Медведь и бабочка

Зверь метнулся в траву и пропал. А большие мальчишки вышли на дорогу, и Толя Долгий спросил:

— Ты о чём с зайцем разговаривал?

— Да ни о чём…

Дальше они пошли втроём, и Борис признался:

— Я сперва не понял, что это за зверь. Больно он большой.

Толя Долгий вдруг спохватился:

— Ты, Леонтий, чего с нами идёшь? Мы тебя не звали.

— Не надо бы его прогонять, — заступился Борис. — Он с зайцем разговаривал. Да и заплутается он.

По дороге Толя Долгий опять спохватился.

— Почему у тебя имя такое — Леонтий? — с неудовольствием спросил он. — Ты, наверное, Леонид?

— Нет, — уверенно ответил мальчуган. — Меня Леонтием звать.

— Почему?

— Меня по деду назвали. Он на войне был, и у него есть медаль.

Дальше всё бы хорошо, да Леонтий не поспевал за большими — до того они быстрые. Чтобы не отстать, он побежит вперёд, сколько духу хватит, сядет, подождёт их и опять побежит. А на этот раз даже встать не мог — умаялся.

— Ты чего? — сказал Борис. — Сейчас рыбачить будем. Вон озеро Спасские Вилы.

От таких слов Леонтий встал на ноги. Трава расступилась, и открылось озеро. Плёс раздваивался на рукава, на разные вилины: одна покруглее, пошире, другая подлиннее, поуже. И дышало озеро свежим, как с Камы, воздухом — всю усталость выдуло.

Леонтий скатился к воде, размотал суровую нитку на палке, нацепил червяка и не с первого раза закинул его в траву водяную у самого берега. Он рад бы закинуть дальше на чистое место, да дальше удилище не пускало — коротковато.

— Разве так рыбачат? — только и сказал Толя Долгий.

А Борис спросил:

— Когда тащить-то, знаешь?

Леонтий точно не знал: не учили его рыбачить. Но он боялся, что ребята просмеют его, и кивнул: знаю, мол.

Теперь он был один.

Его обступила осока, и мальчуган вытягивал шею, чтобы видеть поплавок. Смотреть не давало солнышко — оно заняло всё озеро, куда ни посмотри. И ещё было трудно дышать из-за болотной духоты. Вдобавок удилище то и дело сползало со скользкой осоки, и его приходилось придерживать.

Вот и сейчас оно поползло. Что ты будешь делать! Леонтий не удержал его одной рукой, ухватился двумя, но оно потянуло его в воду.

— Эй! — осердился Леонтий, упираясь пятками в землю. — Эй! Эй! Эй!

То туда, то сюда, как канат, они тянулись с удилищем! То оно его, то он его… Оно маленько присмирело, и Леонтий положил его на плечо, спиной к воде, как бы впрягся в удилище, отволок подальше от озера. Нитка лопнула — он чуть не упал и оглянулся.

Позади тяжко била хвостом рыба из тёмного золота, разевала рот и хлопала жаберными крышками.

Леонтий не знал, как её назвать, никогда прежде не видел такой золотой рыбы и некоторое время ждал, что она заговорит человеческим голосом.

А потом ему немедленно захотелось показать её матери. Мальчуган положил золотую рыбу в подол рубахи и побежал домой.

Исток он пролетел на одном дыхании, и на глубине рыба было затолкалась у него в рубахе, но на суше она притихла.

Всю обратную дорогу он даже не присел. Радости-то, радости-то сколько!

Дома мать стирала бельё в корыте.

— Мама! — с ходу закричал Леонтий. — Мама, я золотую рыбу поймал!

Он вывалил добычу рядом с корытом на гусиную травку и перепугался: та ли рыба, не подменили ли её?

Рыба не шевелила жабрами, вся потускнела, и прежнего золотого блеска не было.

— Кто тебе дал? — спросила мать.

— Я сам поймал.

Она смотрела на него с недоверием, и он твёрже твёрдого выговорил:

— Я сам поймал! Вон у неё изо рта твоя нитка торчит. А на ней — мой крючок!

Мать поцеловала сына в макушку, вынула крючок из рыбьего рта и сказала:

— Это линь. У тебя вся рубаха в линёвом масле. Ты сними её, я постираю.

Остаток дня Леонтий ходил без рубахи, в одних штанах. Другие рубахи у него были, но и они попали в стирку.

Вечером мать зажарила линя на сковородке, подала к столу, и в это время пришли Толя Долгий и Борис — удилище Леонтию занесли, что он на радостях оставил в лугах.

— Поймали чего? — спросила мать.

Они постояли на порожке и ничего не ответили.

Мать усадила их за стол и сказала:

— Линя отведайте. Леонтий поймал, кормилец.

Гости не улыбнулись на слово «кормилец» и почтительно посмотрели на Леонтия и на сковородку, где еле-еле помещался линь, разрезанный на ломти.

Мальчуган положил им в тарелки по самому толстому ломтю и сказал, точь-в-точь как дедушка, в честь кого его назвали Леонтием:

— Кушайте на доброе здоровье.

