Рус Четвертый. Рус-4

— Надо кормилицу искать… — после этих слов полусонная княгиня сама почавкала губами, будто в подтверждение, и ровненько засопела.

В груди Руса что-то оборвалось. Он так надеялся, что жена «одумается», что материнский инстинкт победит это «дурацкое», как ему казалось, властолюбие, что она опять станет прежней Гелинией — своенравной, но всегда помнящей о нем… Еле удержался, не стал будить. «Разборки» отложил до утра.

— У тебя молока хватает? — спросил он во время раннего утреннего кормления.

Еще не совсем проснувшаяся Гелиния только-только вернулась из купели, забрала ребенка у Руса и сунула ему в рот сосок. Младенец жадно зачавкал. Он тоже не желал до конца выныривать из мира сновидений, поэтому свои ярко-синие глазки не хотел открывать ни в какую. Даже в поисках титьки «работал» только губами и носом — потешно принюхиваясь, как слепой щенок.

— Хватает, Русчик, хва… — широко зевнула, — …тает. Я же маг-Хранящий. Забыл?

Взлохмаченная, сонная, с припухлыми губками, с тяжелыми веками, которые из лени открывали глаза только до половины, — такая Гелиния казалась Русу особо красивой. Веяло от неё родством не просто «душ», но и общей «частицей», сосавшей сейчас аппетитную грудь, к которой Рус теперь опасался прикоснуться: боялся, что лопнет. Так что вопрос о нехватке молока был в сущности риторическим.

— Эх, Гнатик… — продолжила Гелиния, — сосешь и сосешь, сосунчик ты мой ненаглядный, мамку от важных дел отвлека… — опять протяжно зевнула и почмокала, будто подразнила сына, — …ешь. Мой сладенький…

— От каких это дел, позволь узнать? — спросил Рус самым елейным тоном.

— Рус! Ну, не начинай! В канцелярии уже сто лет не была, люди ждут моих решений, без которых они… — прижалась к светло-серым кудряшкам сына и с наслаждением вдохнула. — Как вкусно пахнет, Русчик! Такой прям вкусненький, молочненький, съела бы! Иг-на-тий… А мне начинает нравится! Я как чувствую, откроется у него склонность к Силе Пирения, и переименовывать тогда не будем… да, Гнатик? — Гелиния окончательно проснулась. А шел еще… без звезд, которые сквозь освещенное окно не просматривались, было трудно судить, но Рус полагал, что еще ночной период, четвертая ночная четверть. Скоро, без долгих сумерек, должен прийти рассвет.

— А что бы не открылось, в любом случае переименовывать не станем. Да, Гнатик? — Рус подсел к кормящей Гелинии и осторожно погладил сына по мягчайшим шелковистым завиткам. Игнат гордо не обратил на отца никакого внимания, а папаша продолжил говорить. — Гел, ну кто тебя там ждет в этой канцелярии? Десять дней без тебя справлялись и ничего, не развалился Кальварион. Да, Гнатик? Не развалился же?

— А вот если мамка дальше будет от службы отлынивать, то, Гнатик, развалится… ты не представляешь, маленький, как это быстро случается! — Руса рядом вроде как не было.

— Ага, сынок, слушай мамку. Она врать не будет: тысячи лет простоял, а за пару годов непременно развалится! Без неё, понимаешь, Гнатик, и узоры расползутся, и люди забунтуют, и передерутся друг с другом, и кушать им станет нечего…

— Слушай, Рус, ты чего хочешь?! — прошипела Гелиния, раздраженно и в то же время плавно поднимаясь с кровати, чтобы уложить сытого уснувшего ребенка в болтающуюся на потолочных ремнях деревянную люльку. — Чтобы я только здесь и сидела?!

— Нет, можно еще и гулять. Ребенку это полезно.

— Ага-а… вот как. Значит, когда ты предлагал мне родить, то думал только о том, чтобы засадить меня в клетку?

— В том числе и об этом! Ну, хватит, Гел, отдохни… — Рус попытался подластиться, но был отброшен:

— Хватит, Рус! — Гелиния гордо запахнула цветастый каганский халат, сильно напоминавший Русу цыганский, из которого доставать грудь было несравнимо ловчее, чем из ночной туники и постельное белье молоком не мазалось. — Ты сам владетель! Думаешь, я не знаю, как ты относишься к своим обязанностям?

