Записки Джека-Потрошителя

– Когда это произошло?

– Месяц с половиной тому назад, – уверенно заявляет Монк. – Как раз была середина июля, помните, как было холодно? Вот я и сидела в трактире на Нью-Кент, согревалась, а тут вижу – Полли идет. Она сказала, что ничего не крала, и будто ее напрасно оговорили, но я ей, конечно, не поверила.

Монк переступает с ноги на ногу и смотрит на инспектора слезящимися глазами – в последнее время у нее ухудшилось зрение. Поэтому Спрэтлинг просит ее еще раз посмотреть на убитую, чтобы не оставалось сомнений.

– Я понимаю, что это неприятно…

– Да что вы, сэр! – тараторит Монк. – Я видела мертвых, хотя с такими ужасными ранами, конечно, никогда… Но я вас уверяю, сэр, – это она, Полли!

К утру первого сентября в полицию являются еще несколько свидетелей. Один из них – владелец кофейной палатки на Кембридж-роуд – сообщает, что в три часа ночи к нему зашла женщина, похожая по описанию на убитую. По его словам, с ней был мужчина в пальто и котелке; он вел себя слегка суетливо, заплатил за кофе для спутницы, но себе ничего не попросил. Торговцу запомнились черные усы и бакенбарды незнакомца, которому он давал лет тридцать пять.

Спрэтлинг приободряется – дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки, но надежда оказывается напрасной. В морге владелец кофейни заявляет, что женщина в гробу не его посетительница – у той было гораздо более худое лицо.

Следующий посетитель, Джеймс Скорер, – торговец с рынка Смитфилд – пришел в морг, потому что накануне в вечернем выпуске «Стар» было выдвинуто предположение (без особых на то причин), что фамилия убитой могла быть Скорер. Жена мистера Скорера оставила его одиннадцать лет назад и, насколько он знал, время от времени бывала в Ламбетском работном доме. Он также знал подругу последней по имени Полли Николе.

Отношения между Скорером и бывшей супругой, по всей видимости, никогда не были теплыми – он даже не смог сказать полицейским, какого цвета были ее глаза. Тем не менее мысль, что именно она стала жертвой преступления, повергает Джеймса Скорера в трепет.

Констебль сопровождает его к гробу.

– Нет, это не она.

– Вы уверены?

– Вы что, смеетесь? Конечно, я знаю, как выглядит моя жена! Это не она и не Полли Николе, во всяком случае, не та Полли Николе, которую я знаю!

Инспектор Спрэтлинг не слишком разочарован – полиция уже навела справки о родственниках Полли Николе. У этой женщины, уличной проститутки и бродяги, как оказалось, есть муж и пятеро детей. Из них четверо живут со своим отцом Уильямом Николсом, в то время как старший сын проживает вместе с дедом – кузнецом Эдуардом Уокером по адресу: Мейдсвуд-роуд, 16, Камберуэлл.

Уокер прибыл в морг утром, вместе с констеблями, пригласившими его на опознание. Это невысокий седой мужчина с широкими плечами, он крепок и степенен, как и полагается тому, кто посвятил себя кузнечному делу. Спрэтлинг подводит его к мертвой дочери. Старик бросает на нее взгляд и делает шаг назад. Ему не хочется показывать свои чувства перед полицейскими, но, пересилив себя, он снова смотрит в бледное лицо покойницы.

– Да, это моя дочь, Мэри Энн. Ей сорок четыре, джентльмены, но никто никогда не давал ей ее лет. Так странно. Я хочу сказать, что ее мать рано состарилась, но наша дочь выглядела так, словно всегда будет вечно молодой. Я помню, что сказал об этом ее матери, и она попросила меня больше так не говорить, поскольку была очень суеверная. Ей казалось, что я могу накликать беду на девочку, и вот как оно вышло на самом деле…

– В том, что случилось, нет вашей вины, мистер Уокер, – Спрэтлинг старается вложить в голос немного тепла, – мы понимаем, что для вас это тяжелое испытание.

