Туз в трудном положении

Она написала о том, что два человека постоянно держали руку на пульсе Джокертауна. На самом деле их было трое: третьим был Тахион, в прямом и переносном смысле. Но он ослеплен личной приязнью к Хартманну и теми политическими плюшками, которые бросил ему сенатор: теми грантами, которые позволяют ему вести жизнь, достойную принца (каковым он и является). Сара не пожелала упоминать его имя.

Остальными двумя были она сама и Кристалис. «Хрустальный дворец» был всего лишь ширмой для истинного занятия Кристалис, которое заключалось в перепродаже сведений обо всем, что происходило в Джокертауне. Непосредственные наблюдатели за событиями не сомневались в том, что рано или поздно она размотает все цепочку и обнаружит, что на ее конце находится кобра.

Кобра носила имя Хартманн. И Кристалис дернула за цепочку как раз в тот момент, когда он раздулся от яда и был готов к броску.

«Почему я не была с ней откровенна?» – спросила она себя, пока в сумерках мерцали жидкокристаллические цифры. Для этого было сколько угодно возможностей, и когда между ними возникла настороженная дружба на борту «Крапленой колоды», и в течение следующего года. Однако Кристалис оставалась в каком-то смысле ее соперницей. А Сара не относилась к числу тех женщин, которым легко дается откровенность.

«ЗАГРУЗКА ЗАВЕРШЕНА» объявил ей экран и запищал в знак подтверждения. Она быстро отключила связь и принялась отсоединять модем. На нее снизошло спокойствие, странное и немного пугающее. Спокойствие пострадавшего в катастрофе.

«Я стала мишенью, – подумала она бесстрастно. – Если Кристалис узнала его тайну, он должен предположить, что я тоже знаю». Она сожалела о том, что утром так наседала на сотрудников Хартманна. Он об этом обязательно услышит – и вывод будет неизбежным.

«Ты такая дурочка! – укорила она себя. – Простушка, как и сказал Рикки».

Однако она все-таки не полная идиотка. Сейчас она оказалась в аквариуме с акулами. За свою долгую и успешную карьеру в журналистике она научилась очень многому. Однако всего этого окажется мало, чтобы добраться до суши целой. Наверное, это самое важное, что она сейчас знает.

Она отключила питание ноута и закрыла крышку. Миниатюрный компьютер отправился в сумку, которую можно было повесить на плечо. Она встала.

«Это будет Тахион». Она была в этом уверена. У него должны быть собственные подозрения относительно того, что происходило в Джокертауне все эти годы, как и относительно событий в Сирии и Берлине. Пусть прочитает ее мысли, если не поверит ее словам.

«И потом он считает меня… привлекательной». Даже если он откажется ей верить, у нее будет способ остаться с ним рядом. Она и раньше готова была ему отдаться, когда была уверена, что инцидент с Клецкой приведет ее к Хартманну. Он не лишен привлекательности. Это может оказаться не так уж и плохо.

«Не обманывай себя».

Она ни с кем не сближалась после того турне. И не ощущала потребности. Даже до той связи секс не был в числе ее приоритетов.

А вот выживание – было. По крайней мере до тех пор, пока Андреа не будет отомщена.

Хорошо хоть, что Тахион, похоже, из тех, кто стремится быстренько получить удовольствие и покончить с этим. Никаких затяжных хрипов и стонов и вопросов «А тебе было хорошо?». Она решительно вжала сигарету в логотип «Хилтона», вытисненный на пластмассовой пепельнице. Задержавшись, чтобы нанести немного духов на внутреннюю сторону запястий – туда, где голубые жилки уходили под белую кожу, – она вышла за дверь.

19.00

На съезде объявили перерыв на ужин: заседание должно было возобновиться в девять. Джек оказался в стеклянной кабине лифта с мужчиной, который держал огромную стопку коробок с пиццей из «Домино», и встал, повернувшись лицом к двери: он не выносил высоту. Эта фобия появилась у него после того, как Тахион сорок лет назад сообщил ему, что падение с большой высоты относится к тем немногим вещам, которые могут его убить. Двери лифта раздвинулись, и Джек с облегчением пошел следом за пиццами по коридору, ведущему к штаб-квартире Хартманна. Снизу, из дворика, неслись аккорды «Не плачь по мне, Аргентина». Ему подумалось, что пианист в баре имеет очень узкую специализацию.