— Скидываю все на других, — Рус соврал, честно глядя в глаза жены.

— Только не надо пробирать меня своим честным взором! — возмутилась Гелиния. — Я знаю, что ты врешь! О, боги, простите своего родственника, не со зла он! Но хватит, — от мольбы резко перешла в наступление. — Знай, милый, что завтра же здесь будет кормилица…

— Вспомни себя!!! — Рус бы закричал, если бы не спящий наследник. — Ты же за это ненавидишь собственную мать!

— Уже нет. — Гордо ответила княгиня. — Мы с ней общались по душам, когда я была беременная, а ты, кстати, занимался…

— Водой я занимался! В Тире! Чтобы у твоего папы осталось княжество!..

— К тому же, Рус, я не поступлю как она: отдать ребенка, чтобы не видеть. Я каждый день буду его навещать… — она словно не слышала мужа.

— Навещать?! — отец чуть не задохнулся от возмущения. Это слово живо напомнило ему детдом, где дети, и он в том числе, так ждали, так ждали…

— Ты чего, Рус? — Гелиния испугалась, увидев во взоре супруга нарождающееся бешенство. — Да спать я буду с Гнатиком, кормить иногда…

— Иногда?! То есть молоко, то нет?! — и мысленно себя одернул: «Черт, она же маг… но господи!!! Кормилица! При своем-то молоке? Заставлю!..», — успокоиться не получилось, но хвала богам пришло понимание, что и насилие не поможет. Не ставить же глупое условие: «Или я — или она!». Или, допустим, не воровать же собственного сына у родной матери? Или, что еще глупее, не уводить же из Кальвариона законную княгиню с наследником? Ну, если только пошантажировать… «Спокойно, Владимир Дьердьевич, спокойно… не надо делать резких движений… вдох-выдох. Она мне не враг и я ей не враг, а очень даже наоборот… А, собственно, чего я так завелся?.. Детдом, наверное…», — как всегда, когда проблема была не критичной, а скорее надуманной, и не решалась ни хитростью, ни силой, Рус выбрал привычное избегание, отложив поиск выхода «на потом».

— Да чего тут такого? Да пойми ты, Русчик! Я тебя люблю, я Гнатика люблю, но не смогу я все время быть с ним! Он меня отвлекает. Я же не от хорошей жизни, не потому, что «так принято», хотя у князей и принято, а просто… не смогу я заниматься делами и сыном одновременно… Русчик… — Гелиния положила руки ему на плечи и попыталась сплести их замком. Рус вывернулся.

— Ладно, Гел, поступай как знаешь, — сказал совершенно спокойно и отправился в купель.

Гелиния с тяжелым стоном села на неубранную постель, уперлась подбородком в ладони и закрыла глаза. Она уже выучила, что означает это спокойствие. Будут видеться от силы раз в декаду. Или если, не приведите боги, случится что-нибудь экстраординарное.

«Величайшая! Ну почему он такой упрямый? — мысленно молилась она. — Вразуми его, Величайшая Гея! Неужели я не права?! Рассуди! Я люблю его, а он… чувствую, тоже любит, но… помоги, Величайшая!..», — богиня, как и в большинстве случаев, не отвечала…

Вечером, когда Гелиния, уставшая от попыток решения массы нерешаемых проблем её княжества, все-таки нашла в себе силы забрать ребенка из «детской» комнаты от кормилицы, имеющей собственное двухмесячное чадо, и собственноручно принести его в спальню, туда влетела Грация. Как Верховную жрицу главного местного бога, Эледриаса, её пропускали беспрепятственно.

— Да хранят тебя боги, подруга! — поприветствовала она и сразу направилась к люльке. — А получше ложа для наследника не смогли найти? — съязвила практически шепотом, потому что ребенок спал. Со словами наподобие «ути-пути», поправила что-то там в пеленках и обернулась к Гелинии, которая, не раздеваясь, блаженно растянулась на кровати.

— И тебя… хранят. Тебя чем-нибудь угостить? — спросила с явной надеждой на отрицательный ответ.

— Ага. Как я понимаю, визита мужа сегодня не предвидится. А зачем ребенка забрала? Вымоталась же вся!

