Фанфики

А Благочестник к соколиной охоте… Не благолепие, однако. Иисус-то с соколами не охотился…

Соколиную службу не то чтобы ликвидировали — Ростик бы не одобрил, а просто забросили. Новых птиц не ловили, молодёжь отправили в Киев, содержание подсократили.

Кречетник от безделья загрустил, заболел и через два года помер. Вотчину князь отдал каким-то двоюродным племянникам умершего, а городская усадьба отошла к молодой, просто юной — 15 лет, вдовице.

Немедленно сыскалось великое множество разного рода кандидатов в утешители. И — в имения управители. Но… год карантина.

В православной традиции вдова не может выйти замуж раньше, чем через год. А для вятших да ещё в этом, столь благочестивым князем управляемом, городе… Кому-то охота вызвать неудовольствие местечкового монарха?

Конечно, есть и через-постельные пути. Но верховая дворня друг за другом следит и никого к боярыньскому телу не пускает. Заняли круговую оборону по всем азимутам. Поскольку хозяина им никакого ненадобно, с такой-то хозяйкой — лучше не бывает.

Племяннички покойного прикидывают, как бы вдовицу к себе переманить, да и забрать усадьбу. Церковники, для которых вдовы да сироты — лакомый кусок со времён Петра и Павла, набивают девчонке мозг религиозным туманом, имея в виду перспективу ну очень большого вклада на ну очень благие дела.

Ситуация — штатная. Называется — «вынужденно отложенный передел имущества».

Девчушка эта, Аннушка, попала замуж дитя-дитём, на мужа своего смотрела раскрыв рот — он ей в деды годился, а старших надо уважать.

Как часто бывает, вскоре после похорон, когда память о бытовых мелочах и неурядицах стёрлась, уважение перешло в поклонение. Этому немало способствовал и усадебный иеромонах.

Я уже говорил, что большинство боярских усадеб имеют собственные церкви или часовни. Здесь тоже довольно приличная часовенка.

Хотя в часовнях нет алтарей, а уважаемых людей в православии хоронят именно под алтарями, но… упокоившегося кречетника положили в каменном гробу в подвале часовни: «последняя воля покойного».

В часовнях нет постоянного попа, службы служатся нерегулярно, часть ритуалов вообще произведена быть не может. Но когда речь идёт о таком куске движимого и недвижимого… Попа прислали.

Рассказчица наша раскраснелась, платок уже распустила, говорит всё громче, жестикуляция всё шире.

Как известно: «Молчащий мужчина — думающий мужчина. Молчащая женщина — злая женщина». Наша гостья была совсем незлой. Просто очень злоязычной.

Аким морщится в сторонку, но терпит.

А я уже в повествовании всей душой: ну как же?! — Классика же! Мольер же с Пушкиным же! Интересно же!

– А он-то чего…? Да ну…! А та-то как на это…?

И потихоньку ей кружку с бражкой — к руке поудобнее.

Объясняю: покойник был не командором, а кречетником, я его не убивал. И вообще: я — «ходок», а не «донжуан» — тратить время на совращение вдовы…

«Что было для него измладаИ труд, и мука, и отрада,Что занимало целый деньЕго тоскующую лень…»

Какая лень?! Что я — Онегин?! Некогда мне — у меня ещё «дерижополь» не полетел.

Но уж очень мне нравится расположение недвижимости этой… «доны Анны». Её усадьбу от нас видно: чуть левее на самом краю долины висит заплот из уже потемневших брёвен. Башенка там какая-то, с двух сторон овраги поднимаются…

Аким не стерпел — велел уже и коня для гостьи запрягать, а тётка никак из-за стола вставать не хочет. Всё молотит и молотит. А я подливаю да помогаю:

– А вот на дорожку. А вот на посошок. А вот стремянную… Извиняюсь — «тележную». В смысле — чтоб конь не спотыкался, и телега не ломалась. А вот, Ходыновна, ты давеча сказывала будто ключница ваша…

«Ходыновна» — это её прозвание. По покойному мужу. Мне, почему-то, Ходынку напоминает. Тоже — начиналось шумно да весело…

Ходыновна — тоже вдова, только давнишняя. Этой Аннушке — троюродная тётка. Живёт в приживалках. Таких там с десяток. Между ними идёт непрерывная грызня за милость боярыни. И — за доброе отношение верховых слуг. Которые реально и дела делают. Где спать, что есть-одевать — они решают. Ходыновну это бесит, это ж она сама — самая-самая…

– А они-то… — злыдни да злопыхатели… а я-то этой Аньке, бывалоча, и сопли вытирала и крапивой по попке… а теперь она… из себя невесть что строит… а сама-то как была… эти-то все перед ею… а за спиной-то… а поп — вообще… тащат и тащат… а дурында эта и слушать не хочет… без моего-то присмотра всё бы прахом пошло…

Аким уже выпроваживает, уже чуть не в спину выпихивает. А я ей ещё полкружечки:

– За доброе здоровье, тётя Ходыновна.

Выскочили на крылечко.

– Э-э-э… Ванятка, а где тут у вас… кустики?

