Руфь

Руфь направилась было к нетерпеливо ожидавшему ее мистеру Беллингаму, но тут старый друг снова позвал ее. Ему хотелось предостеречь ее об опасности, которая, как ему показалось, грозила ей, но не знал, как это лучше сделать. Единственное, что пришло ему на ум, когда Руфь подошла, был текст из Писания, что неудивительно, поскольку старый Томас думал на библейском языке всегда, когда мысли его заходили за пределы будничной практической жизни:

— Милая моя, помни, что дьявол ходит аки лев рыкающий, ищущий кого поглотити[2]. Не забывай этого, Руфь!

Слова эти коснулись ее слуха, но она не уловила их смысла. Они напомнили ей только тот страх, который наводил на нее библейский стих, когда она была ребенком. Она вспомнила, как ей казалось, будто из зарослей темного парка выглядывает львиная голова со сверкающими глазами, и как она всегда избегала в Писании этого места, о котором и теперь не могла вспомнить без содрогания. Ей и в голову не приходило, что грозное предостережение относилось к красивому молодому человеку, ожидавшему ее с сияющим от любви лицом.

Старик со вздохом следил за ними глазами, когда они удалялись.

— Господь да направит шаги ее на правую стезю… Он всемогущ! Мне кажется, она идет по опасному пути. Пошлю хозяйку в город поговорить с ней, предостеречь ее. Добрая старушка Мери лучше устроит дело, чем моя тупоголовая башка.

Бедный старик-работник еще долго усердно молился в эту ночь за Руфь. Свою молитву он называл «борьбою за ее душу», и я не сомневаюсь, что молитвы его были услышаны, «потому что Бог судит не как люди».

Руфь шла своей дорогой, не предчувствуя, какие мрачные призраки будущего собираются вокруг нее сейчас. Грусть ее перешла в тихую, очаровательную задумчивость. В детстве впечатления так скоро сменяют друг друга, а ведь ей исполнилось только шестнадцать лет. Мало-помалу она развеселилась. Вечер был тих и ясен, наступающее лето действовало на нее так же чарующе, как и на все молодое и свежее, и она испытывала радость.

Они стояли на вершине крутого холма. Вершина эта тянулась гладкой, ровной лужайкой на расстоянии шестидесяти или семидесяти ярдов. Высокий колючий утесник покрывал ее роскошным золотистым цветом и наполнял воздух чудным благоуханием. Справа лужайка заканчивалась светлым прозрачным прудом, в котором отражались утесы песчаника на крутом противоположном берегу. Сотни птиц кружились над уединенным водоемом, трясогузки сидели по краям его, коноплянки разместились по самым высоким кустам. Эти и другие, незримые певцы оглашали просторы вечерними песнями. На конце зеленой лужайки, у дороги, в очень выгодном месте для проезжающих и лошадей, уставших взбираться на горку, был выстроен постоялый двор, походивший больше на ферму, чем на трактир, — длинное низкое здание с большим количеством слуховых окон с наветренной стороны, необходимых для открыто стоящего дома, и со множеством странных выступов и непривычно смотрящихся карнизов. На лицевую сторону его выходил навес с гостеприимными скамейками, на которых могли устроиться, наслаждаясь ароматным воздухом, до дюжины посетителей. Перед самым домом красовался стройный платан, тоже окруженный скамейками («Патриархи любили такие навесы»[3]). Вывеска со стершимся изображением качалась на одной из его ветвей, тянущейся к дороге. Тот, кто потрудился бы как следует рассмотреть эту вывеску, смог бы разобрать, что она изображает короля Карла II, спрятавшегося в кроне дуба.

