юртам приезжал шаман — кам Демди. Шаман был невзрачный мужичонка, плюгавенький. Он всегда был пьян, пел, плясал и балагурил. А как он сквернословил! Не смущался, что его слышат старшие по возрасту, и даже сестры из одного с ним рода. Правда, сестры из уважения к брату-шаману говорили:

— А мы и не слышим, что говорит наш брат. Как приехал он к нам, у нас сразу, уши заложило.

Учар с Салкыном посмотрели на шаманство Демди и... начали шаманить сами. Вместо бубна взяли в юрте сито. Колотили по бокам ладонями: «Бум! Бум!» Но сито скоро лопнуло, и тогда они утащили деревянный поднос для мяса.

— Одумайтесь, чертенята, — пугали их люди. — Вот превратит вас Демди в поросят и погонит в подземелье к подземному царю злому Эрлику! — Но мальчишки никого не слушали. Сложат на берегу Катуни курганчик из камней, разведут костер, надымят можжевельником и примутся шаманить. Таинственное действо приводило их в суеверный восторг. Не хватало только жертвы.

И тут Салкына осенило. Он схватил козленка, подкормыша, брошенного матерью, который неотступно, как собачонка, следовал за ними, повалил его на спину:

— Вот наша жертва!

Учар придержал козленку ноги, чтобы не брыкался.

— Ты не бойся нас, мы не взаправду. Мы играем, — сказал Салкын трепещущему козленку и полоснул его по животу ножичком, который всегда носил с собою в ножнах. Полоснул и тут же вскрикнул: — Ой, я думал, режу обушком, а оказалось — острием! Что я наделал!

На животе козленка выступила кровь.

— Бежим скорее! — крикнул Учар. И мальчишки помчались со всех ног куда глаза глядят, думая, что убегут далеко-далеко, где их никто не найдет.

Их нашли через три дня в тайге оголодавших, оборванных. Они были столь жалки, что их и наказывать не стали. А с козленком ничего не случилось. Салкын всего лишь поцарапал кожу. Рану злополучному козленку замазали свежим пометом, и она зажила скорее, чем нашли беглецов.

Как много связывает Учара и Салкына в этой жизни. Начни вспоминать, конца не будет...

Учар подъехал к берегу. Белая лошадь, звеня подковами о камни, потянулась к воде. По звуку Учар определил, что подковы не разболтались. Поискал глазами черный камень, обычно бугрившийся недалеко от берега, по которому местные жители определяют уровень реки. В темноте он не увидел камня, но и по сильному гулу было ясно, что Катунь в полной своей силе. Дни стояли жаркие, ледники таяли, через край питали реку.

Раньше Учар очень любил Катунь. Увидит ее бело-зеленую стремительную воду и сразу духом воспрянет, обрадуется, словно перед ним отец или мать. Всегда гордился, что живет рядом с такой грозной рекой. А сейчас ему на Катунь и глядеть не хочется. Откочевал бы куда угодно, лишь бы не видеть ее, чтобы не напоминала она о горе. Откочевал бы, да нельзя.

«Эх, Катунь, Катунь... Любил я тебя. Зачем ты отняла у меня брата? А может, сейчас и меня к себе возьмешь?» — думал Учар, расседлывая лошадь. Сёдло, арчимак и карабин он положит в лодку, а белую лошадь привяжет к корме особым узлом, который сразу развяжется, стоит покрепче дернуть за конец.

Потрогал цепь, крепящую лодку, — замок оказался запертым. Перевернул большой плоский камень, но ключей там не оказалось.

«Успели, спрятали, чтобы я ночью не переправлялся. Но плохо они знают своего сына».

Стиснув зубы, он глянул в тревожную темноту, где грозно ревела Катунь. Потом торопливо снял седло и арчимак и, звякая о камни стременами, отнес их подальше от воды.

«Без ключа этот замок не открыть. Каллистрат его выбирал, а он в замках толк знает. Но ничего... Мы и без лодки обойдемся, — подумал Учар. Поверх арчимака положил седло и укрыл чепраком. — Дождя вроде не должно быть. Эх, а подпруги плетеные... А нагрудник с пахвою. Целый месяц отец плел, украшал чеканью. Обидится сильно, если потеряю. Но тут пока никогда ничего не терялось. Седла, сбруи всегда лежали, и никто их не трогал. Даже чье-то ружье — кырла — дней десять валялось на берегу, и его никто не взял. Однако карабин надо прибрать, а то еще кто позарится. Карабин — ценность большая». — И Учар, взобравшись на берег, сунул карабин под валежник и прикрыл сверху корой.