Билли Рэй, выпятивший грудь в своей белой форме «Карнифекса», стоял на посту в коридоре. Он пропустил разносчика пиццы, но с ловкостью мастера боевых искусств заступил дорогу попытавшемуся пройти следом Джеку.

– Сенатор тебя вызывал, Браун?

Джек посмотрел на него в упор:

– Не нарывайся. День был тяжелый.

Лицо Рэя, в действительности носившее следы ударов, ответило Джеку ухмылкой.

– У меня просто сердце кровью обливается. Покажи, что в портфеле.

Джек подавил раздражение и открыл «дипломат», продемонстрировав сотовый телефон и компьютерное устройство для набора номеров, которые помогали ему поддерживать связь со своими делегатами и штаб-квартирой Хартманна.

– Покажи удостоверение.

Джек выудил из нагрудного кармана ламинированную карточку.

– Ты настоящий кретин, Рэй.

– Кретин? Это что еще за слово такое? – Исковерканная харя Рэя радостно скалилась на удостоверение Джека. – Самый сильный в мире туз – и пользуется таким словом! Оно больше подошло бы какому-нибудь жалкому трясущемуся хрену. – Он облизнулся, словно смакуя эту мысль. – Золотой Слабак. Это ты.

Джек посмотрел на Рэя и скрестил руки на груди. Билли Рэй нарывался уже год – с момента их встречи на «Крапленой колоде».

– Уйди с дороги, Билли.

Рэй воинственно выставил подбородок.

– И что ты сделаешь, если я не послушаюсь, слабак? – Он усмехнулся. – Продемонстрируй мне, на что ты способен. Просто попробуй.

Секунду Джек утешался, представив себе, как расколет Рэю башку, словно тыкву. Дикая карта Рэя давала ему силу и скорость, а его кун-фу – или что там у него – давало умение, но Джек считал, что все равно смог бы уничтожить его одним ударом. Однако Джек тут же опомнился: он здесь не для этого.

– В настоящий момент моя задача – добиться, чтобы сенатор был избран, и драка с его телохранителем меня к этому не приблизит. А вот когда Грег окажется в Белом доме, обещаю забить тобой полевой гол.

– Ловлю на слове, слабак.

– В любой момент после восьмого ноября.

– Встретимся сразу после полуночи с восьмого на девятое, слабак.

Рэй отступил в сторону, и Джек прошел в штаб-квартиру. Вокруг открытых коробок с пиццей толпились сотрудники кампании. С телемониторов в глухие к средствам массовой информации уши долдонили свое видение ситуации аналитики. Джек выяснил, где находится Дэнни Логан, взял коробку с пиццей и направился туда.

Джек обнаружил его в одиночестве распростертым на кровати в окружении пустых бутылок и мятых листов блокнота, испещренных цифрами.

– Лучше поешь, – предложил Джек, плюхнув коробку с пиццей на широкий живот Логана.

– Ничего не изменишь, – сказал Логан хриплым голосом. – Нам не хватает людей. Мы проиграем слушания по Девять-це.

Джек потер глаза:

– Напомни мне, что это.

– Девять-це – это формула распределения делегатов, которые имели поручение голосовать за кандидатов, выбывших из гонки. По правилу Девять-це делегаты бывших кандидатов распределяются между оставшимися кандидатов пропорционально тому, сколько голосов оставшиеся получили в этих штатах. Другими словами, после того как Гепхардт выбыл, его делегаты, скажем, от Иллинойса, были поделены между Джексоном, Дукакисом и нами в соответствии с процентом проголосовавших.

– Ясно.

– Барнет и несколько старейшин партии требуют отмены Девять-це. Они хотят дать делегатам право голосовать за того, за кого они захотят. Барнет решил, что сможет набрать лишние голоса, а старейшины хотят начать движение за Куомо и Брэдли среди независимых. – Логан пригладил свои редеющие седые волосы. – Мы объявили, что поддержим правило: решили посмотреть, кто за нас, а кто против, и прикинуть, как пойдет вопрос о калифорнийской делегации.

– И мы по Девять-це проигрываем?

Джек потянулся за бутылкой и сделал глоток прямо из горлышка.

– Грег занят звонками. Но так как Дукакис выступил против Девять-це, нам не выиграть. – Он ударил кулаком по матрасу. – Все продолжают спрашивать про ту историю сенатора с журналисткой. Боятся, что нас ждет второе фиаско в духе Харта. Вот в чем кроется сопротивление. Все почуяли кровь Грега.