– А вон — нужник стоит.

Она к характерному строению пошла, а я негромко мужикам командую:

– Коня — распрячь.

– Чегой-то?

– На переднем колесе обод с трещиной.

– Гдей-то?! Да целый он! Помстилось те, боярич.

– Тебе моего слова мало? Я при тебе о вытяжке Хохряковичу рассказывал? Хочешь попробовать? Бегом! Теперь… Ивашко, как тебе эта бабёнка?

– Дык… ну… баба как баба.

– Выгоняй из зимней избы кто там есть, стели постель. Встречаешь нашу гостью из сортира. Рассказываешь про колёсный обод с трещиной. Типа: слуги исправят, а пока — отдохнуть. Ведёшь… на постелю. Она хромает — ногу на тропинке потянула. Разминаешь болезной ножку. И — между. Она нынче пьяненькая — сильно дёргаться не будет. Ублажаешь ласково.

– Дык… У нас же по этому делу… ну, по бабам — Чарджи.

– Чарджи против неё вдвое моложе. А ты по её понятиям — муж добрый. Тебе она скорее даст. Как кончишь — громко скажешь… «аллилуя» скажешь. Тут и мы войдём.

Опять фанфик? — Да, «Опасные связи» Шодерло де Лакло, но не по оригиналу, а в киношном варианте.

Разница… Как между французской аристократией 18 века и нашими представлениями о ней.

В оригинале:

«Вы знаете моего егеря… ему назначено ухаживать за горничной… Он только что открыл, что госпожа де Турвель поручила одному из своих людей собирать сведения о моем поведении и даже следить за каждым моим шагом…».

Форма: лёгкая интрига на фоне любовных приключений слуг, информация получена из болтовни сексуально удовлетворённой служанки. Егерь — милый ходок, горничная — милая болтушка, маркиз — милый бонвиван. Все — мило играют в любовь. Такой аристократический стиль жизни: лямур, гламур, «секшен революшен».

Через семь лет — уже настоящая революция, Французская. Якобинский террор, гильотина, гражданская война, иностранная интервенция… Доигрались.

В фильме строится сцена жёсткого шантажа горничной, застуканной в постели с этим егерем.

Милый слуга-пройдоха, «персонаж из комедии», превращается в подлеца-провокатора. Легкомысленная служанка-болтушка — во внедрённого информатора. Функционирующего на поводке страха: угроза доноса работодательнице и последующей неизбежной потери места в силу «твёрдых моральных принципов» госпожи. Цена молчанию маркиза: перлюстрация частной переписки.

Это технология вербовки агента на шантаже, «взлома», а не сбора лёгкого трёпа на фоне любовных приключений.

Я уже говорил: представления о норме, о допустимом, в разные эпохи — разные. Наше, в 21 веке — после-гильотинное. И — сильно неоднократно.

Мне ближе киношный вариант. Поэтому мы стоим под стенкой и ждём. Оконных стёкол здесь нет, а через открытый душник всё очень хорошо слышно. По ключевому слову — топаем внутрь и видим…

Разница с французской горничной — существенная. Я не только про габариты и формы…

Ходыновна, затуманенная хмелем и сексом, замедленно поводит глазами, нецеленаправленно шевелит руками, пытается найти одеяло, свою одежду. Потом, утомившись, просто закрывает глаза.

«А поговорить? — Иди отсюда мальчик, тёте не до тебя».

Ну уж нет уж!

– Хохрякович! Промежду ног побрить, перевернуть, повторить.

– А чего повторить-то?

– Того самого. По-николаевски.

Во время гигиенических процедур Ходыновна начала похрапывать. Но когда Хохрякович, вспомнив наглядные уроки Николая, вздумал «над нею восторжествовать»… Противоестественным, как здесь думают, и довольно болезненным, без подготовки-то, способом… Пришлось дуре пасть заткнуть.

Есть в физики понятие «импульс». Он — передаётся. В жёстких системах без деформации — передаётся без потерь. Классическая демонстрация: вешают несколько металлических шариков на нитях. По крайнему стукают, все — висят неподвижно. Кроме последнего, которые, получив по цепи соседей импульс — подскакивает.

Ходыновна, при толчках Хохряковича, несколько деформируется. Но импульс — передаётся. Отвисшие груди её… как крайний шарик в той демонстрации. Но… демонстративнее.

Как не познавательно это зрелище с точки зрения школьной физики, но у меня задача информационная — пришлось кляп вынимать.

Баба — не француженка: начала наезжать.

– Я на вас…! Самому князю…! Владыко Мануил вас всех…!

– Ходыновна, ты — дура. Ты только мявкнешь — тебе со двора сгонят. И не важно — будет твоим словам вера или нет. Княжий суд, епископский… Всяк судия тебе подол задерёт да на бритый срам поглядит. И тебе в усадьбе больше не жить. А больше тебе жить негде. Дошло?

Замолчала. Только охает от Хохряковича да взвизгивает от моего дрючка — я им по разным местам похлопываю. По болтающимся. Тут такая волна идёт… По ягодицам, по жировым складкам на боках, по второму подбородку… Жаль, я с гидродинамикой мало знаком — очень интересные солитоны возникают.