— Русу обещала… я так устала, Грация! Надо было тебе вчера зайти. А то появилась в первый день, благословила и пропала…

— Да?! А кто твоим подданным праздник освящал? Я сама за эту декаду устала, как борк на пахоте! Ну, ты чего? — жрица аккуратно прислонила к люльке посох, расписанный в нежно-зеленых тонах по цветочно-листочным мотивами, подсела к подруге и толкнула её в бок.

— А… — отмахнулась Гелиния. — Русчик взбрыкнул. Теперь из-за кормилицы. Он хочет, чтобы я все бросила и только сыном занималась!

— Понятно… — Грация растянулась рядом с подругой. Получилось «валетом». — Мне бы твои проблемы. Мой Андрей мне все уши истоптал — рожай да рожай. Справедливый не против, я чувствую. Только… будь она проклята, эта склонность к Силе! Прости, Справедливый. Каналы еще не растянулись… через полгода жду.

Молча полежали еще со статер. Обе за день успели наговориться и наораться до усталости в горле. Грация потянулась и резко встала на ноги.

— Пойду я, подруга. Ути, какой хорошенький!.. А знаешь, я вижу — ждет его великая судьба. Я не шучу, Гелиния. На меня иногда находит… — Грация продолжала всматриваться в Игнатия. Вдруг нахмурилась. — Ты побереги его, не пойму что-то…

Гелиния мгновенно вскочила и буквально потребовала ответа, схватив подругу за ворот тяжелой расписной туники — тонзы, «форменной» одежды жрецов Эледриаса:

— Как? Что?

Грация прикрыла глаза, замерла и… виновато прошептала:

— Пропало. Показалось, наверное… отпусти тонзу. Нет, точно говорю, — показалось… но бдительность не теряй! Просто так — никогда ничего не кажется. И отдохни, в конце концов! Пока Русчика нет, не забирай Игнатия…

— Ты меня напугала! — перебила Гелиния, отпуская одежду подруги. — Но ты все же еще попробуй дома… может, к прорицательнице сходить? Говорят, в городе появилась сильная любимица Клио…

— Мало ли, что говорят! — воскликнула жрица с ноткой ревности. — Дома попробую… вот, кусочек подкладки из-под него взяла. Да не расстраивайся ты! Говорю тебе, отдохни…

— Отдохну, подруга, обязательно… — сказала и мысленно пообещала: «Гнатика на ночь буду с собой класть… мало ли…».

Подумала и Руса решила не тревожить, не «звонить». Иначе он точно настоит на том, чтобы Гелиния «сидела дома», и скорей всего в Кушинаре. Не забыла и Грацию предупредить:

— Не пойду я ни к какой прорицательнице, только ты Андрею не говори о своих подозрениях. Хорошо? — отказ от похода к гадалке — явная лесть способностям Верховной жрицы.

— Почему?! — Тугодумная Грация не догадалась.

— Понимаешь…

— А! Поняла, подруга. Чтобы он Чику не разболтал, а то тот у тебя сына заберет. Я — молчок! Но ты сама не тяни — миритесь быстрее, а то на пустом месте, право. И ты, и он — тешите свою гордость…

Муж явился через две декады, «ямой» — в спальню. Специально подгадал, пришел поздним вечером, дабы проверить обещание жены «забирать сына на ночь». Ну и, как поняла Гелиния чуть позже, «чтобы никто не догадался». С целью секретности, чтобы «никому ни-ни! Вали на богиню, Гея поймет», — серьезно шутил Рус. А Гелинии предпочла бы его «обычное» возвращение, через дворцовые двери. Как надоели вечные шепотки за её спиной! «И мужа выгнала, и за сына боится — как бы обиженный супруг его не забрал. Вот дура! Муж у неё — сам побратим Эледриаса, а она…», — Гелинию это очень обижало. Пока она сжав зубы терпела, но если так продолжится еще с месяц, то… всех якобы «подружек», которые в глаза княгине пели исключительно хвалебные оды, восхищались её красотой умом смелостью и даже гениальностью, выкинет «от своей персоны» к Тартару! Пусть они дочери вождей нужных родов, которых отец просил «держать при себе», но эти сплетни на гране слышимости раздражали Гелинию ужасно.

