Незнакомцы на мосту

Сзади к нам подъезжают два американских армейских автомобиля. Окруженный здоровенными охранниками появляется Рудольф Иванович Абель, несколько изможденный и выглядящий старше своих шестидесяти двух лет. Пребывание в американской тюрьме оставило на его внешности заметный след. Теперь, в самый последний момент, он держится только благодаря выработанной им внутренней самодисциплине,

Рудольф Иванович Абель был полковником КГБ, советской секретной разведывательной службы. У американцев имелись сведения, что он, будучи «резидентом», в течение девяти лет руководил всей сетью советского шпионажа в Северной Америке из своей художественной студии в Бруклине. О его истинной деятельности спецслужбам США стало известно лишь в июне 1957 года, когда его предал находившийся у него в подчинении советский агент. Абель был немедленно арестован ФБР, и ему было предъявлено обвинение в «заговоре с целью военного и атомного шпионажа», преступлении, которое карается смертной казнью.

Когда в августе 1957 года Абелю впервые было предъявлено обвинение в Федеральном суде, он попросил судью назначить «адвоката по выбору Ассоциации адвокатов». Комитет юристов рекомендовал суду мою кандидатуру. После четырехлетнего судебного разбирательства Верховный суд США пятью голосами против четырех утвердил обвинительный приговор. Тем временем полковник отбывал свой тридцатилетний срок в исправительной тюрьме в Атланте.

При вынесении приговора 15 ноября 1957 г. во время открытого судебного заседания я просил судью не применять в качестве наказания смертную казнь, так как, по моему мнению, нельзя было исключить вероятность того, что в обозримом будущем работниками соответствующих служб Советской России или ее союзников может быть арестован американский разведчик соответствующего ранга. В таком случае обмен задержанными через дипломатические каналы, возможно, будет наилучшим образом отвечать интересам США.

И вот теперь на Глиникер-брюкке должен произойти обмен, договоренность о котором была достигнута «после того, как дипломатические каналы оказались бесполезными», — как позже писал мне президент Кеннеди.

На другом конце моста находился пилот американского самолета У-2 Фрэнсис Гарри Пауэрс. А в отдаленном районе Берлина, у пограничного поста между Восточным и Западным Берлином, известного под названием «Контрольный пункт Чарли», ждал своего освобождения Фредерик Прайор, американский студент Йельского университета, арестованный за шпионаж в Восточном Берлине в августе 1961 года. В ходе судебного разбирательства ему был вынесен смертный приговор. И наконец, последним заключенным, который должен был фигурировать в обмене Абель — Пауэрс — Прайор, был молодой американец Марвин Макинен, обучавшийся в Пенсильванском университете. Отбывавшему в киевской тюрьме восьмилетний срок за шпионаж Макинену неожиданно сообщили о его скором освобождении. О причине такого поворота событий ему оставалось только догадываться.

«Вот я дойду до середины Глиникер-брюкке, сделаю все, как заранее условлено, и затем вернусь назад с тем, кто мне был обещан «из-за стены», в Восточном Берлине, и на этом завершится долгий путь».

Мне, как юристу, занимающемуся частной практикой, все прошедшее больше напоминало тяжелую непрерывную службу, чем работу по одному конкретному делу. Когда я занимался этим делом, много времени у меня отнимали правовые вопросы, но еще больше — неправовые.

Мне одному разрешалось посещать Абеля, и я был единственным человеком, с которым он переписывался в США на протяжении своего тюремного заключения, длившегося почти пять лет. Полковник был очень своеобразной личностью. Он испытывал постоянную потребность в духовной пище, свойственную каждому образованному человеку. Будучи ограниченным в возможности общаться с людьми, он стремился использовать каждый представлявшийся ему такой случай. Однажды, находясь в федеральной тюрьме в Нью-Йорке, он даже начал учить французскому языку своего соседа по камере, полуграмотного бандита из мафии, осужденного за вымогательство.