– Когда я смогу получить ее тело?

– В ближайшем времени.

– Вы собираетесь разрезать ее?

– Вы говорите о вскрытии, мистер Уокер? Мы уже провели его.

– Но вы должны были спросить моего согласия, а также и согласия Уильяма, он все же ее муж! Разве недостаточно того, что убийца издевался над ее телом?

– Мистер Уокер, это полицейское расследование; вскрытие было необходимо, чтобы понять, какие именно повреждения нанес убийца, – терпеливо объясняет Спрэтлинг. – По характеру ран мы можем установить, каким орудием он пользовался. Это облегчит поиски.

– Поиски… – повторяет Уокер и презрительно кривит рот.

Как и большинство простых лондонцев, Эдвард Уокер не доверяет полицейским и не верит, что они способны найти убийцу его дочери. Поэтому он не задает никаких вопросов по поводу расследования.

Тем же вечером в морг в сопровождении инспектора Эбберлайна приезжает муж убитой, Уильям Николе. Во дворе у дверей мертвецкой Николе встречает тестя в компании с неким худым молодым человеком с хмурым лицом. Уокер внимательно оглядывает своего зятя. Николе выглядит как джентльмен из светского общества: на нем пальто, шелковый цилиндр и перчатки. Резкий контраст между ним и уличной проституткой, убитой на Бакс-роу, нельзя не заметить. Трудно поверить, что этих двоих что-то могло связывать, но, тем не менее, это так.

– Посмотри на своего сына, Уильям, – просит Уокер. – Я его воспитал и смею заверить – сделал из него человека!

Уильям Николе смущен.

– Я, признаться, не узнал его, он очень изменился.

Эбберлайн показывает Николсу на двери морга.

Газетчики остаются снаружи, в морге констебли снимают крышку с гроба, Николе наклоняется к телу и тут же отстраняется. Когда он поворачивается к инспектору, в его глазах стоят слезы.

– Теперь, когда я вижу ее такой, я готов простить ей все, что она сделала со мной…

Эбберлайн вынужден соблюсти процедуру.

– Вы подтверждаете, что эта женщина – ваша жена Мэри Энн Николе?

– Да, – энергично кивает Николе.

Он повторит это снова у дверей морга, обращаясь не к газетчикам, которые жадно ловят каждое его слово, и не к Уокеру, что стоит у ворот. Уильям Николе говорит сам с собой.

– Это она, без всяких сомнений. Теперь все закончилось, раз и навсегда.

Но для Фредерика Эбберлайна и полиции Лондона все еще только начинается. Николсу же придется ответить на ряд вопросов:

– Как давно вы не жили вместе, мистер Николе?

– Уже семь лет. Семь лет назад она ушла от меня насовсем, она и раньше уходила – мы жили не дружно. Но в тот день она сказала, что больше не желает делить со мной постель. Я не знал, что сказать. У нас пятеро детей, но я тоже хотел, чтобы она ушла, потому что устал. Я не думал тогда, что все может закончиться так, как произошло.

– Где вы живете сейчас?

– Возле Старой Кентской дороги.

– Где вы работаете?

– «Перкинс, Бейкон и Компания». Почему вы спрашиваете меня об этом?

– Это необходимо для протокола, никто вас ни в чем не обвиняет, не беспокойтесь.

– Да, – Николе усмехается горько. – Было бы странно, если бы меня обвиняли! Я, правда, иногда не сдерживался, когда мы жили вместе, но это было так давно, и, честное слово, она всегда брала верх. Иногда я даже позволял ей ударить себя, я спускал ей многое. Может быть, если бы я вел себя тверже, все было бы иначе…

Эбберлайн терпеливо выслушивает его. В ходе беседы выясняется, что после свадьбы Уильям и Полли некоторое время жили самостоятельно, а затем перебрались к ее отцу на Трафальгар-стрит, где квартировали в течение десяти лет, до 1875 года, а затем около шести лет снимали дом на Стэмфорд-стрит.