Около этого спокойного, тихого постоялого двора находился еще пруд для хозяйственных и домашних нужд. Из него в эту минуту пили коровы, которых только что подоили и снова гнали в поле. Их ленивые, медленные движения наполняли душу чувством какого-то поэтического покоя. Руфь и мистер Беллингам прошли через лужайку и снова выбрались на большую дорогу, пролегавшую мимо постоялого двора. Они шли, взявшись за руки, то стараясь избежать уколов разросшегося терна, то увязая в песке, то наступая на мягкий вереск, который станет таким роскошным к осени, то приминая дикий тмин и другие душистые травы, и их веселый смех оглашал окрестности. Взойдя на самый верх холма, Руфь замерла в безмолвном восторге, любуясь развернувшимся видом. Дорога спускалась с холма на равнину, тянувшуюся не меньше чем на двенадцать миль. Вблизи группа темных сосен резко рисовалась на светлом фоне закатного неба. Нежная весенняя зелень придавала чудный колорит лесистой равнине, расстилавшейся внизу. Все деревья уже покрылись листвой, за исключением остролистого ясеня, который накладывал местами мягкий сероватый оттенок на всю картину. Вдали виднелись остроконечные крыши и пруды скрытых за деревьями ферм. Тонкие струйки голубоватого дыма тянулись по золотистому воздуху. На горизонте виднелись холмы, облитые пурпурным светом заходящего солнца.

Руфь и мистер Беллингам стояли, глубоко вдыхая свежий воздух и наслаждаясь чудной картиной. Кругом раздавалось множество звуков. Отдаленный звон колоколов сливался с пением птиц, само мычание коров и голоса работников не нарушали общей гармонии, на всем лежал торжественный отпечаток воскресного дня. Часы на постоялом дворе пробили восемь, и этот звук резко и отчетливо прозвучал среди всеобщей тишины.

— Неужели так поздно? — спросила Руфь.

— Я и не думал об этом, — откликнулся мистер Беллингам. — Но не беспокойтесь, вы успеете вернуться домой до девяти часов. Постойте, тут есть, если я не ошибаюсь, дорога покороче, прямо полем. Подождите-ка здесь минуточку, я пойду расспрошу, как нам идти.

Он отпустил руку Руфи и зашел на постоялый двор.

В это время на песчаный холм медленно взбиралась не замеченная молодыми людьми двуколка. Она уже выехала на ровную площадку и теперь находилась всего в нескольких шагах от Руфи. Девушка обернулась на звук копыт и оказалась лицом к лицу с миссис Мейсон.

Между ними было меньше десяти, нет, даже меньше пяти ярдов. Они тотчас узнали друг друга. Более того, миссис Мейсон ясно разглядела своими проницательными крысиными глазками, как именно Руфь стояла с молодым человеком, который только что отошел от нее: ее рука лежала на его руке, а другую руку он нежно положил сверху.

Миссис Мейсон не было дела до тех искушений, которым подвергались девушки, доверенные ей в качестве учениц. Но едва эти искушения сказывались на их поведении, как она становилась неумолима — это значило, по ее мнению, поддерживать «репутацию заведения». Лучше бы она, согласно духу христианства, старалась сохранить репутацию своих девушек нежной бдительностью и материнской заботой.

В этот вечер миссис Мейсон была еще вдобавок сильно раздражена. Брат повез ее кружным путем через Хенбери, чтобы по дороге рассказать ей о дурном поведении ее старшого сына, приказчика в суконной лавке в соседнем городке. Легкомыслие молодого человека взбесило миссис Мейсон, но она не захотела направить свое негодование на того, кто его заслужил, — на своего беспутного любимца. И вот в минуту страшного гнева (потому что брат справедливо защищал хозяина и товарищей сына от ее нападок) она и увидела Руфь с любовником, далеко от дома, поздним вечером. Миссис Мейсон вскипела от гнева.

— Пожалуйте сюда, мисс Хилтон! — вскричала она резко, а затем, понизив голос, со сосредоточенной яростью так обратилась к дрожащей преступнице: — Чтобы духа вашего не было в моем доме после этого! Я видела вас и вашего ухажера. Я не потерплю пятен на репутации своих учениц. Ни слова, с меня довольно того, что я видела! Завтра я обо всем напишу вашему опекуну.

