«Царство свободы» на крови. «Кончилось ваше время!»

Комиссар снял рукавицы и запустил правую руку в карман. Металл пистолета был холоден, хотя сколько владелец «браунинга» был на свежем воздухе? Всего ничего.

Патрон был в стволе, на это ума хватило. Оставалось снять с предохранителя, а дальше…

В кого, кстати, стрелять первым? Надо бы — в Покровского. Амбал амбалом, но бывший царский офицер — гораздо более серьезный враг. Таких требуется уничтожать без суда.

С другой стороны, в сидящего слева — удобнее. Только хватит ли ему одной пули, и как потом извернуться против главаря? Или — сразу после выстрелов пихнуть Покровского изо всех сил? Комплекция у офицерика сравнительно хрупкая, вдруг вывалится из саней? А там уже — в спину вознице, и следующие — в валяющегося бандита.

Но удастся ли? Не такой Покровский и мальчик, попробуй его спихни!

В кого же? Медлить дальше нельзя. Все-таки в главаря. Вдруг последний выстрел?

Холодные глаза Покровского оставались такими же, когда Левинзон вначале медленно потянул руку из кармана, затем рывком завершил движение.

Почти завершил. Спустить курок ему было не дано. Огромная лапища соседа вдруг дернула комиссарскую голову, и только хрустнули позвонки. Едва-едва слышно за шелестом полозьев и перестуком копыт.

— Откомиссарился, — пожал плечами Покровский. — Кстати, господа, за нами, кажется, погоня. Ну, Иван, теперь твоя работа!

А тот был лишь рад, и тройка рванула так, что дома замелькали по сторонам, шарахнулись в стороны пешеходы, и преследующие сани сразу исчезли где-то позади…

3

— Гони, Глебушка!

Мороз никуда не пропал, по-прежнему господствуя на оледенелых заснеженных улицах, но Николаеву было жарко. Он не чувствовал дующего в лицо ветра, напротив, был рад ему — свидетелю скорости.

Дома проносились мимо. Следователь не обращал на них внимания. Сейчас в мире существовали лишь летящие впереди сани, и больше ничего.

Нет, сознание вскользь отметило — неплохо бы перекрыть улицу, только как сообщить своим о новом преступлении? А без сообщения никто никого задерживать не станет. Несутся сани, так пусть. Кому какое дело? Порою кое-кто из богатеев носится в разгуле, а попробуй остановить — надавят на начальство, сам виноватым окажешься.

— Давай, Глеб! — проорал Суханов.

Ему полностью передалось возбуждение непосредственного начальства. Даже револьвер извлек. Сам-то Николаев не торопился с этим. На сто шагов из «нагана» стрелять, да в движении — лишь ворон смешить. Да и примут еще за налетчика. Следователь — не та птица, чтобы многие граждане знали в лицо.

Глеб давал. Он встал на козлах, погоняя лошадей, только было их две, да и породою против уносящейся тройки не вышли. Странно, что вообще удержались позади на какое-то время. Увы, слишком малое.

Еще бы знать, куда направляются беглецы, можно было бы попробовать промчаться в объезд, перехватить их где-нибудь, а догнать никаких шансов от начала погони фактически не было.

Сани преступников свернули на проспект Свободы, пронеслись по нему, исчезая вдали, и там, едва видимые, куда-то лихо свернули.

Нет, куда — заметили, догнать не смогли, тем более дальше беглецы начали петлять, хоть всех прохожих опрашивай, куда умчалась тройка великолепных лошадей? Да еще перед одним из поворотов демонстративно сбросили прямо на дорогу безжизненное тело комиссара. С характерно переломанной шеей.

— Ушли, гады!

4

— Значит, вы фактически держали бандитов в руках и дали им скрыться? — Тон начальника не обещал ничего хорошего. Как и его обращение на «вы».

— У них кони были лучше. Наши — откровенные клячи. Вам ли не знать? — Николаев отвечал твердо, хотя какое-то подспудное чувство призывало пониже опустить голову и спрятать глаза. Но это было недостойно. Виноват, чего уж там, значит, надо ответ держать.