– Мы платили пять шиллингов и шесть пенсов в неделю, – добавляет Уильям Николе– Было очень тяжело.

Он расстался с Мэри Энн в 1881 году и некоторое время помогал ей деньгами, точно так же, как помогал деньгами своей супруге другой незадачливый муж – Генри Табрам. Точно так же, как и Табрам, он прекратил выплаты, когда узнал, что Полли Николе зарабатывает деньги сама, занимаясь проституцией.

– Как вы узнали об этом?

– Я не помню, мне кто-то сообщил! Я нашел ее и сказал, что перестану платить. Меня пытались заставить это делать ее отец – мистер Уокер, ее община… Они хотели, чтобы я давал ей деньги, но я-то знал точно, что она продает себя на улицах, а все, что получает, – пропивает. Я больше не хотел ее поддерживать. Разве кто-нибудь меня осудит за это?!

– Мистер Уокер утверждает, что причиной ухода Полли Николе была ваша связь с некой женщиной, медицинской сестрой.

– Нет! – Николе негодующе встряхивает головой. – Это не так, я никогда не встречался с другими женщинами, пока Полли не оставила меня. Потом – да, я был знаком с одной, что работает в госпитале… Я не хочу впутывать ее в это дело.

– Можете не называть имени.

– Мы прожили с Полли семнадцать лет, и она оставляла меня за это время пять или шесть раз, я уже не помню точно… Я не знаю, что она делала в это время, могу только догадываться. Она оставляла меня с детьми одного, но я был ей верен даже тогда.

Семейная жизнь мистера Николса заслуживает жалости. Его покойная супруга была совершенно лишена чувства ответственности. Несмотря на это, развод для Уильяма Николса стал бы еще одним унижением, вот почему эти последние семь лет, проведенные порознь, он и Мэри Энн продолжали оставаться в браке, пока… Пока смерть не разлучила их.

– Когда вы в последний раз видели вашу жену, мистер Николе?

– Три года тому назад.

– Благодарю вас, у нас больше нет вопросов. Если таковые возникнут, вам сообщат.

– Так, значит, мы не можем забрать сейчас тело?

– Боюсь, что нет.

Николе кивает, встает, останавливается в дверях и, обернувшись, добавляет:

– Я старался быть хорошим мужем, но с ней это было невозможно.

Инспектор не спорит. Из того, что он уже знает, можно составить вполне ясный портрет Полли Николе.

После ухода из семьи она некоторое время провела в работном доме, а затем ненадолго поселилась у отца.

– Полли жила у меня два месяца весной 1883 года, – вспоминает мистер Уокер. – Она много пила, и я знал, что это плохо кончится. Потом она стала приходить поздно ночью, это мне уж совсем не понравилось, но я не прогонял ее. Она ведь моя дочь, я не мог отказать ей от дома. Я пытался только образумить ее, но все было бесполезно, а однажды утром она собрала вещи и ушла. Я был рад, когда узнал, что она нашла человека, с которым стала жить постоянно. Я боялся, что на улице с ней случится что-нибудь скверное.

Человеком, который приютил Мэри Энн, оказался некий кузнец по имени Томас Дью.

– Два года назад, в июне, мы все встретились; это произошло, когда погиб ее брат, – он сгорел. Помню, я тогда еще сказал, что это самая ужасная смерть, которую я когда-либо видел, но теперь знаю, что был неправ… А Мэри Энн была такой красивой на похоронах. Она хорошо одевалась – этот парень Дью был неплохой человек. В нашем ремесле плохих людей не бывает, – простодушно добавляет Уокер.

Эбберлайн про себя отмечает, что у кузнеца Дью, в отличие от Николса, не было необходимости содержать пятерых детей, но возражать старику бесполезно. Он презирает Уильяма Николса, потому что тот не смог удержать его дочь от пьянства и позволил ей уйти из дома.