Лошадь нетерпеливо рванулась вперед, а Руфь осталась на месте, ошеломленная, бледная, как будто молния разверзла землю у нее под ногами. Она почувствовала такую страшную слабость, что не смогла удержаться на ногах. Пошатнувшись, она упала на песок и закрыла лицо руками.

— Милая Руфь, что с вами? Вы больны? Отвечайте же мне, мой друг! Милая, милая, скажите мне хоть слово!

Как нежно звучали эти слова после только что услышанных…

Руфь горько заплакала:

— Видели вы ее, слышали, что она сказала?

— Ее? Кого, моя милая? Не рыдайте так страшно, Руфь, а лучше скажите мне, в чем дело. Кто здесь был? Кто довел вас до слез?

— Миссис Мейсон.

За этими словами последовали новые рыдания.

— Не может быть, хорошо ли вы разглядели? Ведь не прошло и пяти минут, как я оставил вас.

— Отлично разглядела, сэр. Она ужасно рассердилась и сказала, чтобы духу моего не было у нее в доме. О господи, что же мне делать?

Бедному ребенку казалось, что слова миссис Мейсон составляют непреложный приговор и что для нее теперь закрыты все двери. Руфь увидела, как дурно поступила, только теперь, когда уже было слишком поздно исправить ошибку. Она вспомнила, как строго выговаривала ей миссис Мейсон за все невольные проступки. Теперь же, когда она действительно повела себя дурно, страшные последствия заставляли всю ее сжиматься. Слезы мешали ей разглядеть (да если бы она и разглядела, то не в состоянии была бы понять) перемену, происшедшую в лице мистера Беллингама, безмолвно наблюдавшего за ней. Он так долго не произносил ни слова, что даже Руфь, несмотря на все свое горе, начала удивляться этому молчанию. Ей так хотелось опять услышать его утешения.

— Какая неприятность… — произнес он наконец и замолчал, а потом повторил: — Какая неприятность… Видите ли, мне не хотелось говорить об этом с вами прежде, но у меня есть дела, которые заставляют меня завтра же уехать в город, то есть в Лондон. И я даже не знаю, когда вернусь.

— В Лондон? — вскричала Руфь. — Так вы уезжаете? О мистер Беллингам! — И она снова залилась слезами, дав полную волю своему горю, которое поглотило даже ужас, внушаемый гневом миссис Мейсон.

В эту минуту ей казалось, что она смогла бы перенести все, кроме его отъезда. Но она не сказала больше ни слова. Прошло минуты две или три, и мистер Беллингам снова заговорил, но не обычным своим веселым и беззаботным тоном, а как-то принужденно, с видимым волнением:

— Я не могу решиться оставить вас, моя дорогая Руфь, да еще в такой ситуации. Я положительно не знаю, куда вам обратиться теперь. По всему, что вы мне рассказывали о миссис Мейсон, видно, что она едва ли смягчится.

Руфь ничего не отвечала, и только слезы тихо и беспрестанно катились у нее из глаз. Гнев миссис Мейсон уже казался ей чем-то далеким, теперь она могла думать только о его отъезде. Он продолжал:

— Руфь, поедем со мной в Лондон! Милая моя, я не могу оставить тебя здесь без пристанища. Мне и без того нелегко разлучаться с тобой, а теперь ты еще и оказалась беспомощной и бесприютной — нет, это невозможно! Поедем со мной! Любимая, доверься мне!

Руфь все еще молчала. Вспомните, как она была молода и невинна, вспомните, что у нее не было матери! Теперь для нее счастье заключалось только в том, чтобы быть с мистером Беллингамом. Какое ей дело до будущего? Он позаботится, он все устроит. Будущее виделось ей в золотистом тумане, который она и не желала развеивать. Но если он — ее солнце — исчезнет, этот золотистый туман превратится в густой тяжелый мрак, недоступный лучу надежды. Мистер Беллингам взял ее за руку:

— Неужели ты не решишься поехать со мной? Так, значит, ты меня не любишь, если не веришь мне? О Руфь, неужели ты мне не веришь?