Итак, мы и беседовали с Абелем, и переписывались. Мы то приходили к согласию, то у нас разгорались споры, в которых мы высказывали свое мнение по самым разнообразным вопросам и проблемам: о его деле, об американском правосудии, о международных делах, о современном искусстве, о любви к животным, о теории вероятности, о воспитании детей, о шпионаже и борьбе с ним, об одиночестве всех преследуемых людей и даже о том, следует ли его останки предать кремации в случае его смерти в тюрьме. Круг его интересов казался таким же беспредельным, как и его знания.

Как ни странно, Абель в разговорах со мной никогда не признавался, что его деятельность в США направлялась Советской Россией. Это может показаться невероятным, но это так. Как будто он хотел, чтобы у собеседника создалось впечатление, что он просто полковник КГБ, который решил заняться шпионажем по собственной инициативе. Однако при построении своей защиты я всегда исходил из предпосылки, что американская сторона полностью доказала вину Абеля и вину Советов, направивших его в США для осуществления шпионской деятельности. Он, конечно же, знал мою точку зрения, молчаливо принимал ее и никогда не отрицал ее правильности. Обсуждая различные вопросы, мы исходили именно из этой предпосылки. Однако даже в разговоре со мной он никогда не говорил прямо, что она соответствует действительности.

Почему он вел себя именно так? Может быть, он считал меня наивным, или человеком, симпатизирующим Советам, или не разбирающимся в фактах? Отнюдь нет. Если хорошенько подумать, то нельзя не согласиться, что такое прямое признание не только шло бы вразрез со всеми его привычками, выработанными в течение тридцати лет, но — и это важнее — отрицательно отразилось бы и на его защите. Последнее обстоятельство являлось критерием, предопределявшим содержание наших бесед на эту тему. Однажды я спросил у него, какая у него настоящая фамилия. Подумав, он сказал: «Это вам необходимо знать для защиты?» Я ответил, что нет. Он постучал ногой по полу и проговорил: «Тогда давайте поговорим о чем-либо, имеющем большее отношение к делу».

Он с самого начала видел двойственность положения, в котором я очутился, приняв поручение суда. Он прекрасно понимал, что, честно защищая его, используя при этом все свое умение и опыт, я выполняю свой гражданский и профессиональный долг. Однако он видел различие между сведениями, необходимыми для зашиты его законных прав, и иной информацией, не имеющей значения для его защиты в суде, но, вероятно, представляющей исключительную ценность для контрразведывательных служб США. Поэтому наряду с искренностью он проявлял и необходимую осторожность, да мы оба были и искренни, и вместе с тем осторожны.

Эти удивительные сложившиеся между нами отношения — юристом и клиентом — сослужили мне хорошую службу при написании книги о деле полковника Абеля. Моя профессиональная совесть никогда не перестала бы мучить меня, если бы я воспользовался тем, что Абель исчез теперь за «железным занавесом». Он знал, что я собираюсь написать эту книгу. Работать над ней я начал еще в 1960 году, вскоре после решения Верховного суда. Он даже сказал мне однажды, что, поскольку книга об этом деле, несомненно, будет написана, он предпочел бы, чтобы это сделал я, а не какой-нибудь «профессиональный писатель, который может несколько преувеличить или исказить факты, дабы повысить спрос на книгу».

Теперь, когда прошло уже достаточно много времени, я не хотел бы, чтобы его вера в меня не оправдалась. Этого можно было бы и не говорить, ведь мне не известно ничего, что можно было бы использовать против Абеля, независимо от того, где он сейчас находится. Сами факты, свидетельствующие о том, что советский разведчик, отказывающийся говорить, представляется американцам опасным, должны служить у него на родине доказательством его преданности и патриотизма. Ведь Натан Хейл[2] был казнен англичанами, но он вызывал у них невольное уважение, и мы до сих пор свято чтим его память.