Он радовался тому, как гости едят, шмыгая носами, и похваливают, как мама хвалит тоже. А сам ел мало, потому что давно замечено, что всякий охотник любит угощать своей добычей, да не всякий любит ею угощаться…

У ЧЕРТОВА ГОРОДИЩА

На горе над Камой, над городком Елабугой издревле стоит белая каменная башня, и зовут её Чёртовым Городищем.

Сегодня сюда поднялись Славка и Леонтий и подивились: до чего же толсты стены старинной башни, сложенные из дикого камня.

Леонтий спросил со страхом:

— Кто это по крыше ходит?

— Голуби, — ответил Славка.

— А чего они железом гремят, как люди?

Славка промолчал. Было ему десять лет, был он постарше Леонтия на три года и считал, что на все вопросы малышей отвечать не следует, а то избалуются они и останутся младенцами дольше, чем этого требует природа.

Леонтий повторил громче:

— А чего они железом гремят, как люди?

— Леонтий, — спросил Славка, — ты здесь никогда не бывал?

— Нету…

— А я бывал. Тут пещеры есть. Пойдём посмотрим.

Они вышли из башенных потёмок.

Свет, тепло и полынный ветер сразу обняли их, и открылся отсюда такой простор, что у обоих заблестели глаза, а Леонтий вдобавок ещё и рот открыл.

У ног их лежала Елабуга, с домами, новыми и старыми, с высокими церквами, и самая высокая из них была ниже этой горы. А правее блестела Кама с пароходами, и зеленели луга с озёрами, и каждое озеро и озерко, пусть оно не услышит, можно было окликнуть по имени с этой высоты.

— Леонтий, рот закрой, — попросил Славка.

Леонтий затворил рот и несколько раз потрогал пальцами губы, плотно ли они сомкнуты. А Славка подумал про себя:

«Что ему ни скажешь, всё сделает да ещё перестарается. Боится со мной дружбу потерять. Как-никак я его постарше».

— Пещеру нашёл! — закричал Леонтий и ногами вперёд полез в провал между камней.

За рубаху оттащил его Славка от пещеры и выговорил:

— Вдруг у неё дна нет?

Вдвоём они заглянули в провал, и Славка пробормотал:

— Дно-то у неё есть…

Пещера была промоиной в метр глубиной, и ничего интересного в ней не было.

Они пошли дальше, и под гранёным, будто великаны тесали, камнем, что нависал над тропинкой, Славка почуял вход в настоящую пещеру. Из-под камня, из зарослей ежевики, дохнуло холодом.

Славка побледнел, шепнул товарищу:

— Стой тут! — и полез под камень.

Он раздвинул колючие ежевичные плети и увидел широкий вход, откуда тянуло погребом.

— Эй! — крикнул Славка.

Тотчас сверху чиркнул камушек, а пещера отозвалась вознёй и вскриком, тоненьким, отдалённо похожим на вскрик ребёнка. Не помня себя от ужаса, Славка выскочил на тропинку и закричал на Леонтия:

— Бежим отсюда!

Они побежали, но скоро остановились, и Славка, оглянувшись, нет ли погони, сказал тяжким голосом:

— Там… кто-то есть!..

— Там, наверное, козлёнок живёт, — после некоторого молчания ответил Леонтий и покаянно посмотрел на товарища.

— Ну да, козлёнок, — обиделся Славка. — Чего ему там делать?

Леонтий сказал смирнее смирного:

— У нас маленький козлёнок так же кричит.

Они потоптались на месте и вернулись к тёсаному камню. Славка, не успел опомниться, как Леонтий юркнул под камень в заросли ежевики. Некоторое время его не было, а потом он высунулся наружу и счастливым шёпотом, будто боясь разбудить хорошего человека, позвал:

— Иди сюда, Славик!

Славка протиснулся в пещеру и огляделся. Здесь было светло (свет попадал из этого и из другого выхода повыше), просторно и сухо. У дальней стены лежала коза с двумя козлятами, и все трое не сводили глаз с пришельцев. Коза держала рогатую голову прямо и смотрела на мальчишек с ожиданием: зачем пришли? А козлята смотрели с тихим изумлением: неужели на свете и такие существа бывают непонятные?

Леонтий шепнул Славке на ухо:

— Первый раз человека видят. — И спросил — Хлебушка у тебя нету?

— С собой нет…

— У меня тоже с собой нет, — вздохнул Леонтий. —

Травы им надо нарвать помягче.

Мальчишки вылезли на свет, и широкий влажный ветер с Камы пузырями надул им рубахи, окропил лица первыми каплями. Здесь, на горе, рослой травы отродясь не росло, а росла трава невысокая: мурава, гусиная травка, веночник и полынок. И пусть она была невысокая — по щиколотку, а то и ниже, — ветер перед дождём ходил по ней волнами, прижимал к земле, распластывал, вздымал и закручивал воронками, и от этого она казалась выше своего роста.

— Ну и дождь будет, — говорил Леонтий, в обе руки собирая траву. — Ураган!