Она уже не плакала, а только всхлипывала.

— Нет, это невозможно, моя милая! Мне слишком тяжело смотреть на твое горе. Но еще тяжелее мне видеть, что ты ко мне равнодушна, что тебе и дела нет до нашей разлуки.

Он выпустил ее руку. Она снова зарыдала.

— Может быть, мне придется отправиться в Париж, к моей матери. Не знаю, когда я снова тебя увижу. О Руфь! — вскричал он вдруг страстно. — Так ты меня нисколько не любишь?!

Руфь ответила что-то очень тихо, так тихо, что он не мог ее расслышать, хотя и нагнулся к ней. Он снова взял ее за руку:

— Что ты сказала, моя милая? Что ты меня любишь? Да? О да! Я это чувствую по тому, как дрожит эта маленькая ручка. Так ты не отпустишь меня одного, в горе, в беспокойстве о тебе? Ведь тебе не остается другого выбора: у моей бедной девочки нет друзей, которые приютили бы ее. Я сейчас вернусь с экипажем. Каким счастливым ты делаешь меня своим молчанием, о Руфь!

— Ну что мне делать?! — вскричала Руфь. — Мистер Беллингам, вы должны бы помочь мне, а вы все больше и больше запутываете меня.

— Я вас запутываю, дорогая Руфь? Мне все кажется очень просто. Вникните хорошенько! Вы сирота и в целом мире можете рассчитывать на любовь только одного человека, бедное дитя мое! Вас отвергло единственное существо, от которого вы могли ждать внимания, — эта грубая, жестокая, неумолимая женщина. Что же теперь для вас естественнее, а значит, и справедливее, чем обратиться к человеку, который горячо любит вас, который готов пойти за вас в огонь и в воду, который защитит вас от всякого зла? Конечно, если вы, как я начинаю подозревать, совершенно холодны к нему, так об этом не может быть и речи. В таком случае, Руфь, если вы ничего ко мне не чувствуете, то нам лучше всего теперь же расстаться. Я сейчас уйду от вас. Лучше мне уйти от вас, если вы ничего ко мне не чувствуете.

Он произнес последние слова очень грустно (так, по крайней мере, показалось Руфи) и сделал вид, что хочет высвободить свою руку из ее руки. Она тихонько придержала ее:

— Не покидайте меня, сэр. Это правда, у меня нет друзей, кроме вас. Не покидайте меня, прошу вас. Но умоляю, скажите, скажите, что мне делать?!

— И вы поступите так, как я вам скажу? Доверьтесь мне, я на все для вас готов. Я вам посоветую то, что мне кажется самым лучшим. Вникните в свое положение. Миссис Мейсон опишет вашему опекуну все, что случилось, самым преувеличенным образом. Он, как вы говорили, не питает к вам особенной любви и, конечно, откажется от вас. Я хотел бы помочь вам — может быть, через мою мать — или, по крайней мере, сколько-нибудь вас утешить, не правда ли, Руфь? Но меня здесь не будет. Я уезжаю далеко и не знаю, когда вернусь. Таково ваше настоящее положение. Теперь послушайте мой совет. Пойдемте в этот трактирчик. Я закажу вам чаю, он вам сейчас совсем не помешает, и оставлю вас пока что тут, а сам схожу домой за экипажем. Вернусь я самое позднее через час. Тогда будь что будет, а мы окажемся вместе. Мне этого довольно, а вам, Руфь? Скажите «да», скажите хоть шепотом, но доставьте мне наслаждение услышать это. Руфь, скажите «да»!

Тихо, нежно, нерешительно сорвалось роковое «да», бесчисленных последствий которого Руфь не могла знать. Ее занимала одна только одна мысль: быть с ним вместе.