Впрочем, кузнец Томас Дью, как и Николе, в конце концов, все же рассорился с Мэри Энн, и в ноябре 1887 года она его оставила. Ее имя фигурирует в полицейской сводке от второго декабря того же года, когда эта женщина была найдена полицией спящей на Трафальгарской площади и, поскольку у нее не было ни гроша, препровождена в Ламбетский работный дом, в который уже не раз попадала. Здесь она знакомится с уличной проституткой Мэри Энн Монк – той, что опознала ее тело для полиции. В мае Полли Николе устраивается горничной в доме Сэмуэля Коудри, пожилого клерка из полицейского департамента.

Инспектор Эбберлайн рассматривает письмо, которое принес Уокер; этот листок – практически все, что осталось у него от дочери, и он передает его в руки полицейского бережно, словно драгоценность.

«Я надеюсь, вы будете рады узнать, что я нашла новое место, и все идет просто чудесно. Люди, у которых я живу, вчера уехали и до сих пор не вернулись, так что все здесь остается под мою ответственность. Они очень религиозны и трезвенники, так что мне приходится соответствовать их ожиданиям. Они очень хорошие и не требуют от меня многого. Я надеюсь, что у вас все в порядке и мальчик нашел работу. Пока прощаюсь, искренне ваша Полли. Ответьте мне поскорее, пожалуйста, и сообщите – как вы там!»

– Я написал ей, но больше она писем не присылала, а через два месяца… – Уокер опять замолкает.

Через два месяца супруги Коудри выставили Мэри Энн за дверь за кражу одежды, стоившей три фунта и десять шиллингов. Ей повезло вместо тюрьмы оступившаяся женщина вновь оказалась в работном доме. Больше шанса вернуться в нормальную жизнь ей не выпадало.

– Вы знаете о пожаре в доках, Уолтер?

Комната в клубе заполнена сигарным дымом, на часах восемь вечера, и все на своих позициях. Не хватает только принца – двадцать девятого августа Его Высочество уехал в Йорк.

– Я был там, джентльмены. Простоял не меньше часа. Удивительное зрелище! Помните то место у де Куинси, где он оправдывает эстетский подход к убийству и приводит в качестве примера пожар, что они наблюдали вместе с Кольриджем – причем последний остался недоволен зрелищем? Так вот, то зрелище, что представилось моим взорам в Шэдуэлле, удовлетворило бы самого привередливого ценителя пожаров!

– Очаровательно, – Томпсон кивает на газеты. – Если уж вы заговорили об убийствах, так знайте, что в ту ночь произошло еще одно, теперь уже на Бакс-роу! Опять убили женщину, и опять на улице, и опять с неимоверной жестокостью.

– Вы, англичане, привыкли считать нас, американцев, бесцеремонной нацией, – говорит Дарлинг. – Однако должен заметить, у нас никогда не сообщают о деталях расследования в прессу, тогда как в Британии это обычная практика, насколько я могу судить.

– И вполне оправданная, – Джеймс Стивен бросает на него исполненный достоинства взгляд. – Таким образом повышаются шансы найти свидетелей преступления!

– Как вы прекрасно знаете, в таких случаях свидетелей обычно не находится. Если не из-за боязни мести со стороны преступника, то из-за нежелания связываться с полицией. В этом отношении англичане ничем не отличаются от американцев.

– «Смерть наступила сразу, – читает вслух Томпсон. – Доктор Лльюэлин заявляет, что никогда ранее не был свидетелем столь зверского преступления, это самый ужасный случай за всю его многолетнюю практику… Доктор Лльюэлин – потомственный хирург, проживает на Уайтчепел-роуд вместе с незамужней сестрой, ассистентом и прислугой»…

– По-моему, если тело нашли на Бакс-роу, было куда быстрее послать в Лондонскую больницу, – говорит Сикерт. – Еще одно доказательство исключительной глупости полиции. Если в газете ничего не перепутали, то заметьте: «доктор Лльюэлин был разбужен». Это значит, что он даже не дежурил в ту ночь! В то же время до больницы оттуда всего несколько минут пешком, если перебраться через железную дорогу по переходу!