– А что ты можешь сделать? – спросил Грег.

– Только оттягивать. – Логан шумно рыгнул. – В этой игре масса проволочек.

– А потом?

– А потом Грег начинает составлять речь о выходе из гонки.

Гнев взорвался в Джеке вспышкой молнии. Он взмахнул массивным кулаком:

– Мы же выиграли первичные выборы! У нас голосов больше, чем у всех остальных!

– Вот поэтому-то мы и стали мишенью. А, дерьмо! – Из уголков глаз у Логана покатились слезы. Он смахнул их своей красной лапой. – Грег от меня не отступился, когда я лишился места. Порядочней человека просто нет на свете. Он заслуживает того, чтобы стать президентом! – Его лицо жалко сморщилось. – Но нам не хватает голосов!

Джек смотрел, как Логан начинает рыдать. Коробка с пиццей тряслась на его большом животе. Джек оставил бутылку на тумбочке и ушел из комнаты. Безнадежность завывала в нем холодным ветром.

«Столько трудов! – подумал он. Он вернулся к публичной жизни только ради этой новой надежды. – И все впустую».

В главной комнате штаб-квартиры участники кампании все так же толпились вокруг коробок с пиццей. Джек спросил, где Хартманн. Ему сказали, что сенатор уединился с Девоном и Эми Соренсон и разрабатывает стратегию. Потом они предпримут последний обзвон, пытаясь перетянуть на свою сторону кого-то из независимых суперделегатов. Не зная, чем заняться, Джек взял кусок пиццы и устроился перед экранами.

– Голоса распределятся почти поровну. – Ухо Джека резанул голос Теда Коппеля, обращающегося из почти пустого зала заседаний к равнодушно-циничному Дэвиду Бринкли, сидящему в комментаторской кабинке. – Сторонники Хартманна рассчитывают, что этот вопрос позволит им продемонстрировать свою силу перед решающей схваткой за калифорнийские голоса.

– Разве. Это. Не. Рискованно? – Отрывистая манера Бринкли превращала каждое слово в отдельное предложение.

– Хартманн всегда придерживался рискованных стратегий, Дэвид. Его открытую приверженность либеральным принципам в гонке, где доминируют скользкие медиафигуры, считали рискованной даже его собственные консультанты по стратегиям. Руководитель избирательной кампании Хартманна сказал мне, что даже если сенатор сегодня потеряет Калифорнию, он все равно не снимет пункт о правах джокеров в завтрашних дебатах по платформе.

Бринкли изобразил скупое удивление:

– Ты хочешь сказать мне, Тед. Что в наши дни. Человек способен. Оказаться лидером. Просто публично декларируя. Некий принцип?

Коппель ухмыльнулся:

– Разве я это говорил, Дэвид? Я не хотел создать впечатление, будто кампания Хартманна не рассчитана на средства массовой информации. Я только сказал, что он был последователен в том образе, который демонстрировал избирателям. Столь же последовательными были кампании Лео Барнета и Джесси Джексона – двух других делегатов, которые продвинулись к цели дальше других. Но, как я уже сказал, в любой стратегии есть свои риски. Кампания Уолтера Мондейла восемьдесят четвертого года может послужить уроком любому политику, который осмеливается быть слишком непротиворечивым и откровенным.

– Но давай предположим. Что Хартманн проиграет. Как тогда он сможет. Снова набрать очки?

– Скорее всего, он этого сделать не сможет. – Коппель был явно возбужден. – Если Грегу Хартманну не удастся получить хотя бы небольшое преимущество в вопросе по Девять-це, он может потерять все. Вопрос о Калифорнии может оказаться пустым: он может проиграть прямо сейчас, при голосовании по Девять-це.

«Драма, – подумал Джек. – Все надо драматизировать. Каждое голосование должно стать там самым, важным, решающим. Иначе жадные боги массовой информации будут недовольны, смогут заполнять эфир только своим собственным пустословием».

Джек швырнул недоеденную пиццу в коробку. Пройдя через комнату, он встретил Эми Соренсон, выходящую с совещания. В ее темных глазах читалось отчаяние. Она сказала, что Хартманн взялся за телефон, пытаясь заручиться голосами колеблющихся. Джек решил, что это совершенно безнадежно. Он взял свой портфель, вышел из штаб-квартиры и прошел в номер Логана. Тот отключился у себя на кровати, обнимая бутылку из-под виски, словно женщину.