Игнатий сладко спал и «поссорившиеся» супруги воспользовались моментом. Момент растянулся до нескольких статеров. Потом с полчетверти лежали, блаженно обнявшись. Наконец, деланно-безразличным, ленивым высказыванием, Рус разрушил идиллию:

— Я тебе и Гнатику амулеты принес… — и, дразня Гелинию, замолчал.

— Какие… — она все-таки не выдержала и поинтересовалась, чудом пересилив зевоту.

— Так, безделица… «универсальную защиту».

До подмастерья-Хранящей дошло только через долгие полстатера:

— Как?! Это же невозможно!

— А кто у тебя муж?..

— Русчик! — Гелиния навалилась на супруга и от избытка выкрикнула. — Как я тебя люблю, если бы ты знал!

— Я чувствую… — делано прохрипел он. — Может, бросишь свое игрушечное княжество и пойдешь со мной? — Гелиния, разумеется, хмуро отстранилась:

— Давай амулеты и проваливайся в свою «яму», — пробурчала она.

— Не все так просто, милая, — усмехнулся муж и в его руке возник изумрудный… крестик размером с ноготь. К золотой оправе крепилась золотая же цепочка. От амулета еле-еле, на самой грани восприятия веяло колебанием Силы Земли. — Подожди, не хватай раньше времени.

В следующее мгновенье в его пальцах возникла игла, которой он коварно проколол палец Гелинии и силой удерживая его, прислонил к изумруду. Жена не успела возмутиться, как почувствовала слияние… сама с собой! Будто ранее их было две, а теперь они стали единым целым, сконцентрированным в зеленом крестике.

— Что это… — изумленно прошептала Гелиния.

— Это новая привязка. Амулет будет действовать только на тебе и я жду от тебя обещания никогда его не снимать. Одень. — Увидев на груди супруги крестик; симметричный, с короткими лучами, больше похожий на знак «скорая помощь», чем на атрибут православия, Руса в который раз проняло…

— Понимаешь, — объяснял ему Андрей, — на складе довольно много таких испорченных, как я думал, изумрудов. Их растили, ты знал? Чистые — все. В основном нормальные, а есть и… корявые, излишне лучистые… — на мгновенье о чем-то задумался, кивнул своим мыслям и продолжил. — Слушаешь?.. Ага. Каганы были дураками? Подумал я. Нет — ответил сам себе. А почему бы не попробовать вложить нашу структуру в такую форму? Жалко стало хороших камней. Сказано — выполнено… и надо же, посмотри, Чик — артефакт практически не «светится», а Силы я залил в него много. Удобная форма оказалась для подобных амулетов… Интересно, а почему у каганов все «лучистые» заготовки пустые, без узоров… Не подскажешь, Чик?

К стыду своему Рус этого не знал. То ли не добрался еще до памяти нужного ученого эльфа, то ли современные «перворожденные» того не ведали. Порассуждал и так и эдак, ни к какому выводу не пришел и по привычке забросил сложные раздумья. «Мало ли совпадений? Да и не очень-то и совпадают, кстати», — на том и успокоился… до того момента, когда сам, на основе Силы Геи, делал «перекрещенные» амулеты жене и сыну. Свой же, первый, формой уплощенного ограненного «параллелепипеда», «фонящего» гораздо сильнее «крестообразного», решил не менять.

Поволновался, когда делал и… почувствовал ком в горле, увидев облаченную в крестик Гелинию. Промолчал, чтобы не выдать глубину переживаний.

— Обещаю, Русчик… — пробормотала все еще оторопелая Гелиния. Во время посвящения она не ощущала ничего подобного, а сейчас… «Вот это «привязка»… Ну, милый, если Величайшая заревнует… а это…». — Это не посвящение? — вопрос задала вслух, с трудом удержавшись от истеричного визга.

— Ты что, Гел? Я, по-твоему, враг тебе, себе? — Рус успокаивающе приобнял жену и показал свой амулет, выглядевший обычной прямоугольной пластиной, где в бронзовой оправе изумруд только угадывался.