– Охотно вам верю, – отвечает ему Томпсон. – Вы, кажется, досконально изучили все эти трущобы. Но какое чудовищное преступление! Каким монстром должен быть тот, кто разрезал эту несчастную на куски!

– Судя по тому, что здесь пишут, вы преувеличиваете, – Сикерт забирает газету у Томпсона. – Ей лишь нанесли несколько резаных ран… «вероятно, она скончалась мгновенно»… Любопытно, кто и почему пришел к такому выводу? Вот бездарь…

Последнее замечание относится к безвестному иллюстратору, снабдившему статью об убийстве на Бакс-роу рисунком, на которых полицейские стоят над телом Полли Николе.

– Хочу заметить, джентльмены, – продолжает Сикерт, – что мне не раз приходило в голову, что умный человек может осуществить в Ист-Энде любое преступление без риска быть пойманным. Представьте себе улицы, на которых фонари – редкая роскошь, а жители нелюбопытны и предпочитают не иметь дела с полицией.

– Но ведь эти улицы все же обходят патрули!

– Вы забываете, что сейчас август, констеблей в городе даже меньше, чем обычно, многие ушли в отпуск. Кроме того, не нужно обладать большим умом, чтобы уйти от полицейских. Я вам сейчас объясню, – он откладывает в сторону газету– Все вы знаете, как ходят констебли, звук их шагов ни с чем не спутаешь. Нетрудно высчитать, сколько времени понадобится полицейскому, чтобы обойти его участок. То есть, если вы заранее задумали преступление, вам нужно только выбрать улицу и проследить за патрульными, которые там появляются. Вскоре вы будете точно знать время, в которое сможете нанести удар безо всякого вреда для себя.

– Боже мой, Уолтер, вы меня действительно пугаете! – со смехом говорит Дарлинг.

– Кроме того, эти констебли слепы, как кроты! – Сикерт явно входит во вкус– Помнится, мне доставляло удовольствие морочить им голову, проходя мимо в костюме пожарного или военного. Они не заподозрят вас, даже если вы будете улыбаться им в лицо. Ночью весь город оказывается в вашем распоряжении; в Уайтчепеле есть места, где нет и никогда не было ни одного фонаря! А вы видели когда-нибудь фонарь полисмена, джентльмены? Забудьте о том, что рисуют газетные иллюстраторы, – эти люди ложатся спать рано и никогда в жизни не видели того, что изображают. Иначе на их рисунках стояла бы непроглядная тьма. Вообще, до чего же жуткая штука этот фонарь! Я покажу вам один, мне удалось раздобыть его во время карнавала. Когда я пытался воспользоваться им по назначению, то едва не обжег пальцы. А вы знаете, как я отношусь к своим пальцам! Так вот, уверяю, с помощью такого фонаря невозможно ничего разглядеть на расстоянии нескольких шагов. А если вас все-таки заметят, у вас остается шанс убежать от нерасторопного констебля. Большинство из них не носит оружия, очевидно опасаясь подстрелить кого-то из честных лондонцев.

– Слушая вас, Уолтер, я прихожу к двум выводам – во-первых, вы неплохо осведомлены во всем, что касается полиции. И, кроме того, вы весьма невысокого мнения о ней. Последнее меня нисколько не удивляет, но откуда вам, черт возьми, столько известно о полицейских?

– Я много времени провожу на улицах, размышляю, наблюдаю, – не без бахвальства сообщает Сикерт. – Большинство людей безнадежно лишены наблюдательности, но художнику она просто необходима, причем ничуть не меньше, чем сам талант.

