Анри Барбюс

Барбюсу отказывают в разрешении присутствовать на процессе татарбунарцев, он проявляет настойчивость. Он проходит через строй канцелярий от провинциального полицейского присутствия до приемной министра внутренних дел. Он просит, требует, угрожает.

В конце концов железные двери тюрьмы распахиваются перед ним. Он спускается в подвалы, в каменные мешки, шкафы-гробы, где заключенный не может повернуться. В казематы, где человек стоит в воде. В «герлы» — норы в скале, куда арестанта «вбивают» ударами плети со свинцовым наконечником.

Кишиневская тюрьма, место расправы с татарбунарцами — крепость с высокими стенами. Процесс сопровождался мерами почти осадного положения. Тюрьма обнесена окопами, расставлены пулеметы. На вышках установлены прожекторы. На подходах к тюрьме — скрытые в зелени артиллерийские орудия.

Сюда, в цитадель палачей, проник Барбюс. Он был свидетелем фарса, названного судом. Он стал очевидцем зловещей процедуры, он запомнил контраст блестящих офицерских мундиров судей и серой толпы подсудимых в глубине наскоро сколоченного барака за крепостными стенами.

Он читал на простых крестьянских лицах татарбунарцев всю их жизнь с ее скудными радостями и извечным горем, их страстную ненависть к угнетателям и го высокое человеческое достоинство, которое обретают люди труда, соединяясь для боевого протеста, для подвига.

Позже Барбюс напишет о кишиневском процессе: «… если бы я не был революционером, я стал бы им, выйдя оттуда».

Барбюс возвращается а Бухарест. Его встречает демонстрация рабочих и учащихся. В клубе объединенных профсоюзов он выступает с речью. Люди, собравшиеся здесь, уже стали близки ему. Он ходил по улицам городов, так часто представлявшихся ему. Он погрузился в атмосферу страны, этой смеси азиатчины и европеизма в худших их проявлениях, средневековья и колониализма, неприкрытого палачества и чудовищного лицемерия церкви.

Он постиг драму народа и величие балканских революционеров. Он узнал историю матроса Иона Гречи, простого человека, после мучительных лет заключения, перед лицом смерти ставшего сознательным борцом революции. И адвоката Букара, шесть лет пробывшего в полной изоляции, без света, без звука человеческого голоса, но сохранившего веру в победу.

— Эта вера — самое страшное из взрывчатых веществ революции, — говорит Барбюс.

Сложными тайными путями дошло к Барбюсу письмо рабочих-коммунистов, заключенных в казематах: «…Удары дубинами, вырывание волос… топтание ногами… Мы рассказываем тебе это, дорогой товарищ Барбюс, чтобы мировой пролетариат услышал о наших страданиях».

…Он кончает свою речь, и участники собрания окружают его. С ним хотят говорить. Поток фактов, человеческих свидетельств, документов устремляется к нему. Он идет по улице, окруженный взволнованными людьми; их голоса вносят в подавленную тишину города веяние другого мира, посланцем которого приехал Барбюс.

Неподалеку от отеля «Атене-Палас», где он остановился, банда фашистских хулиганов с ножами и дубинками напала на Барбюса и его спутников. Рабочие и студенты отбили нападение. Кровавая стычка на улице Бухареста могла произойти лишь при попустительстве властей.

Барбюс возвысил свой голос против душителей балканских народов, и мир услышал его.

Документальная книга «Палачи» — это крик боли и гнева. В ней список злодеяний, истязаний и убийств, сатирические портреты «национального героя» Румынии, палача лейтенанта Моррареску, душителей болгарского народа Цанкова и Ляпчева.

Жизнь призывала Барбюса быть судьей в каждом отдельном случае. И как судья, нелицеприятный и суровый, он записал факты предфашистского разгула, чудовищного террора в порабощенной Бессарабии, самой многострадальной — в семье балканских народов. Она вновь пережила трагедию того народа, из которого вышел свободный стрелок Вильгельм Телль. Повторились и трагедия и фарс, воспроизведенные когда-то Фридрихом Шиллером.