— Как ты дрожишь, дружок! Тебе холодно, моя милая. Войдем скорее в комнату, я закажу чай и сейчас же отправлюсь.

Руфь направилась к дому, опираясь на его руку. Она вся дрожала, голова ее шла кругом от пережитых волнений.

Мистер Беллингам обратился к вежливому содержателю гостиницы, и тот провел их в чистенькую комнатку, окна которой выходили в расположенный позади дома сад. Окна были открыты, и в них проникал благоухающий вечерний воздух. Внимательный хозяин поспешил закрыть их.

— Дайте поскорее чаю этой леди!

Хозяин исчез.

— Милая Руфь, я ухожу. Нельзя терять ни минуты. Дай мне слово, что ты выпьешь чая. Посмотри, ты вся дрожишь. Ты бледна как смерть, вот ведь как напугала тебя эта отвратительная женщина! Я ухожу, но через полчаса вернусь — и тогда не будет больше разлуки, моя дорогая!

Он прикоснулся губами к ее бледному холодному лбу и вышел. Комната ходила кругом перед Руфью. Это был сон, длинный и странный сон, начавшийся домом ее детства и закончившийся ужасом внезапного появления миссис Мейсон. И над всем этим страннее, упоительнее, блаженнее всего царило сознание его любви — того, кто был целым миром для нее, — и воспоминание о нежных словах, которые отдавались еще слабым эхом в ее сердце.

Голова так сильно болела, что Руфь почти не могла смотреть на свет. Полусумрак комнаты резал ее слабые глаза. А когда дочь хозяина внесла свечи, чтобы приготовить чай, Руфь спрятала лицо в диванную подушку и вскрикнула от боли.

— У вас болит голова, мисс? — спросила девушка тихим, полным участия голосом. — Позвольте, я вам заварю чая, мисс, это вам поможет. Сколько раз крепкий чай вылечивал головную боль моей бедной матери!

Руфь пробормотала что-то в знак согласия. Молодая девушка, почти ровесница Руфи, но теперь, после смерти матери, уже хозяйка заведения, заварила чай и поднесла чашку лежавшей на диване Руфи. Та, чувствуя лихорадочный жар и жажду, залпом выпила все. Руфь не дотронулась до хлеба с маслом, который предложила ей девушка. Выпив чая, она почувствовала себя лучше и свежее, хотя все еще была очень слаба.

— Благодарю вас, — сказала Руфь. — Я вас не задерживаю долее, у вас, может быть, есть дела. Какая вы, право, добрая, ваш чай мне очень помог.

Девушка вышла из комнаты. После озноба Руфь почувствовала страшный жар. Она подошла к окну, отворила его и вдохнула свежий вечерний воздух. Под окном рос, наполняя воздух благоуханием, шиповник, и его восхитительный аромат напомнил ей родной дом. Запахи возбуждают память сильнее, чем вещи или звуки. Глазам Руфи тотчас представился маленький садик под окном материнской комнаты и старик, который смотрел на нее, опираясь на палку, — это было всего три часа тому назад.

«Добрый старик Томас! Он и Мери, конечно, примут меня. Они тем сильнее полюбят меня, что я всеми отвергнута. А может быть, мистер Беллингам и не долго проездит? Он будет знать, где меня найти, если я останусь в Милхэм-Грэндже? О, не лучше ли мне отправиться к ним? Слишком ли это его расстроит? Нет, я не могу огорчать его, он был так добр ко мне. Но все-таки я думаю, что лучше сходить к ним и попросить у них совета. Он за мной придет туда, и тогда я переговорю о том, что мне делать, с лучшими моими друзьями — с моими единственными друзьями».