В тот день, когда я был назначен защитником Абеля, я решил начать вести дневник о ходе этого дела. Во-первых, во время рассмотрения такого сложного дела дневник может оказаться полезным: по нему можно время от времени делать обзор основных вопросов. Во-вторых, он может послужить мне некоторым утешением в том случае, если мой клиент все же не избегнет казни и меня станут обвинять, пусть даже необоснованно, в том, что я не сумел обеспечить ему необходимой защиты. И наконец, такой дневник будет содержать личные заметки по делу, которое мне казалось самым серьезным из тех, в каких я когда-либо принимал участие после Нюрнбергских процессов.

На основе именно письменных материалов: первоначального варианта дневника, получившегося из записей, сделанных во время работы над этим делом и потом дополненных письмами к Абелю и от него, а также от его «семьи», официальных протоколов судебных заседаний и, наконец, телеграфных сообщений в государственный департамент о моей миссии в Восточном Берлине — и была написана эта книга.

Почему я принял предложение выступить в качестве защитника? Что представляет собой Абель? Почему голоса членов Верховного суда разделились: пять «за», четыре «против», когда суд выносил решение, подтверждающее приговор? Какие чувства испытывает американец, направляющийся за «берлинскую стену» для проведения переговоров с Советами, не будучи наделен дипломатическим статусом и которому не гарантирована неприкосновенность? Отвечал ли обмен, происшедший на Глиникер-брюкке, национальным интересам США? Ответ на все эти и многие другие вопросы сам по себе вытекает из сохранившихся письменных материалов.

Сидя как-то в одиночестве поздним вечером 1957 года, я думал о своем повседневном общении с Абелем и записал в дневнике (сейчас мне эти слова кажутся немного напыщенными):

«Мы — два не похожих друг на друга человека, которых так близко свели судьба и американский закон… в результате получилось классическое дело, которое требует особенного к себе отношения».

1957 год

Понедельник, 19 августа

— Джим, ты слышал о русском шпионе, который недавно пойман ФБР? Ассоциация адвокатов полагает, что ты должен выступить его защитником. Что скажешь?

Это звонил из Нью-Йорка, из нашей юридической фирмы, Эд Гросс. По его тону я почувствовал: он думает, что сообщает мне неприятную новость.

Эд Гросс сказал, что Бруклинская ассоциация адвокатов решила, что я должен защищать шпиона — полковника Рудольфа Ивановича Абеля. Затем он добавил, что председателем отборочной комиссии был Линн Гудноу, мой сосед по Бруклину.

Я уже читал газетные отчеты о том, что Большое жюри[3]Бруклина почти две недели назад предъявило Абелю обвинительный акт. Газеты описывали Абеля в зловещих тонах — как «главного агента», руководившего в США всей советской шпионской сетью.

Примерно около полудня, еще не приняв своего решения, я позвонил Линну Гудноу в Бруклин. Он откровенно сказал, что комиссия обсуждала этот вопрос с рядом видных адвокатов, стремившихся сделать политическую карьеру, и они категорически отказались. Ведь эра Маккарти закончилась не так давно. Зная о моей деятельности во время войны в качестве юриста в Управлении стратегических служб, нашем собственном органе секретной разведки, а также о моей последующей частной практике в суде, комиссия пришла к выводу, что именно я подхожу на роль защитника полковника Абеля. Я ответил, что в последнее время не занимался уголовными делами в Федеральном суде и что по профессиональным соображениям хотел бы, чтобы мне в помощь назначили молодого работника, бывшего помощника прокурора. Гудноу с этим согласился и примерно час спустя снова позвонил мне и сообщил, что судья окружного суда Мэтью Т. Абруццо хочет видеть меня завтра в своем кабинете в 11 часов утра. Обвинительный акт Абелю был предъявлен в присутствии судьи Абруццо, и теперь он был ответствен за назначение защитника.