— Кони… А найти тех коней нельзя? Или вам все говорить надо? Вряд ли хорошие, по вашим словам, кони неизвестны в городе.

— Почему же? Это… Известны. Из конюшни Селиванова. Взяты сегодня утром напрокат под залог в шестьдесят тысяч сибирских рублей. Возвращены даже раньше времени. Целые и невредимые. — Все-таки следователь был профессионалом. Вернее, стал им за последние годы. — Брал и возвращал один и тот же человек. Представился приезжим из Иркутска. Одет был весьма прилично, в лисью шубу. По виду — купец. Глаза серые, нос прямой, борода русая, особых примет не имеет. Все — по словам приказчика. Отказать не было причины. Сами знаете, Селиванов охотно сдает скакунов на время. А тут — даже торговаться не стали.

— Но хоть паспорт спросил? — В голосе начальника прорезалась надежда.

— Говорит, не было необходимости, так как заказчик сразу внес залог. Да и спросил бы, толку? Наверняка у преступников, это… имеются фальшивые документы. С их-то деньгами купить можно все. Да еще не придерешься.

— Надо разослать ориентировку на этого…

— Уже. Но не думаю, что будет толк. Тем более раз уж они с такой наглостью избавились от тела прямо посреди города, должны предполагать, что мы станем искать арендатора тройки. Или заляжет на дно, или изменит внешность. Бороду сбреет, покрасится, это… еще не знаю что. А то и вообще покинет город на некоторое время. Если уже не покинул. Мы, конечно, передали на станции о розыске, но…

— Все у вас — но. Между прочим, с самого верха звонили. Интересовались результатами. А что я скажу? Что число жертв растет и к иностранцам стали добавляться наши? Вряд ли нас погладят по головке.

— Наши были и раньше, — справедливости ради заметил Николаев. — Больно уж характерен почерк. Я имею в виду сворачивание голов. Надо передавать дело политическим. Как действия, это… контрреволюционной банды. Уголовщиной здесь не пахнет, а государственной безопасностью ведаем не мы.

Ему действительно очень хотелось передать дело кому угодно. Лишь бы не продолжать его самому. Все равно, кто бы то ни был, неведомые мстители, бунтари, сам Покровский, просто так их не поймаешь. Один раз чуть не столкнулись, но вряд ли такая же удача улыбнется во второй раз. В первый-то толку никакого не было.

Начальник недовольно скривился. Он сам хотел того же. Только забрать-то заберут, но и накажут — раз сам не сумел раскрыть и предотвратить. И не столько за своих, сколько за американца. Будто кто-то отдавал приказ охранять иностранных граждан. Вот уж действительно своих дел не стало! Тут преступность никак не желает спадать, при прошлой власти такого не было, и за все ты в ответе. И черт дернул согласиться на должность! Лучше бы заведовал, скажем, культурой, а то и просто заделался бы лектором. Байки рассказывать — оно намного спокойнее. А лучше оставаться в городском Совете. Тихо, спокойно, сиди себе, ничего не делай. Благодарность людей не знает границ, когда им требуется получить какое-нибудь разрешение. На то ли, на это…

— Они сами возьмут, — наконец изрек начальник. — Когда посчитают нужным. Лишь бы нас при том не взяли — как соучастников. Знаешь же, Лука, имеются там граждане, которым повсюду контрреволюция мерещится. Как угодим с тобой в замес… Сколько помню, ты вообще бывший офицер. А ваш брат у них на особом счету.

— Я — офицер военного времени. Был направлен в школу прапорщиков, как имеющий образовательный ценз, — отмел косвенное обвинение Николаев. — Не война, и это… жил бы мирно. А тогда всех призывали. Но у одних имелись возможности и связи устроиться в земгусары, а у других — нет.