Баба вся ушла в «последнее задание Золушки» — познаёт самоё себя. В разных местах. Поэтому ответы на мои вопросы идут из глубины души… Ну, или где там у неё мысли сосредоточены. Уровень достоверности получаемой информации несколько выше обычного.

Темы для вопросов я почерпнул из предшествующей застольной беседы, теперь пошли уточнение и детализация.

Получается, что усадьба Аннушки закрыта практически наглухо. Вход — только по явному приглашению через одни жёстко контролируемые ворота. Посторонних — не бывает, сама со двора — не выходит.

Дону Жуану было легче: он встретил дону Анну в публичном месте — на кладбище. Незнакомый мужчина может там хотя бы учтиво поклониться. Обратить на себя внимание. А здесь как? За забором хоть закланяйся — не увидит.

Хохрякович рапортует: «процесс закончил». Как говориться в древних арабских книгах: «и на её ягодицах расцвели алые розы любви». Мда… Мыть придётся.

– Ещё хочешь? Тут у нас на подворье 18 мужиков и дед-хозяин.

– Не-не-не…! Ребятки миленькие! Родненькие-хорошенькие…

– Жаль. А то вон у меня сколько молодцев. Застоявшихся. Но, так и быть — отпущу тебя. И даже помогу. И до дому добраться, и в дому устроиться. А ты мне сослужишь службу. Сослужишь?

– Сослужу-сослужу! Всё что хошь сделаю! Только отпустите! И никому не сказывайте. А я уж расстараюсь, я уж ужом вывернуся! Чтобы тебе, Иван Акимович отслужить-пригодиться!

– Сделаем так. Нынче среда — постный день. Племяшка твоя нынче вечером пойдёт в часовню, к гробу мужа своего, на всю ночь молится. Как ты говорила: в простом рубище, простоволосая, ложиться она ничком на землю в подземелье, где гроб стоит, и, раскинув руки крестом, лежит так до самого утра. Слуг же прогоняет, дабы не мешали молиться о ниспослании милости божьей душе покойного мужа ея?

– Так. В точности так! Вот кажную середу и пяток она туда идёт…

– Помолчи. Этой ночью и ты туда пойдёшь. С такой-то задницей… не проспишь. Тихонько спустишься в подземелье, чтобы никто не видал. Анна, полагаю я, или спит, или в моления свои глубоко погружена. Подойдёшь тихохонько. Вот эту штуку положишь ей на шею. Вот так повернёшь до щелчка. И уберёшься, чтобы никто и не видал.

– Ой! А… А что это?

– Ошейник. Видишь — написано «рябинино». И лист рябины процарапан. Сделавши это, тихонько вернёшься на своё место в усадьбе. И про деяние своё — забудешь. Понятно?

– Ой. А ну как проснётся? Учует, закричит… Не, я лучше не на шею — на крышку гроба. Ну, прям перед ею. Как подымет глаза — а оно вот.

Не так эффектно. Но и не так рискованно.

Насколько можно верить этой брехушке? — Ни насколько. Дело она сделает — из страха огласки. А потом сама же и оповестит мир. «По секрету всему свету». «Самозакладушка».

Она готова болтать даже против своих интересов, себе во вред. Это про таких сказано: «слово — не воробей, вылетит — не поймаешь».

У неё «не-воробьи» — стаями по любому поводу. Она обязательно перескажет эту историю, просто потому что знает её.

Сплетничать, хвастать и жаловаться — вредные для здоровья привычки. Но… очень хочется.

Есть только слабенькая надежда: фактор времени и форма воздействия.

Анальный секс и интимная брижка на «Святой Руси» воспринимаются не только как нечто стыдное, позорное, но и как что-то невиданное. А новизна, смотри выше «Палею», есть бесовщина.

Боль в заду придержит её язык на день, страх позора — ещё день. И страх Сатаны — ещё сутки. Три дня молчания — максимум.

Потом надо или — убивать, или — выбивать. Выбивать «информационный повод» более сильным. Как выбивали из мирового информационного пространства «минет Левински» — бомбёжками Белграда.

Подают возок и, постанывающую на каждом шаге Ходыновну, увозят к постоянному месту жительства.

А я предупреждаю Акима:

– Может статься, тебя завтра в гости позовут. К хозяйке усадьбы, откуда эта брехушка. Ты поломайся да не отказывайся. И меня с собой прихвати.

Я ожидал гостей прямо с рассвета. Но солнце уже высоко поднялось, а гонца не гонят. Или Ходыновна испугалась, или не сложилось, или попалась…

Другие дела внимание занимают — надо для возможных «добровольцев» лодейку прикупить. Сходил на пристань, потолковал с лодейщиками… такие дела не враз делаются.

Возвращаюсь, слышу издалека — Аким на мате разговаривает. У ворот — телега с запряжённым конём, из ворот вылетает чей-то слуга. Следом летит шапка и Акимовы слова:

– Ещё сунешься сюда — голову оторву!