Днем я поехал в местечко Лейк-Плэсид и попросил Дейва Содена — в то время местного прокурора, а теперь члена Верховного суда в графстве Эссекс — оказать мне любезность: разрешить воспользоваться его библиотекой, содержащей большое собрание юридической литературы. Прочитав все законы, касающиеся шпионажа, я был поражен, узнав, что после известного дела Розенбергов об «атомном шпионаже» конгресс вынес решение, что шпионаж «в интересах иностранной державы» даже в мирное время является преступлением, караемым смертной казнью. Было ясно: полковник по фамилии Абель попал в серьезную передрягу, и, возможно, последнюю в его жизни.

Мы с женой спокойно пообедали вдвоем, и в девять часов вечера я сел на Северный экспресс, идущий в Нью-Йорк. Это был поздний воскресный вечер, и поезд был почти пуст. Я сидел один в купе со стаканом шотландского виски в руках. Некоторое время я пытался сосредоточиться на чтении, но мои мысли все время возвращались к этому делу, казавшемуся мне интересным, каким бы оно ни было «непопулярным» и безнадежным. Там, в поезде, примерно в час ночи, я решил взять на себя защиту полковника Абеля.

Вторник, 20 августа

В то утро я пришел на встречу, назначенную мне судьей Абруццо в Федеральном суде Бруклина. Хотя Абруццо работал в судебных органах много лет, я никогда прежде с ним не встречался.

Я предупредил судью, что против моего назначения защитником могут быть возражения: я католик по вероисповеданию, раньше работал в Управлении стратегических служб и занимал руководящий пост в Американском легионе[4]. Но он от всего этого отмахнулся, сказав, что все это делает меня еще более подходящим для выполнения такой задачи.

Судья передал мне копию обвинительного акта и весьма официальным тоном объявил, что назначает меня защитником. Я спокойно ответил, что я согласен (хотя, пожалуй, нужды в таком заявлении уже не было).

Судья сказал, что обвиняемый рассматривается нашей администрацией как самый важный советский агент, когда-либо задержанный в США, и что процесс, несомненно, получит международную огласку и, безусловно, поэтому почти двадцать адвокатов звонили ему или приходили лично с просьбой назначить их защитниками.

— Однако, — сухо добавил судья, — я не был вполне удовлетворен либо их профессиональной квалификацией, либо мотивами, которыми они руководствовались.

Судья сообщил мне, что у Абеля в момент ареста обнаружено 22 886 долларов и 22 цента наличными и банковскими депозитами. Он также сказал, что, хотя я должен обсудить вопрос о гонораре с моим новым клиентом, суд утвердит гонорар в сумме не менее десяти тысяч долларов, не считая текущих расходов, которые также должны быть возмещены. Я ответил, что меня устраивает такой гонорар, но заранее решил передать его на благотворительные цели. Он заявил, что это мое личное дело, но вид у него при этом был несколько удивленный.

На половину третьего была назначена встреча с представителями прессы в моей конторе в деловом квартале Манхэттена. Я начал пресс-конференцию с заявления о том, что согласился взять на себя эго поручение, рассматривая его как свой общественный долг. Я подчеркнул, что национальные интересы страны требуют справедливого — в отношении Абеля — судебного разбирательства, и сказал, что необходимо отличать предателей из числа американцев от иностранных агентов, служащих своим правительствам. — Если то, что содержится в заявлении администрации, верно, это означает, что мы имеем дело не с американцами, предавшими свою страну, а с гражданином СССР, якобы военным по положению, который служил своей стране, выполняя исключительно опасную миссию. Я как американец хотел бы надеяться, что руководство США также располагает людьми такого же ранга, выполняющими подобные задания во многих странах мира.

Работа, выполняемая тайным агентом, всегда опасна и неблагодарна, поскольку он знает, что в случае разоблачения правительство тут же откажется от него. Тем не менее в США есть много памятников Натану Хейлу.

Кто-то спросил:

— Как вы относитесь к полученному заданию?

Я на мгновение задумался и чистосердечно ответил:

— Не могу сказать, что доволен. Однако ценю честь, которая мне оказана Ассоциацией адвокатов, избравшей мою кандидатуру.