– «Полиция во главе с инспектором Джоном Спрэтлингом обыскала местность вокруг Бакс-роу, – снова начинает читать Томпсон. – Все стены и дворы были исследованы на предмет обнаружения следов крови. Были осмотрены Бакс-роу, Брейди-стрит, Эссекский Причал, арки Большой Восточной железной дороги, линия Восточно-Лондонской железной дороги и окружная железная дорога вплоть до Тимз-стрит. Следы крови, равно как и другие подозрительные следы, обнаружены не были…»

Их так и не обнаружат, несмотря на все старания детективов из уголовного отдела Н-дивизиона и лично Фредерика Эбберлайна. И шестого сентября тело Мэри Энн Николе отправляется в последний путь на городское кладбище в Мейнор-парк. Траурная процессия состоит из катафалка и двух повозок. Полированный гроб из вяза сопровождают Уильям Николе, Эдуард Уокер и старший сын Николса – Эдуард Джон. Все они большую часть дороги молчат; погода пасмурна, лица мрачны. За дни, прошедшие со встречи у морга, отношения между отцом и сыном ни на йоту не стали лучше. Старший Николе старается соблюсти приличия и не начинает разговора, который ничем хорошим закончиться не может. Он не сомневается, что старый Уокер постарался восстановить против него Эдуарда, хотя, видит Бог, Уильяму Николсу не в чем себя упрекнуть. Как бы там ни было, похороны – неподходящее время для выяснения отношений.

Трое мужчин с обнаженными головами стоят над могилой, выкопанной равнодушным ко всему могильщиком, что маячит поблизости, ожидая знака закончить работу. Похороны проходят быстро, никто не произносит надгробных речей.

Говорить не о чем.

Затем вдовец Николе возвращается к себе, на Кобург-роуд, к работе и к детям. Эдуард Уокер и Эдуард Джон – домой в Кэмберуэлл. История Полли Николе, история ее жалкой жизни закончилась здесь, на этом кладбище. И если в чем-то трое мужчин и были солидарны в этот день, так это во мнении, что полиции вряд ли удастся найти убийцу.

Глава четвертая Имя для убийцы

– Вы уже знаете, джентльмены? – интересуется Джеймс Стивен, весело оглядывая компанию. – В «Ройялти» поставили пародию на «Джекила и Хайда» Стивенсона. Называется «Хайд и Сикилл».

– Любопытно, – презрительно бормочет Сикерт. – Не сомневаюсь, что это всего лишь бездарное подражательство.

– Бросьте, Уолтер, на вас снова находит меланхолия, в другое время вы непременно бы заинтересовались.

– Может быть, вы и правы.

Ненадолго воцаряется тишина. Фрэнсис Томпсон негромко откашливается – он перенес недавно сильную простуду. Врачи рекомендовали журналисту поехать отдохнуть на континент, но, в отличие от комиссара Роберта Андерсона, он не может себе этого позволить.

– Признаться, я не только не располагаю средствами для такой поездки, но и не испытываю ни малейшего желания покидать Лондон, – сообщает Томпсон. – Сейчас, когда мне удалось получить место помощника у Томаса Баллинга, отлучиться на месяц означает наступить на горло собственной песне. Вы не представляете, как я извелся за те дни, что провел в постели из-за болезни!

– Я немного знаком с вашим покровителем, – замечает Джеймс Стивен. – Блестящий журналист, но, если он не перестанет злоупотреблять алкоголем, это плохо кончится.

Томпсон разводит руками – он знает, что Томас Баллинг пьет, но что с этим поделаешь?!

– Знаете, у меня есть предчувствие… – продолжает он. – Да-да, очень ясное предчувствие, что в скором времени в моей жизни должно произойти что-то чрезвычайно важное. И возможно, что с вами тоже, джентльмены!

– Бог мой, Фрэнсис, вы, кажется, начинаете прозревать будущее подобно сивилле?! И какой же фимиам вдохновляет вас? Смею предположить – дым опиумной курильни!