На самом деле желание поступить Николаев высказал сам под влиянием охватившего всю страну патриотизма. Еще переживал, что война закончится без него. А оно все повернулось…

Но воевал честно, как сейчас честно пытался бороться с преступниками. Оставался в полку едва не до последнего, когда все уже развалилось и никакого смысла оставаться не было.

Не слишком приятно вспоминать последние армейские дни. Толпы солдат, сегодня решающих одно, завтра — другое, демократизация, полковые комитеты, выборность начальства…

Даже замаячила перспектива карьеры — поручик Николаев большинством голосов был выбран вначале командиром батальона, затем — полка, разве что полк уже представлял собой одно название. Да и отношение выборщиков могло поменяться в любой момент. Не угодишь — пойдешь в кашевары. Если просто не шлепнут, пользуясь полной безнаказанностью. Но тут большинством голосов полк был вообще упразднен, имеющиеся денежные суммы и имущество поделены, а дальше — возвращение в родную Сибирь, весьма скоро ставшую независимым государством. Оказалось: без императора империя существовать не может. Или ставший первым и последним президентом России Чернов обладал редким даром разваливать все, что только сохранилось в течение долгого — целый год — бардака.

Многое ли сохранилось? Ни армии, ни промышленности, сплошная говорильня да несметные толпы недавних защитников родины, вооруженных, злых, не ввергнувших страну в гражданскую войну по единственной причине: главаря не нашлось. Постреляли, побуйствовали, да потихоньку успокоились. Относительно, и все же…

Мыканье без работы, мелочная торговля ради куска хлеба, и уж потом волею капризной судьбы — предложение пойти в народную милицию. Там требовались грамотные люди. Почему было не пойти? Когда вокруг безработица, даже не слишком большое жалованье — дар небес.

Только работы чересчур много, и не похоже, чтобы ее когда-нибудь стало меньше. Даже удивляешься порою — жили же как-то раньше. Нет, и воровали, и убивали, но меньше настолько…

— Это не мне доказывай, — вздохнул начальник.

Сам он спокойненько отсиделся в тылу, зато резко выдвинулся в революцию. Не на первые роли, которых на всех не хватает, но даже нынешняя должность начальника милиции, по старорежимному — обер-полицмейстера, настолько высока для человека, бывшего во времена оны всего лишь товарищем присяжного поверенного…

Но было ясно — на сей раз шишки достанутся ему. Товарищи по партии наверняка пропасть не дадут, а вот с хлебной должностью, возможно, придется расстаться.

— Ты уж поищи душегубов, будь добр, — с несвойственными ему просительными нотками вымолвил начальник. — У нас еще сутки есть с небольшим. Вдруг да найдешь?

— Поищу, конечно, — отозвался Николаев.

Только уверенности у него почему-то не было.

ГЛАВА 6

Москва

1

День весь пролетел в деловых хлопотах. Договор — договором, только до подписи надо пройти столько согласований, получить целую кучу справок, завизировать тут и там, — просто жуть. Но посмотреть — во всех конторах, учреждениях, управлениях восседает столько народа, что сразу становится все ясно. Надо же было приспособить к видимости дела бесчисленные толпы бездельников! Да половины из них еще не оказывается на месте, а итогом — от силы треть пройденных коридоров.

Если бы они все хоть находились в одном здании! А то мотайся, словно проклятый, по всему центру Москвы да благодари, что львиную часть хлопот взяла на себя принимающая сторона. Иначе вообще век тут куковать.

— Неизвестный предотвратил покушение! Несостоявшийся убийца допрашивается в Комитете!

Крики мальчишки-газетчика заставили поневоле вспомнить вчерашнее. Но вскользь, как уже промелькнувший эпизод. Мало ли что было в долгой жизни! Победить бюрократа намного труднее, чем одиночного несостоявшегося убийцу, а тут как раз перед глазами двери очередной конторы, скрывающей гордых мнимой значимостью людей. Хорошо хоть обеденный перерыв миновал, иначе пришлось бы долго ждать, пока служащие подкрепятся, затем не спеша поболтают о всевозможной ерунде, а то и просто посидят, переваривая пищу. Но неожиданно повезло. Начальник пребывал в прекрасном расположении духа, все уладилось в момент, и только осталось чуть подождать, пока конторские барышни подготовят какую-то необходимую справку.