Говоря это, я думал о том, что мне сказал член Верховного суда штата Нью-Йорк, судья Майлс Макдональд, который позвонил мне незадолго до конференции, чтобы пожелать удачи. Он сказал: «Надеюсь, вы понимаете, что вам предстоит. С тех пор как Джон Адамс защищал английских солдат в связи с бостонской резней в 1774 году, ни один защитник не имел менее «популярного» клиента».

Среда, 21 августа

Я был представлен полковнику Абелю в помещении для лиц, содержащихся под арестом. Мы обменялись быстрым рукопожатием и пошли по коридору мимо работающих телевизионных камер в маленькую комнату для арестованных, которую я просил судебного распорядителя выделить для нашей первой встречи. У дверей этой комнаты стоял целый отряд помощников распорядителя. Двери за нами закрылись. Помощники распорядителя остались снаружи, и мы оказались одни, лицом к лицу — нас разделял лишь стол.

— Вот мои рекомендации, — сказал я, передавая ему экземпляр подробного сообщения для печати, подготовленного Ассоциацией адвокатов. В нем объявлялось о выборе моей кандидатуры. — Мне хотелось бы, чтобы вы внимательно прочитали это и обдумали, нет ли здесь чего-либо такого, что, по вашему мнению, могло бы помешать мне выступить в качестве вашего защитника.

Он вооружился очками без оправы и стал внимательно читать. Я, наблюдая за ним, вспомнил, как его описывали газеты и журналы: «Заурядного вида невысокий человек… благородное лицо с острыми чертами… длинный нос и блестящие глаза, делающие его похожим на любопытную птицу». Мне, однако, показалось, что он больше походил на школьного учителя. Абель был худощав, но казался жилистым и крепким. Когда мы здоровались, он крепко стиснул мою руку.

Закончив чтение, он поднял глаза и проговорил:

— Я согласен, чтобы вы были моим адвокатом. Он сказал это на безукоризненном английском языке с акцентом, характерным для англичанина из высших классов, прожившего несколько лет в Бруклине.

Я уведомил его, что согласен на любой гонорар, который суд сочтет достаточным, но употреблю его на благотворительные цели. Он заметил, что это мое «личное дело», и добавил, что уже упоминавшийся гонорар в размере десяти тысяч долларов будет справедливым, пояснив, что юрист, посетивший его в тюрьме, просил за ведение процесса четырнадцать тысяч долларов. Но он отверг услуги этого человека, потому что ему «недоставало профессионального достоинства», кроме того, у него был крайне неряшливый вид и даже грязь под ногтями.

Он, видимо, благородного происхождения, подумал я.

Покончив с формальностями, мы уселись, и он спросил меня, что я думаю о его положении. С кривой усмешкой он сказал:

— Думаю, они поймали меня без штанов.

Я рассмеялся. Его слова казались тем более забавными, что, когда агенты ФБР ворвались в его номер в гостинице ранним июньским утром, Абель спал нагишом. Агенты, производившие арест, обнаружили целый набор шпионских принадлежностей в его номере в манхэттенском отеле и в его студии в Бруклине. Там были коротковолновый радиоприемник с расписанием приема передач, болты, запонки, зажимы для галстуков и другие предметы с высверленными в них отверстиями, служившие «контейнерами», блокнот с кодами, зашифрованные тексты, приспособление для изготовления микроточек, географические карты США с отмеченными на них основными районами обороны. (Администрация утверждала, что она располагает, кроме того, и исчерпывающим признанием по крайней мере одного из помощников Абеля.)

— Пожалуй, я согласен с вами, полковник, — отозвался я и добавил, что, судя по газетным сообщениям, которые я читал, а также на основании беглого просмотра официального досье по делу, находящегося у секретаря суда, можно сделать вывод, что доказательств его шпионской деятельности имеется вполне достаточно. — Скажу вам откровенно: учитывая новое положение о введении смертной казни за шпионаж, а также нынешнее состояние «холодной войны» между вашей страной и моей, только чудо поможет мне спасти вашу жизнь.