Она надела шляпку и открыла дверь. Но тут взгляд ее упал на плотную фигуру хозяина, курившего трубку, сидя на пороге. Руфь вспомнила о чашке чая, которую только что выпила. За чай нужно заплатить, а у нее нет денег. Руфь испугалась, что хозяин не выпустит ее. Ей пришло в голову оставить записку мистеру Беллингаму с просьбой заплатить долг и известием о том, куда она направилась. Ей, как ребенку, все затруднения представлялись одинаково важными: пройти мимо расположившегося в дверях хозяина и объясниться с ним, насколько это требовалось, казалось ей столь же непреодолимым препятствием, как и положение во сто раз более серьезное. Написав карандашом записочку, она выглянула из дверей, чтобы посмотреть, свободен ли выход. Но хозяин по-прежнему сидел на пороге, покуривая трубку и пристально глядя в сумрак, сгущавшийся все больше и больше. Клубы табачного дыма врывались в дом с крыльца, и у Руфи снова заболела голова. Силы оставили ее. Она чувствовала отупение и апатию и не могла действовать. Теперь Руфь решила попросить мистера Беллингама отвезти ее вместо Лондона в Милхэм-Грэндж и отдать на попечение ее скромных друзей. Она воображала, по своему простодушию, что он исполнит эту просьбу тотчас же, как только она поделится с ним своими соображениями.

Вдруг она вздрогнула. К дверям подкатил экипаж. Руфь прижала руку к бьющемуся сердцу и постаралась вслушаться, несмотря на то что голова ее трещала. Она расслышала голос мистера Беллингама: он говорил с хозяином, но что — не разобрала, расслышав только звон монет. Еще через мгновение мистер Беллингам вошел в комнату и взял Руфь за руку, чтобы отвести к карете.

— О сэр, проводите меня в Милхэм-Грэндж, — попросила она, пытаясь освободить руку. — Старый Томас даст мне у себя приют.

— Хорошо-хорошо, моя милая, мы поговорим об этом в карете. Ты послушаешься голоса разума. Если тебе хочется в Милхэм-Грэндж, так надо же садиться в карету, — сказал он торопливо.

Кроткая и послушная от природы, Руфь не привыкла противиться чьим-либо желаниям и была слишком доверчива и невинна, чтобы заподозрить дурное.

Руфь села в карету, и они направились в Лондон.

ГЛАВА V

В Северном Уэльсе

Июнь 18… года был чудный, но с июля зарядили дожди. Началось самое скучное время для путешественников и туристов, которые целыми днями подправляли написанные на природе этюды, воевали с мухами и перечитывали в двадцатый раз взятые с собой книги. В гостинице маленькой деревушки в Северном Уэльсе в это бесконечно длинное июльское утро из всех номеров то и дело приходили требования на старый, вышедший пять дней тому назад номер «Таймс». Окрестные долины были покрыты густым холодным туманом, который поднимался все выше и выше и наконец накрыл всю деревушку своим белым густым покрывалом, так что из окон решительно ничего не было видно. Туристам лучше было бы оставаться «дома с милыми детками» — так, казалось, думали те, кто провел все утро у окна, от всей души желая, чтобы хоть какое-нибудь приключение рассеяло давящую их скуку. Бедной гостиничной кухарке выпало немало хлопот с обедом, который спрашивал то один, то другой постоялец, желавший сократить таким образом утро. Даже деревенские ребята сидели по своим углам, а если какой-нибудь смельчак и решался высунуть нос туда, где соблазнительно поблескивали грязь и лужи, то скоро сердитая мать отправляла его пинком назад в комнату.

Было только четыре часа пополудни, но многим постояльцам казалось, что уже около шести или семи, — так медленно тянулось время. Тут к гостинице подъехала валлийская повозка, запряженная парой бойких лошадей. У всех окон мигом появились зрители. Кожаный верх, покрывавший повозку, откинулся, и из нее выпрыгнул джентльмен. Затем он заботливо помог вылезти закутанной с головы до ног леди и провел ее в гостиницу, хотя хозяйка объявила, что у нее нет ни одной лишней комнаты.