Довольно большой зал, ряды столов, дамочки, бодро стучащие на «ундервудах», несколько человек, подобно Кротову, ожидающих результатов… Взгляд невольно привлекла одна. С черными вьющимися волосами, глубокими глазами, характерными для одной нации линиями носа. Молодая, лет двадцать пять, может, самую малость больше, стройная, настолько хорошенькая, что даже поневоле екнуло сердце. Ни малейшей стеснительности, явный продукт революции и эмансипации, в общем-то тип женщин, не слишком любимый Кротовым, а тут вдруг…

Девушка тоже мельком взглянула на Кротова, потом посмотрела внимательно так, словно их пути где-то пересекались. Вряд ли. За пару дней пребывания в Москве знакомств путешественник не заводил, а уж такую особу запомнил бы обязательно. Только и осталось улыбнуться в ответ, хотя куда больше хотелось подойти да щелкнуть каблуками. Последнее — явно не к месту. Только привлекать ненужное внимание да вызывать лишние предположения о прошлом.

Все-таки не выдержал, два стола — не расстояние, подошел, пользуясь нынешней свободой нравов.

— Тут хоть работают. В предыдущем месте пришлось ждать едва не час.

И лишь потом подумал — не отсюда ли девушка? Вроде бы буквально перед тем весьма спокойно и дружески беседовала с одной из машинисток. С той, возле которой стояла в данный момент. Кротов едва не выпрямился, как учили, однако опомнился и ограничился кивком неведомой подруге. Неведомой — ибо лицо ее казалось невзрачным и незапоминающимся в сравнении с черноокой. Та была воплощенным совершенством, в сравнении с которым прочих женщин просто не существовало.

— Работы много, — улыбнулась девушка.

— Наверно, можно ее организовать как-нибудь иначе.

Захотелось привести в пример разницу между борделем и бардаком: бордель — это учреждение, а бардак — система, но не в присутствии дамы такое произносить. Пусть равноправие, пусть нынешние дамы наслушались не такого, но зачем же изменять собственным правилам?

Да и понятно — аппарат разросся, нуждается в оправдании существования и больше занят не делом, а видимостью работы. В этих условиях чем дольше тянется канцелярский процесс, тем лучше.

— Вы знаете как? — спросила девушка. На Кротова она поглядывала с видимым интересом, а затем отводила взгляд. Вопреки расхожему мнению, шрамы не слишком украшают мужчину.

— Догадываюсь. В первую очередь требуется уменьшить количество справок. Раз в десять. Зачем же тратить столько бумаги? У нас, в Сибири, все гораздо проще.

— Вы из Сибири?

— Вас удивляет? Представьте, там тоже живут люди. И даже говорят на том же самом языке.

— Я догадываюсь, — улыбнулась девушка. — Работаю в газете, а там мы имеем дело с новостями. В них порою мелькает Сибирская республика. Кстати, не расскажете что-нибудь? Вдруг пригодится для статьи.

Улыбка у нее была ослепительной, поневоле заставляющей стучать сердце чаще. И даже окружающее становилось светлее.

— Что угодно. Кроме политических тайн. Как-то не слишком интересует вечная грызня одних деятелей с другими.

Не привлекут же его за равнодушие к партийной жизни в далеком государстве! Иностранец имеет некоторые преимущества в быту, даже если его чужеродность весьма относительна.

— А зачем к нам? В гости к родственникам?

— Так, дела торговые. Насчет родственников даже не знаю. Столько всего было, сразу не скажешь, кто где сейчас. Давненько я не был в Первопрестольной. Пожалуй, с самого распада.