На мгновение он опустил голову. Я, желая прервать затянувшуюся тягостную паузу, начал говорить о том, что надеюсь создать более благоприятную обстановку для процесса. В этой связи, сказал я, важно посмотреть, какова будет реакция на мою первую пресс-конференцию. Он невесело размышлял вслух о том, можно ли вообще рассчитывать на объективное судебное разбирательство в условиях, когда, по его словам, атмосфера в стране «все еще отравлена недавним маккартизмом». По его мнению, добавил он, министерство юстиции, ведя «пропаганду» его виновности и представляя его «главным шпионом», уже тем самым осудило его.

— Ведь судьи и присяжные читают все это, — сказал он.

Я ответил, что он должен верить в приверженность Америки идеалам справедливости.

У меня не было никаких сомнений: Абель является именно тем, кем его считает администрация США, и он решил, что бесполезно отстаивать другую версию. Во время рассмотрения дела в Техасе, где он содержался в лагере для иностранцев, прежде чем ему было предъявлено обвинение, он показал под присягой, что является гражданином СССР и просил выслать его в Советский Союз. В Техасе он показал, что в течение девяти лет жил в США, в основном в Нью-Йорке, незаконно и по крайней мере под тремя вымышленными фамилиями.

Когда я упомянул о Техасе, он сказал, что в то время, когда он там находился, ФБР предлагало ему свободу и работу в спецслужбах США с окладом десять тысяч долларов в год, если он согласится на «сотрудничество».

— Они всех нас считают продажными тварями, которых можно купить, — проговорил он.

Эта фраза невольно заставила его вспомнить об основном свидетеле обвинения, предавшем его бывшем помощнике Хэйханене.

— Он тварь, — с горечью констатировал Абель. — Не могу понять, как человек ради спасения собственной шкуры мог предать свою страну и обесчестить свою семью.

Затем он заявил, что ни при каких обстоятельствах не пойдет на сотрудничество с правительством США и не сделает для своего спасения ничего такого, что может нанести ущерб его стране. Я заметил, что если он будет осужден, то я буду настаивать на том, чтобы во имя национальных интересов Америки ему была сохранена жизнь, поскольку после нескольких лет в тюрьме он, возможно, изменит свое решение.

Я также сказал, что мы будем стремиться сохранить его жизнь еще и потому, что политическая обстановка может измениться и во взаимоотношениях между СССР и США может наступить благоприятное для него улучшение. Кроме того, ведь русские также могут задержать равного ему по значению американского агента, и тогда появится возможность устроить обмен или может произойти что-либо другое. Я имел в виду, что члены его семьи могут умереть, и тогда исчезнет одна из причин, заставляющая его молчать.

— Не собираюсь оказывать на вас давление в связи с этим вопросом, — сказал я, — но, как американец, надеюсь, что ваше решение относительно сотрудничества изменится. Мы не станем пока больше говорить об этом, если вы только сами не захотите вернуться к этой теме.

Я полагал, что это все, что я мог сделать.

— Благодарю вас, — сказал он, — я понимаю, что вы в связи с принятием на себя обязанностей моего защитника должны испытывать по отношению ко мне противоречивые чувства.

Потом мы беседовали о его прошлом. Я перестал направлять разговор, мне казалось, что ему хочется выговориться; я считал, что важно с первой же нашей встречи добиться взаимопонимания. Он рассказал, что происходит из известной в дореволюционной России семьи, и снова заговорил о своих патриотических чувствах и преданности по отношению к «матушке России». Я сказал, что во время пресс-конференции старался отдать должное его происхождению и провести грань между его делом и делами «предателей, являвшихся коренными американцами». Он считал, что это очень важно, и поблагодарил меня.

Я предупредил его, что, возможно, большое значение будет иметь установление его военного статуса: тогда при ведении его дела можно будет использовать договоренности, закрепленные в международных соглашениях. Он подтвердил, что на родине действительно носил военную форму. Однако, если в этом нет необходимости, предпочел бы, чтобы его не называли полковником, поскольку это может причинить ущерб его стране. Я спросил, как мне лучше называть его во время наших разговоров. Он улыбнулся.