Барбюс приводит выдержки из приказа капитана Димитриу, начальника гарнизона Эдинце в северной Бессарабии:

«Население Эдинце должно приветствовать румынских офицеров следующим образом:

1. Каждый прохожий должен остановиться, повернуться лицом к начальнику и с приветливой улыбкой быстро снять головной убор и сделать глубокий поклон до земли.

2. Чтобы научить население строгому выполнению настоящего приказа, на улицах города в различные часы дня будут проносить мою фуражку, и все обязаны приветствовать ее, согласно пункту 1 настоящего приказа».

Ослушавшихся вешали, расстреливали на месте или подвергали зверским пыткам в тюрьмах.

Барбюс подымает завесу над самыми зловещими тайнами века: у власти в Румынии стоят злейшие враги народа; они милуют уголовных преступников, но нет пощады борцам за справедливость.

Барбюс уехал, но образы героев и мучеников остались с ним.

Это была семнадцатилетняя девушка, работница, веселая, беспечная, несмотря на свою бедность, любительница танцев и вечеринок. Она попала в квартиру Адвоката случайно. Просто потому, что его посещал ее друг, юноша, с которым она встречалась уже целый год. Такой же бедняк, как она, и такой же беспечный.

Вероятно, она вышла бы за него замуж и через несколько лет превратилась бы в обремененную детьми, измученную работой и нищетой женщину, интересы которой делились бы между убогим семейным очагом и церковью.

Она пришла на квартиру Адвоката. Здесь были юноши и девушки, были и немолодые рабочие. В общем не так уж много народу. Все они были друзьями Адвоката и пользовались случаем посидеть в гостеприимном доме, в обществе умного, много видевшего человека.

Адвокат не был коммунистом, но с большой теплотой говорил о Стране Советов. Он никогда не бывал по ту сторону границы, но мысль о свободной России помогала ему жить.

Девушка слушала Адвоката, потому что его слушал ее друг. Она думала о том, что беседа скоро окончится и юноша пойдет ее проводить. Улица предместья будет пустынна, и только их шаги прошуршат по камням, слитно, как шаги одного человека. И у ворот дома он поцелует ее, молча, потому что у ее родителей чуткий сон.

Думая об этом, Девушка плохо слушала Адвоката и не замечала, что его немолодое лицо озарялось светом произносимых им слов. Это были слова о свободе и мщении.

Потом Адвокат исчез. Рассказывали, что однажды ночью его схватили жандармы и увезли в автомобиле, который в народе называют «черным вороном», а жена и дети его скрылись из города.

Юноша и Девушка кружили вокруг его квартиры и однажды осмелились приблизиться. На двери дома висела печать, темная и зловещая, как лицо палача.

Девушка жила, как раньше, такая же беспечная — ей было всего семнадцать! Но однажды, когда она возвращалась с работы, сплетницы предместья зашептали ей вслед: «Любовница Адвоката!» «Любовница Адвоката!» — кричали мальчишки с жестокостью детей улицы. «Любовница Адвоката!» — закричал отец Девушки и схватил ее за косы.

Плача, она убежала из дому. Тогда Юноша и его товарищи объяснили ей: Адвоката пытают страшными пытками в тюрьме Дафтана. Но он молчит. Вызывают людей, знавших его и допрашивают их много часов подряд. Но никто не может сказать ничего дурного об Адвокате. И вот тюремщики пустили в ход клевету. Они назвали Адвоката развратителем, а Девушку — его любовницей.

Когда Девушка услышала это, в ней проснулась гордость ее свободолюбивых предков, крестьян — повстанцев 1907 года.

— Ну что ж, — сказала она, — если я его любовница, они дадут мне свидание с ним.

Она была очень скромна и краснела при вольном слове. Но, обивая пороги тюремных канцелярий, Девушка упирала руки в бока и мерила тюремщиков дерзким взглядом.

— Я — любовница Адвоката. Вы должны дать мне свидание. Я требую свидания с моим любовником!