Княгиня присмотрелась и поняла, что их «универсальные защиты» идентичны. Разве только от Русовской сильнее веяло Силой. Неожиданно всплыла типично женская мысль: «А мой-то гораздо красивее! — и она успокоилась. — Ой. Какая я дура, прости, Величайшая! Как можно посвятиться неизвестно кому? Надо обязательно знать Имя…».

— Гнатику нашему враг? — меж тем продолжал Рус и в его руке появился второй амулет. Роль цепочки у него выполнял эластичный шнурок — задушиться невозможно.

— Стой, Рус! — испугалась мать. — А если какой-нибудь бог обратит на него внимание?..

— Гел. Сколько раз можно повторять? Это не пос-вя-ще-ни-е, это «при-вяз-ка». Да, необычная, но не более того. А бог обязательно даст ему склонность, не знаю, правда, какой именно… давай поспорим? — Как будто пошутил, но прозвучало это серьезно.

— Слишком уж он маленький, наш Гнатик… Огонечек мой… смотри, как смешно чавкнул! Может, обойдемся талисманом? — на пухленькой ручке младенца болтался пучок непонятной травы.

— Одно другому — не помешает, — решительно заявил Рус и неуловимым движением проколол сыну пальчик. Игнатий лишь тяжело, со скрипом вздохнул, крякнул и продолжил пребывать в царстве Морфея.

Гелиния не выдержала — прыснула:

— Кряхтит как старый дед, Русчик!

— Теперь точно доживет до того возраста, — серьезно ответил Рус, а Гелиния только сейчас вспомнила странные намеки Грации: «Ой, она же говорила… рассказать Русчику? — В голове сразу нарисовалась картина «зыбучей ямы», куда проваливается она, сын и муж с перекошенным от злобы лицом. Причем сама Гелиния падала насильно, вопреки собственной воле. — Нет! Раз Рус сказал, значит — так и будет! Показалось ей…», — однако, тревога не уменьшилась…

Глава 7

Голод на Тир навалился внезапно. Заморские торговцы расторговались, ушли, пообещав вернуться, но не вернулись. Местные земледельцы не смогли обеспечить и сотую долю хлеба, а скотоводы (позор кочевникам!) не выдали и десятую часть мяса, исходя из самых скромных потребностей немногочисленных жителей. Отчаяние повисло над вольным княжеством.

За два года наступления пустыни почти все резко уменьшившееся население княжества поселилось в Эолгуле. Заняли в основном опустевшие дома районов Погонщиков, Горшечников и прочей бедноты. И вот сегодня, в третий день второй декады месяца Меркурия[5] (еще одна насмешка торговцев) на главной дворцовой площади собрался весь город, по сути — почти все нынешние жители Тира. Толпа возмущалась и выкликивала князя, Пиренгула, прекрасно зная, что во дворце живет не он, а его старший сын Рахмангул, оставшийся наместником.

Рахмангул появился на крыльце, гордо расправил свои широкие плечи, хмуро скрестил на груди руки и застыл. Его взор выражал глубокое презрение. Громкий гул постепенно разбился на отдельные выкрики, которые сами собой сошли на нет, сменившись молчанием, в котором звенела отчаянная безысходность.

Рахмангул принял от помощника «разговорную» раковину и над большой, забитой людьми площадью, коих наследник, привыкший оценивать неприятельское войско, насчитал примерно сто тысяч «легковооруженных бездоспешных позорно прикрывшиеся бабами с ребятишками», прогремел голос:

— Народ Тира! Что с тобой? Ты — присягавший моему отцу, ты — бивший месхитинцев, галатинцев, фракийцев, гроппонтцев! Не говоря о жалких эндогорцев, что с тобой? Подумаешь, пару дней нет купцов! И что? Вы, подданные Великого Пиренгула, уже растерялись?! — на самом деле, только сегодня до простонародья дошел слух, что порты блокированы; потому и «вышел» народ, справедливо беспокоясь о самом важном — о животе.