Как-то само собой получилось, что они вышли вместе. Документы были готовы, делать в конторе нечего, почему бы не выйти вдвоем? На улице было пасмурно, только Кротову почему-то казалось, что день стоит отличный. Будто бы солнце просвечивает сквозь нависшие над городом тучи. Или дело в том, что подлинное светило шло рядом и в сравнении с этим фактом прочее казалось неважной ерундой?

— Сергей Иванович, — между делом представился Кротов. Фамилию он называть не стал. Помнил: светиться в его положении ни к чему, тем более документы были подлинными, а переходить на нелегальное положение совсем не хотелось. Глупо видеть в каждом сотрудника или сотрудницу всемогущего Комитета, тем не менее есть определенные азы, которым лучше следовать. Просто однажды вдруг в неподходящем месте и в неподходящий час всплывет что-нибудь, а потом доказывай, будто ты не верблюд. Да и зачем в данном случае фамилия? — Можно просто: Сергей.

— Дина Борисовна Писаревская. Только давай на «ты».

— Давай.

Демократия имеет собственные плюсы. Немного, и все-таки…

— А что ты делал вчера у театра? — неожиданно спросила новая знакомая.

— Билеты хотел купить, — спокойно ответил Кротов. Он постарался ничем не продемонстрировать вполне понятного удивления. — А ты?

— Я — по делам газеты. И как — купил?

— Не достал. Откуда мне знать, что в Москве столько театралов? Вроде простой человек привык обходиться цирком. Или трактиром. Театр все-таки предполагает некую культуру.

— Ты, значит, непростой?

— Почему же? Обычный приказчик. Даже в гимназии не учился.

Кротов не лгал — он закончил кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище.

— Откуда тогда любовь к театру?

— Я и книги читать люблю. Должен же человек развиваться духовно в свободное время. Родители приучили, да и обязан человек чем-то интересоваться. Не одной коммерцией.

— Хочешь сказать, с самого начала ею занимался?

— Почему же? Жизнь была долгой, всякой. До войны — одно, после — другое. Да и повоевать немного пришлось. Как большинству из моего поколения. После марта уже стало бессмысленно, но и дезертировать не станешь. Правда, летом плюнул на все и ушел в нормальную жизнь.

— Революцию защищать не захотел? — проницательно спросила девушка. Кажется, в ее голосе промелькнуло осуждение.

— Чего ее защищать? Кому-то свобода, а кому-то — в окопах гнить? — с показным цинизмом отозвался Кротов.

И вспомнились сметающие все на пути орды дезертиров. Вооруженные, наглые, слова поперек не скажи. Свобода! Делить чужое имущество, распоряжаться жизнями случайно встреченных людей, превращаться на глазах в скотину. Вот уж действительно, не приведи господи видеть русский бунт!

Кто-то оставался в полках, по привычке ли, ради кормежки, из остатков страха перед начальством, которое порою поднимали на штыки… Только воевать оставшиеся не желали, несмотря на все уговоры многочисленных заезжих агитаторов. Долгая и страшная агония налаженного армейского механизма…

— До того же гнил.

— До того присяга была. Вещь святая. Дал ее — будь добр, исполни согласно долгу и совести. А ради каких-то чужих людей, пребывающих в эмпиреях, да за-ради своих теорий и положения готовых гнать людей на убой…

— Ты офицер?

— Был, — не стал лгать Кротов. Если девушка из всемогущего Комитета, на что указывало многое, все равно с легкостью узнают всю дореволюционную часть подноготной. — Кому-то же надо.

Хорошо, времена, когда за погоны на плечах легко расплачивались жизнью, давно миновали. Любой бардак рано или поздно приобретает видимость относительного порядка. Просто потому, что в противном случае представляет опасность для самих правителей, вне зависимости от их взглядов и прочего. Многим ли по душе, когда прямо на улицах безнаказанно совершались убийства? Где гарантия, что при очередной прогулке вдруг не станешь следующей жертвой? Да и не только прогулке. Сколько людей отошли в мир иной прямо у себя дома?