Над ее бесстыдством тюремщики смеялись. Она смеялась вместе с ними и показывала им язык.

Ее прозвали бешеной девкой и в конце концов разрешили на одну минуту увидеться с заключенным.

Адвокат был уже тенью человека. Физические пытки не могли его сломить. Тогда палачи стали подсаживать в его камеру людей, которые отравляли его сознание ложными вестями о страшных переменах в мире, о том, что пала Страна Советов.

Безумие нависло над Адвокатом.

Однажды его вызвали в тюремную канцелярию. Когда дневной свет брызнул ему в глаза, он упал: слишком долго он жил во мраке. Его подняли и потащили вверх по ступеням железной лестницы.

Через две проволочные сетки он увидел Девушку и узнал ее. Она стала только на один год старше за то время, что он превратился в глубокого старика.

Она испугалась, увидев тень человека, и закричала, приникнув к холодной железной сетке:

— Я принесла вам привет от друзей!

Он не спросил, где его семья. Он спросил только: крепка ли по-прежнему Страна Советов?

— Да, да, да! — закричала Девушка.

Стража оттащила ее от сетки, но она вырывалась и опять кричала:

— Да, да, да!

Ее повлекли прочь, но все же она услышала вздох облегчения по ту сторону двух железных сеток.

Девушка стала борцом Революции. В глубоком подполье она носила много имен, под которыми ей удавалось ускользнуть от жандармов. Но в народе ее звали почетным именем: «Любовница Адвоката».

Может быть, эта или подобная история послужила основой новеллы Барбюса «Неукротимый».

«Палачи» уже были изданы, о преступлениях узнал весь мир, но Барбюс еще не «остыл». Картины террора продолжали мучить его. Через два года после «Палачей» выходят «Правдивые повести» («Faits divers»).

Обе книги сходны по материалу и стилю. Это начало возрождения во Франции того животворного потока политической проблемности, который затем хлынул в литературу. В этих книгах нашла свое выражение боевая муза художника-публициста. Муза во фригийском колпаке французской революции, муза с кулаком, сжатым в приветствии германских коммунистов: «Рот Фронт!», муза пылающих стягов антифашистских демонстраций, муза в облике вооруженного матроса, атакующего Зимний дворец.

Постоянный прием Барбюса — поэтические обобщения, построенные на документальной основе, — исполнен политического пафоса. Барбюс подчеркивает документальность своей книги. Он поведал миру правду для цели, которая им же определена как цель действенная: «Пусть эти заметки заронят, наконец, в сердца искру ненависти и негодования против тех ответственных лиц, которых все зовут по имени, а главное — против режима систематического угнетения, который порождает столько ужасов и бедствий на поверхности земного шара».

Один заключенный кровью написал на клочке бумаги письмо Барбюсу: «Твой голос поднял наш дух. Наши тяжелые цепи стали легче. Спасибо, Барбюс!»

Изнурительная поездка на Балканы нанесла Барбюсу душевные раны, которые потом уже никогда не заживали. Он увидел подлинный ад, не похожий на тот, который когда-то молодой Анри Барбюс, модный французский литератор, живописал в своем сенсационном романе: ад круговорота капиталистического города, богатого и запущенного одновременно, как на пейзажах Утрилло. Ад, в котором человеческие души бродят в знойном тумане секса и опустошенности. Между тем подлинный ад, из которого он недавно вернулся, был родным сыном того, им изображенного. Его порождением, его продолжением, его страшным подобием.

Барбюс вернулся с Балкан невероятно измученным, но более чем когда-либо готовым к новой атаке.

Человек, который очень чутко слышал биение пульса века и глубоко проникал в душу современника, отметил особое настроение Барбюса в эту пору. Он видел усталую и ироничную усмешку, с которой Барбюс разворачивал листы газет. И этот человек писал, что никакими джаз-бандами клеветы и насмешек, никакими заговорами молчания нельзя заглушить спокойный голос Барбюса, спокойный потому, что он правдив.