— Почему бы вам не называть меня Рудольфом? Это имя не хуже других, мистер Донован.

В процессе нашего общения нельзя было не заметить (как мне ранее и сказал судья Абруццо), что Абель — культурный человек, великолепно подготовленный как для той работы, которой он занимался, так и для любой другой. Он свободно говорил по-английски и метко употреблял американские идиоматические выражения («твари, поймали меня без штанов»), знал еще пять языков, имел специальность инженера-электронщика, обладал обширными знаниями в области химии и ядерной физики, был одаренным музыкантом и художником, а также математиком.

Абель говорил со мной прямо и откровенно, и у меня сложилось впечатление, что он чувствовал себя со мной так свободно потому, что я в прошлом работал в Управлении стратегических служб. Он, наконец, нашел человека, с которым мог «поболтать», не беспокоясь о том, что его подслушивают. Во всяком случае, Рудольф — интеллигентный человек и джентльмен, обладающий чувством юмора. В процессе общения у нас невольно возникла взаимная симпатия, и у меня появился интерес к нему как к личности. Как человека его просто нельзя было не любить.

Не я один подпал под его обаяние. Он с некоторой гордостью рассказал мне, что в федеральной тюрьме другие заключенные также относились к нему по-дружески и с уважением.

— Они называли меня полковником, — сказал он. — Они не только понимали всю сложность моего положения, но и считались с тем, что я служил своей Родине. Кроме того, они всегда с уважением относятся к человеку, который, несмотря ни на что. не становится предателем.

Я заверил его, что как защитник приложу все силы и постараюсь добиться, чтобы на всех стадиях процесса была обеспечена надлежащая законная процедура. Затем я добавил, что, по моему убеждению, в интересах правосудия, адвокатуры и его самого необходимо, чтобы вся защита проводилась при самом строгом соблюдении правил этикета.

Абель полностью согласился с таким подходом. Он спокойно проговорил:

— Я не хочу, чтобы вы делали что-нибудь такое, что может умалить достоинство человека, честно служащего великой стране.

«Вот это парень!» — подумал я.

Я спросил, есть ли у него какая-либо просьба и не могу ли я что-нибудь сделать для него. Он ответил, что в его студии на Фултон-стрит находятся все написанные им картины.

— Они представляют для меня большую ценность — это часть моей жизни здесь, — сказал он. — Я боюсь, что какие-нибудь негодяи могут ворваться в студию и растащить картины. чтобы использовать их в пропагандистских целях.

Я заверил его, что позабочусь о его картинах и в случае необходимости буду хранить их где-нибудь у себя дома.

— Но все-таки, может быть, вы что-нибудь хотите получить сейчас? — спросил я.

— О да, — сказал он, — я хотел бы получить свободу.

Говоря это, он улыбнулся, а затем уже серьезно попросил присылать ему газеты, «за исключением желтой прессы».

Мы обменялись рукопожатием во второй раз. Мне предстояла встреча с репортерами. Мы беседовали с ним почти три часа.

Вечером, когда все мои улеглись спать и стало тихо, я долго сидел у себя в кабинете. Просмотрел с два десятка юридических книжек. Проанализировал дела о шпионаже, разбиравшиеся здесь и в Европе. Параграф за параграфом разобрал обвинительный акт. Он занимал двенадцать страниц крупного формата. Человеку, в одиночку берущемуся за защиту, он мог показаться очень внушительным документом. Акт состоял из трех пунктов, вменявших Абелю в вину следующее: 1) заговор с целью передачи Советской России атомной и военной информации (максимальное наказание — смертная казнь); 2) заговор с целью сбора такой информации (максимальное наказание — десять лет тюремного заключения); 3) заговор с целью пребывания на территории Соединенных Штатов Америки в качестве агента иностранной державы без регистрации в государственном департаменте (максимальное наказание — пять лет тюремного заключения).