Джентльмен — это был мистер Беллингам, — не обращая внимания на слова хозяйки, велел вынуть поклажу и расплатился с кучером. Потом, повернувшись лицом к свету, сказал трактирщице, которая уже начала говорить на повышенных тонах.

— Дженни, неужели вы настолько изменились, что прогоните старого друга в такой вечер? Если я не ошибаюсь, до Пентрвелса отсюда по крайней мере двадцать миль самой отвратительной горной дороги?

— Простите, сэр, я вас не узнала. Мистер Беллингам, если я не ошибаюсь? Но на самом деле, сэр, до Пентрвелса отсюда даже меньше восемнадцати миль. Это мы только берем с пассажиров за восемнадцать, а на самом деле и семнадцати не будет. А у нас все полно, мне, право, очень жаль.

— Ладно, Дженни, но вы ведь не откажетесь услужить старому другу? Спровадьте кого-нибудь из ваших постояльцев хотя бы в тот дом, что стоит напротив.

— Действительно, сэр, он не занят. А не лучше ли вам самим там устроиться? Я приготовлю вам там самые лучшие комнаты и пришлю даже кое-какую мебель, если мебель, которая стоит там, окажется вам не по вкусу.

— Нет, Дженни! Я останусь здесь. Вы, конечно, не доведете меня до такой крайности. Ведь я знаю, какая там грязь, в тех комнатах. Убедите перебраться туда кого-нибудь другого, а не такого старого друга, как я. Скажите, пожалуй, что я заранее написал вам и просил приберечь мне номер. О, я знаю, вы все устроите, вы ведь добрая душа!

— Хорошо, сэр, я постараюсь. Потрудитесь пока провести вашу даму в гостиную вон того номера. Там теперь никого нет: леди лежит в постели из-за холода, а джентльмен играет в вист в третьем номере. Я посмотрю, нельзя ли как-нибудь устроить дело.

— Благодарю, благодарю. Затоплен ли там камин? Если нет, так велите сейчас же затопить. Пойдем, Руфь!

Он провел ее в гостиную со сводчатыми окнами, выглядевшую в этот день мрачно и уныло. Но я видела эту большую комнату прежде, когда в ней все кипело молодостью и надеждами, в то время, когда солнце, облив пурпурным светом склон горы и скользнув по зеленым полям, освещало своими лучами маленький садик под окнами, наполненный розами и лавандой. Видела, но не увижу больше.

— Я не знала, что вы бывали здесь прежде, — сказала Руфь, когда мистер Беллингам помогал ей снять пальто.

— Да, года три тому назад я был здесь с товарищами. Мы провели больше двух месяцев в гостях у доброй Дженни, пока наконец нестерпимая грязь не прогнала нас отсюда. Но неделю или две прожить здесь можно.

— Но может ли она нас поместить, сэр? Она ведь сказала, что у нее все номера заняты.

— Ну и что? Я хорошо ей заплачу, а она извинится перед каким-нибудь бедолагой и выпроводит его в дом напротив. Это ненадолго: нам ведь нужен приют только дня на два.

— А почему мы не можем пожить в том доме сами?

— Чтобы нам носили кушанья через дорогу полуостывшими? Да еще и некого будет бранить за плохое приготовление! Ты не знаешь этих уэльских деревенских гостиниц, Руфь.

— Нет, но мне кажется, это не совсем честно… — начала Руфь тихо, но недокончила, потому что ее собеседник подошел к окну и принялся свистеть, глядя на дождь.

Воспоминание о том, как щедро платил мистер Беллингам, когда был здесь прежде, побудило миссис Морган наплести кучу лжи джентльмену и леди, предполагавшим прожить здесь до субботы. Они остались очень недовольны и пригрозили завтра же съехать, но хозяйка решила, что, даже если они исполнят свою угрозу, она не будет в большом убытке.