Этим человеком был Анатолий Васильевич Луначарский, встретивший в Париже Барбюса после возвращения того с Балкан. Луначарский любил Барбюса. Можно сказать, что он «открыл» Барбюса-организатора. До их знакомства о Барбюсе говорилось лишь как о разоблачителе ужасов войны. Приехав в Париж в начале 20-х годов, Луначарский увидел единственного человека среди «левой» интеллигенции, на которого события могли возложить задачу объединения всех прогрессивных сил. В это время Барбюс уже был коммунистом.

В 1928 году Луначарский писал: «Барбюс — это гордость, сила и любовь пролетарских масс современного человечества».

Продлевая лето, Барбюс ежегодно уезжает на Лазурный берег. Между Трайя и Феулом есть участок, пронизанный солнцем, запахом древесной смолы и трав. Здесь вилла «Вижилия» — приют Барбюса.

Как всегда, он мало заботился о своих удобствах. Вокзал Трайя не так близко? Тем лучше! Поблизости нет ни магазина, ни ресторана, ни даже какой-либо харчевни? Совсем хорошо: запах жареного мяса не будет перебивать волшебные ароматы водорослей и сосен. Не будет и самого мяса? Не надо! Он гогов питаться добычей местных рыбаков и деревенским сыром.

«Вижилия» — значит бодрствующая. Дом, в котором не спят. Что такое дом, где всегда горит огонь? Это маяк. Рыбаки, идущие с моря, называли «Вижилию» маяком, домом, где бодрствуют. В окне Барбюса до утра горел свет.

Он очень много работал. Борьба против войны и фашизма разрасталась. Тысячи писем, множество встреч связывали Лазурный берег с большим миром.

«Вижилия» оживлялась, «Вижилия» наполнялась громким мужским говором, «Вижилия» содрогалась от взрывов смеха, когда приезжал любимый друг, желанный гость Поль Вайян-Кутюрье. Едва его ладная фигура спортсмена возникала в аллее, Барбюс с наслаждением бросал на стол перо и с шумом отодвигал свое кресло от письменного стола. Его охватывало полузабытое ощущение школьных вакаций.

— В действительности это были парламентские вакации Вайяна, которые он обычно проводил в «Вижилии».

Они обнимаются, они разглядывают друг друга придирчиво и любовно. Собственно, они мало изменились! Они все те же окопные братья, только их «окоп» безмерно расширился, и они видят совершенно отчетливо мишень, по которой ведут огонь.

Вайян-Кутюрье — член Центрального Комитета Французской Коммунистической партии, депутат парламента. Политика — его стихия. Так же как и литература: он поэт, прозаик, публицист. В каждой из этих сфер он отнюдь не вялый любитель, а страстный борец.

Он вообще не может ничего делать вполовину. Даже в рыбную ловлю он вносит багаж эрудита и вдохновение художника. Он не только поглощен ею как спортом, он увлечен ее историей, эстетикой, философией…

— Столько умствований, чтобы подвести теоретическую базу под бесцельное времяпрепровождение с удочкой в руках, — бормочет Барбюс, сталкивая в воду лодку.

Вайян отталкивается веслом и ставит ее наперерез волне. Солнце садится в совершенном покое и полной невозмутимости моря — будем с рыбой! Вайян опускает самодельный якорь, закрепляет лодку и яростно плюет на червяка. Он забрасывает все десять удочек и застывает, как Будда, скрестив босые ноги на корме.

Барбюс машет с берега рукой, и добрая улыбка не сходит с его губ все время, пока он подымается к дому. И весь вечер, за работой, он чувствует радостную полноту бытия, которую всегда приносит с собой его друг.

Потом внезапно, как бывает на море, все изменилось. Задул мистраль, заходили волны с белыми гребешками, предвестниками бури. С проклятьями в адрес непогоды Вайян гребет к берегу.

Начиналась полоса прохладных дней, в дом врывался шум прибоя и металлический шелест туй.

В рабочей комнате Барбюса читали новые листы рукописи, курили, строили планы, вспоминали. Образ друга, погибшего так рано, так нежданно, возникал в сумраке приморского вечера.