Текст обвинительного акта, особенно те места, где говорилось о «явных действиях»[5], читался как увлекательный детектив или киносценарий. В сценарии место действия вполне могло быть перенесено из Бруклина в Вену или Лиссабон. Вот некоторые выдержки из обвинительного акта, утвержденного Большим жюри:

«Начиная с 1948 года или примерно с этого года… Рудольф Иванович Абель, известный также как Марк (псевдоним), и как Мартин Коллинз, и Эмиль Р. Голдфус, в нарушение закона преднамеренно и по своей воле вошел в сговор с Рейно Хэйханеном, известным также под именем Вик… и с другими лицами, не известными Большому жюри… с целью передачи сообщения и пересылки… Союзу Советских Социалистических Республик… документов, текстов, фотографий, негативов, фотоснимков, планов, карт, моделей, заметок, инструментов, приспособлений и информации, касающейся национальной обороны Соединенных Штатов Америки, и особенно информации, касающейся вооружения, оснащения и дислокации вооруженных сил Соединенных Штатов, а также информации, касающейся американской программы в области атомной энергии…

Составной частью указанного заговора являлось то, что обвиняемый… вербовал или пытался завербовать в качестве агентов некоторых служащих вооруженных сил на территории Соединенных Штатов Америки, которые располагали возможностью предоставлять информацию, касающуюся национальной обороны…

…Обвиняемый использовал коротковолновую радиостанцию, чтобы получать инструкции… от Союза Советских Социалистических Республик и чтобы передавать информацию правительству этого государства.

…Обвиняемый изготовлял «контейнеры» из болтов, гвоздей, монет, электрических батарей, карандашей, запонок, серег и так далее… пригодных для хранения секретных микрофильмов и микроточек и других секретных сообщений.

…Обвиняемый и его сообщники поддерживали связь друг с другом, помещая сообщения в указанные «контейнеры» и оставляя их… в заранее подобранных «тайниках» в Проспект-парке в Бруклине и в Форт-Трайон-парке (Нью-Йорк), а также в других местах…»

В обвинительном акте далее говорилось:

«Составной частью указанного заговора являлось также то, что… обвиняемый получал от Советского правительства… крупные суммы денег для осуществления своей незаконной Деятельности… Часть этих денег откладывалась для использования в будущем.

…Обвиняемый и некоторые определенные лица из его соучастников в случае войны между Соединенными Штатами Америки и Союзом Советских Социалистических Республик должны были бы создать тайные принимающие и передающие радиостанции для того, чтобы продолжать передачу… информации, касающейся национальной обороны США, а также должны были бы совершать акты саботажа против США».

В обвинительном акте перечислялось девятнадцать «явных действий», которые дополняли обвинение необходимыми деталями, подкрепляли обвинения в заговоре и соединяли действия всех его участников воедино. Прочитав перечень этих девятнадцати «явных действий», можно было проследить нити заговора от Кремля до США, увидеть, как основные его участники организовывали секретные встречи, пользовались тайниками и забрасывали сети в поисках информации и новых агентов. Перечень «явных действий» характеризовал также взаимоотношения Абеля с Хэйханеном. Там говорилось следующее: Абель проник в США из «неизвестного пункта» в Канаде 5 ноября 1948 г. В 1952 году в Соединенные Штаты прибыл подполковник Хэйханен, но он встретился с Абелем в первый раз лишь одиннадцать месяцев спустя.

К тому времени Абель уже устроился в своей студии на верхнем этаже дома № 252 по Фултон-стрит (Бруклин), около Бруклинского моста. Как впоследствии отмечало обвинение, советский резидент поступил «исключительно дерзко»: он устроился как раз напротив здания Федерального суда — штаб-квартиры всех органов, обеспечивающих соблюдение законности в Бруклине и Лонг-Айленде. За окнами своей студии он протянул антенну, чтобы можно было лучше принимать передачи на коротких волнах.