Покончив с хлопотами, хозяйка не без удовольствия уселась пить чай в своей гостиной, гадая насчет отношений мистера Беллингама к его спутнице.

«Конечно, она не жена ему, — думала Дженни, — это ясно как день. Жена привезла бы с собой горничную да и держала бы себя куда важнее, а эта бедняжка ни разу не раскрыла рта и тиха как мышонок. Ну да Бог с ними, молодость, молодость! И уж если папеньки да маменьки смотрят на них сквозь пальцы, так мне-то с какой стати вмешиваться?»

Вот так молодые люди остались на неделю наслаждаться этой живописной горной местностью. Для Руфи это было истинное наслаждение. Ей открывался новый мир. При виде гор, которые впервые предстали перед ней во всей красоте, душа Руфи поражалась прекрасному и величественному. Ее поглощало чувство какого-то смутного благоговейного восторга, но мало-помалу она полюбила горы так же сильно, как прежде благоговела перед ними. И по ночам она потихоньку вставала и украдкой пробиралась к окну полюбоваться на бледный лунный свет, придававший новый вид вечным горам, окружавшим деревню.

Они завтракали поздно, сообразно вкусам и привычкам мистера Беллингама, но Руфь поднималась раньше и выходила погулять по росистой траве. Жаворонок пел где-то высоко над ее головой, и она сама не знала, идет она или стоит, потому что величие роскошной природы поглощало в ней всякую мысль об отдельном индивидуальном существовании. Даже дождь доставлял ей удовольствие. Она садилась на окно в их номере и смотрела на быстрые потоки дождя, блестевшие на солнце, как серебряные стрелы. Ей очень хотелось выйти погулять, но она боялась рассердить мистера Беллингама, который обыкновенно располагался в такое время на диване и проводил длинные, скучные часы, ругая скверную погоду. Она любовалась пурпурным мраком покрытого вереском склона горы и бледно-золотистыми лучами солнца, порой скользившими по ней. Всякая перемена в природе имела свою особую прелесть в глазах Руфи. Но чтобы нравиться мистеру Беллингаму, ей следовало бы, напротив, жаловаться на непостоянство климата. Его бесили восторги и детская радость Руфи, и только ее грациозные движения и любящие взоры смягчали его досаду.

— Ну и ну, Руфь! — воскликнул он, когда проливной дождь заставил их просидеть все утро в комнате. — Можно подумать, ты никогда не видывала дождя. Просто одурь берет смотреть, как ты любуешься этой отвратительной погодой, с таким довольным лицом. В целых два часа ты не нашла сказать ничего забавнее или интереснее, чем: «О, как великолепно!» или «Над Мёль-Уинном подымается еще одно облако!»

Руфь тихонько отошла от окна и взялась за работу. Ей было досадно, что она не могла развлечь его. Как, должно быть, скучно человеку, привыкшему к деятельности, сидеть взаперти. Это вывело ее из забытья. Она думала о том, что могло бы заинтересовать мистера Беллингама. Пока она размышляла, он заговорил сам:

— Я помню, когда мы были здесь три года назад, целую неделю стояла точно такая погода. Однако Ховард и Джонсон играли в вист великолепно, а Уилбрэм недурно, так что мы прекрасно провели время. Умеешь ты играть в экарте, Руфь, или в пикет?

— Нет, сэр. Я играю только в «разори соседа», — смиренно отвечала Руфь, искренне сожалея о своем невежестве.

Он пробормотал что-то с досадой, и молчание снова воцарилось на целых полчаса. Вдруг мистер Беллингам вскочил и сильно дернул в колокольчик.

— Спросите у миссис Морган колоду карт. Руфь, я научу тебя играть в экарте, — сказал он.

Однако Руфь оказалась страшно непонятливой, «хуже болванчика», как он выразился, швырнув колоду. Карты полетели через стол и рассыпались по полу. Руфь подобрала их. Поднявшись, она вздохнула, огорченная своим неумением развеселить и занять любимого человека.