Летом 1920 года Раймон Лефевр был послан в Москву Комитетом борьбы за присоединение к III Интернационалу. Б России он участвовал в работе II конгресса Коминтерна, встречался и беседовал с Владимиром Ильичей Лениным.

Вдохновленные всем увиденным в Советской стране, Лефевр и его товарищи рвались обратно, на родину, чтобы продолжать революционную борьбу.

В Россию Лефевр прибыл нелегально. Блокада закрыла ему путь через Польшу. Три француза: Лефевр и его спутники Лепти (Ф. Барто) и Марсель Верже — приняли решение отправиться морским путем из Мурманска на рыбацком баркасе. Они ушли в море с русским товарищем Александром Шубиным.

Никто из них не вернулся…

Перебирая события первых дней своей дружбы, первых лет совместной борьбы, Барбюс и Вайян-Кутюрье всегда возвращались мыслями к Раймону Лефевру.

Здесь, в «Вижилии», возник план нового журнала. Было облюбовано и название будущего журнала: «Монд».

По настоянию Вайяна-Кутюрье Барбюс взял на себя ведение литературного отдела в «Юманите». Он был увлечен этой работой. Он высказывал свои мысли о боевой роли искусства, о литературе — оружии в социальных битвах.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

B мире назревал новый революционный кризис. В Англии бастовало более пяти миллионов человек. В Вене вспыхнуло рабочее восстание.

А на востоке подымался желтолицый гигант. В распахнутой на груди рубашке хаки, с винтовкой наперевес, по лессовым дорогам шла революционная война в Китае.

Через моря и хребты к нему тянулись желтые и черные руки дружбы Индии и Марокко. Окраины мира ловили лучи дальнего маяка. Этим маяком был Советский Союз.

Ему было трудно. В темных закоулках Европы капиталистические наймиты убивали советских полпредов. Подлые убийства из-за угла, провокации, фальшивки, подрывная деятельность — с легкой руки английского империализма были (впервые в истории!) возведены на уровень большой политики. Бомба диверсанта обрывала жизнь партийных работников, собравшихся в партийном клубе.

Всю ночь на пустынную Лубянскую площадь смотрели бессонные окна серого здания ОГПУ, где осуществляли революционную бдительность ученики железного рыцаря революции — Дзержинского.

Страна пролагала путь, создавала индустрию, добивала остатки капитализма. Подвиг стал уделом целого народа.

В сентябре 1927 года Барбюс впервые пересекает границу СССР. Он входит в новый мир. Bce в этом мире делалось в первый раз. В первый раз в истории создавалось и укреплялось государство рабочих и крестьян. Рождалась новая промышленность, новая школа, новая культура, новый театр, новая литература — все в первый раз.

К Негорелому подъезжали ночью. Севшие в поезд на разъезде советские пограничники методически открывали двери купе, собирали паспорта пассажиров, привычным движением поднося руку к околышу фуражки.

«Люди в зеленых фуражках»! Вспомнился какой-то «опус» из серии «Криминаль-романов» в крикливой обложке, что по стандартной цене в одну марку продавались в вокзальных киосках Германии. Советские пограничники фигурировали в нем в качестве изощренных агентов Чека с демоническим взглядом, проникающим в скрытое нутро каждого, осмеливающегося пересечь границу «Совдепии».

Молодые люди в зеленых фуражках, с простыми крестьянскими лицами и неторопливыми отчетливыми движениями, проходившие по вагону, были собранны, подчеркнуто спокойны. Не герои детективного романа, нет.

Носильщики быстро выгрузили багаж пассажиров и на тележках повезли на таможенный пункт.

— Не торопитесь! Ваши вещи будут в зале досмотра! — объявили проводники.

Пассажиры имели время осмотреться. Ночь была удивительно тиха. И вообще эта граница отличалась от всех границ мира прежде всего тем, что здесь было тихо. Ни суеты, ни многолюдства, обычных на пограничных пунктах Европы. Может быть, просто потому, что с поездом прибыло не так уж много народу.