Над неорганизованной толпой пронесся виноватый шепоток, заставив всех, кого он касался стыдливо опускать очи к долу. Он чуть было не охватил всех людей, но нашелся «настоящий буйный»:

— Ты, Рахмангул, нам песни не пой! — громкостью и твердостью голос не уступил речи наследника. Толпа, ахнув от неожиданности, расступилась и в первый ряд вышел сильно пожилой, но крепкий телом шаман без единого седого волоса. Его голос усиливался посредством навершия резного посоха. — Пора явиться Пиренгулу — ему мы присягали и он нам обещал лучшие тирские пастбища, лишь бы мы остались! А что получилось? Предки недовольны, боги злятся… Текущие своим старанием оставили в степи только с десяток кочевий… наиболее упертых… — последнее произнес с эдаким простоватым сарказмом, который особо подкупает толпу. Раздались многочисленные смешки и все — личность лидера определилась окончательно. — Мы ждем князя! Так и передай отцу…

— Да кто ты такой!!! — заорал несдержанный наследник. В бою — да, само хладнокровие, но во время… он оценил нынешнее событие как бунт и пересиливал ярость исключительно благодаря отцовским призывам к спокойствию, доносящимися из амулета «эфирного разговора». Князь уже организовывал доставку продовольствия с помощью «ям» и обещал отправить усиленный обоз из Кальвариона. Задачу сыну поставил одну: удержать народ в Тире, не дать уйти в пятно.

— Я — избранный Предками, зовут меня Охтангул. — Здесь он выдержал гордую паузу и продолжил вроде как «безразлично». — А мой род ни о чем тебе не скажет. Как-то не повезло мне с предками, — позволил себе усмехнуться, — ни из шахнидов я и к сарматам отношения не имею… в отличие от тебя, Рахмангул! Где твой отец, где князь, которому мы присягали и который много меда из уст своих лил, лишь бы не пошли за большинством народа! Лишь бы остались здесь… шатер этот каменный охранять, наверное… — Охтангул так потешно выкинул руку в сторону княжеского дворца, что толпа не выдержала — грохнула в идиотском смехе.

— Т-ты… т-ты… ишач… — Рахмангул задыхался от ярости. Красные глаза лезли из орбит, изо рта текла пена. Вырвав саблю из ножен он ломился сквозь четверку охраны — крепких молодых людей, которые с видимым напряжением сдерживали воинственные порывы своего будущего сюзерена.

Ситуация замерла в недолгом равновесии: качнется влево — толпа пойдет штурмовать дворец, в надежде на несметные запасы пищи, которой не было; качнется вправо — посмеется и разойдется ждать еще немного; качнется вперед — побежит в пятно, наплевав на все обещания. Создавалось впечатление, будто равновесие держалось с помощью гигантской юлы: вращаясь, она плотно стояла на месте, не взирая на тонкость опоры, потеряла задор — зашаталась. И колебания её становились все опасней и опасней…

Как часто бывает в приключенческих книжках, «на пике страстей» случилось событие, нежданное ни одной, ни другой стороной: перед первым рядом толпы, напротив возмущенного шамана появилась «зыбучая яма» из которой выскочил… Рус — лицом известный малому числу тиренцев, зато по слухам — всем. По тому, как рефлекторно отпрянул Охтангул, можно было понять, что он входил в число тех, что знал Пиренгуловского зятя в лицо.

— Охтангул! — Рус, широко улыбаясь «звериной» улыбкой, раскинул руки, словно пытался обнять «любимого шамана». Шаман отшатнулся вместе с частью завороженной Русовским оскалом толпы. — Со времен Баланборской битвы не виделись! Как ты там, старый товарищ? — говоря эти слова, Рус делал вид, что желает приблизится к «боевому другу», который явно не знал, что делать: он вцепился в посох до побледнения костяшек и, прищурившись, шептал призывы. — Кстати, привет тебе от старца Барангула. Надеюсь, помнишь еще своего бывшего начальника? — произнося два последние предложения, Рус убрал «звериную» улыбку.

Шаман замер, закрыл глаза и надолго задумался. Наконец, руки на посохе расслабились, взор открылся и он выдал речь, как и прежние, усиленную «повелением предков»:

— Барангул был не только моим начальником в сражениях, но и моим наставником. Он был моим учителем, вольные тиренцы! Все услышали, народ? — толпа одобрительно и одновременно взволнованно загомонила.

— Ты что творишь, уважаемый? — прошептал Рус. — Бунтовать решился?

— Какой же это бунт? — тихо ответил ему шаман, — Я, наоборот, пытаюсь направить возмущение народа в правильное русло…