– Смейтесь, сколько вам заблагорассудится, – на лице Фрэнсиса Томпсона появляется мечтательное выражение. – Вы ведь знакомы с рассказом Эдгара По «Человек толпы»? Он очень точно описал это состояние после перенесенной болезни, когда все чувства оказываются необычайно обостренными.

– Полагаю, вы не оставите нас ради того, чтобы преследовать какого-то старого моряка по грязным притонам! – говорит Сикерт. – Помнится, герой упомянутого рассказа так и не раскрыл его тайны.

Томпсон улыбается в ответ. На календаре седьмое августа, и в кругу друзей очень не хватает принца, который, как сообщают газеты, осматривал этим утром кавалерийские казармы в Йорке. Те же газеты в разделе происшествий пишут о человеке по кличке Кожаный Передник, который появляется с наступлением темноты на улицах Уайтчепела и грабит проституток, забирая их жалкие гроши. Это невысокий мужчина лет тридцати пяти—сорока, судя по внешности и акценту – еврей; он носит бороду и усы и коротко стрижется. Кожаный Передник обычно ограничивается угрозами или легкими побоями – в том случае, если проститутка не желает расставаться с деньгами. Он не вооружен – по крайней мере, никто из его жертв не упоминал об оружии.

Неудивительно, что некоторые поспешили приписать убийство на Бакс-роу этому странному человеку, и полицейский департамент хотел бы знать, где тот провел ночь с шестого на седьмое августа. Прозвищем своим этот странный грабитель обязан своему красному кожаному переднику, который, конечно же, сам по себе удивления не вызывает – в таких передниках ходят мясники и рабочие скотобоен. Разумеется, полиция, в первую очередь, заинтересовалась представителями этих профессий, но, как и следовало ожидать, ничего не смогла выяснить.

– У нашего убийцы появился конкурент, – Сикерт улыбается. – Бедные шлюхи, теперь за ними охотятся двое. Одному нужны их деньги, другому – жизни.

– А вы не боитесь, Сикерт, – спрашивает Джеймс Стивен, – что в трущобах можете случайно повстречать бандита, который вас ограбит или ударит ножом? Да, и еще учтите: любая из этих уличных женщин, которых вы приглашаете к себе натурщицами, легко может навести на вас воров.

Сикерт пожимает плечами.

– Вы преувеличиваете опасность. Кроме того, в моей норе вряд ли что-то может прельстить грабителей.

Разве что краски, кисти и бумага, да неоконченные наброски. Как вы сами знаете, драгоценностей я не держу!

Это сообщение было излишним. Всем прекрасно известно, что дела у Сикерта идут неважно, он остается на плаву исключительно благодаря деньгам супруги и великодушию многочисленных кредиторов.

– И, тем не менее, – продолжает Стивен. – Для нищих воров даже ваши кисти представляют неплохую добычу, так как их можно продать. Людей иногда убивают за сущие гроши, недавно в Ливерпуле четырех молодых человек приговорили к четырнадцати годам каторжных работ – они отобрали несколько пенни у вдовы, которой нечем было накормить свою дочь.

– Меня удивляет внимание, которое вы уделяете уголовной хронике, – отвечает Сикерт. – Но я тронут вашей заботой. Уверяю вас, я могу постоять за себя. Кстати, недавно я приобрел кое-что для защиты!

Он вытаскивает из кармана жилета небольшой револьвер «Вебли». Дарлинг рассматривает его с интересом знатока, прокручивает барабан, проверяет курок. И, в конце концов, выносит вердикт:

– Должен сказать вам, это неудачная покупка. В Штатах такие игрушки называют «оружием самоубийц», потому что с их помощью проще лишить жизни себя, чем причинить вред нападающему. Впрочем, даже самоубийце я бы не порекомендовал воспользоваться этим револьвером. Мне приходилось видеть однажды человека, стрелявшегося из такой штуки. Он остался жив, но мозг его оказался навсегда поврежден… Очень тяжелое зрелище.