В углу трещал забытый телевизор. Кронкайт и Рэзер анализировали стратегию Хартманна, приходя к выводу, что на этот раз он, похоже, промахнулся. Они напомнили Джеку двух кинокритиков, уничтожающих новый фильм. «А что, если драмы не будет? – подумал вдруг Джек. – Что, если при голосовании ничего такого не случится, словно это всего лишь мелкий процедурный вопрос? Как все удивятся, если кто-то вдруг возьмет и уничтожит всю драму? Что если кто-то – какое-то медийное божество – возьмет и отменит пробу сил, задуманную Лео Барнетом?»

Джек поймал себя на том, что взирает на собственный портфель.

Он открыл «дипломат», взял телефон и велел памяти крошечного компьютера соединить его с Хирамом Уорчестером.

– Уорчестер? – сказал он. – Это Джек Браун. Я по просьбе Дэнни Логана.

– Логан уже что-то подсчитал? Насколько я могу судить, у нас серьезная проблема.

Джек потянулся к тумбочке и докончил свою бутылку.

– Знаю, – отозвался он. – Вот почему при голосовании Девять-це я прошу тебя подать половину голосов за Барнета.

– Не советую тебе нас продавать, Браун.

– А я и не продаю.

– Это было бы в твоем иудином стиле, так ведь? Быстрый удар в спину, а потом новая работа в средствах массовой информации в качестве благодарности от Лео Барнета.

Джек стиснул кулак. Бутылка у него в руке взорвалась во вспышке золотого света.

– Так ты это сделаешь или нет? – осведомился Джек, глядя, как раздробленное стекло убегает из его руки, словно песок.

– Я хочу обсудить это с Грегом.

– Позвони ему, если хочешь, но он занят. Просто приготовься уменьшить число своих проголосовавших вдвое.

– Не откажешься объяснить мне, что происходит?

– Мы отменяем пробу сил. Если Барнет получит слишком большое преимущество, это ничего не докажет. Это будет означать только одно: мы не приняли вызов. В фильмах нельзя устроить перестрелку, если на улице всего один человек. Зрители просто уйдут из зала. – На том конце линии наступило долгое молчание, а потом Хирам сказал: – Дай мне поговорить с Логаном.

– Он на другом аппарате.

– Почему я должен тебе верить?

Яростный гнев толстяка ударил Джеку в барабанную перепонку.

– Мне некогда спорить. Делай или нет, мне наплевать. Просто приготовься потом отвечать за свое решение.

– Если Грег из-за тебя проиграет…

Джек хохотнул:

– Ты не смотрел Эй-би-си? Если их послушать, то наш кандидат уже признает свое поражение.

Джек прервал звонок и связался со своим помощником, Эмилем Родригесом. Он сообщил Родригесу, что сам в зале не появится, что командовать делегацией предстоит ему самому, но чтобы он вдвое уменьшил число голосов по Девять-це, но скалой стоял против вопроса о представительстве Калифорнии.

А потом он принялся обзванивать глав всех остальных делегаций в порядке убывания числа голосов. К моменту последнего звонка, когда он поговорил с человеком, контролировавшим два хартманновских голоса от Виргинских островов, заседание уже возобновилось.

Дэнни Логан, так и не пришедший в себя на кровати, захрапел. Джек включил телевизор и сел в уголке с логановской бутылкой виски. Атмосфера в зале заседаний была напряженной. Делегаты так и сновали вокруг глав своих делегаций. Оркестр играл… Боже правый!.. «Не плачь по мне, Аргентина!»

Под ложечкой у Джека свился противный узел страха.

Джим Райт, спикер палаты представителей, избранный накануне председателем съезда, призвал депутатов к порядку. Какой-то сенатор от Вайоминга встал и потребовал отмены правила Девять-це. Все войска были построены, дебатов не было.

Джек сделал длинный-предлинный глоток. Начался подсчет голосов. Следующие десять минут Питер Дженнингс, которому помогали его корреспонденты в зале, серьезно вещал о потрясающем поражении Грега Хартманна. Джек слышал, как по коридору топают люди, переходящие туда и обратно. Пару раз в дверь стучали, но оба раза он не отзывался.