Наследство Рэчел Хауэлз

Майкл Дойл

Наследство Рэчел Хауэлз

Предисловие

Недавно мое внимание привлекло еще одно удивительно интересное дело. Узнал я о нем от известного лондонского издателя. Один из отделов его компании возглавлял мужчина по имени, предположим, Месгрейв. Он был человеком весьма трудолюбивым, но не блиставшим ничем особенным. Спустя несколько лет после его смерти на адрес издательства пришло письмо, адресованное Месгрейву. На нем стоял штемпель туристического городка на западе Канады, а также имелось две пометки: «Confl films» в правом нижнем углу конверта и «Report Sy» — в левом верхнем.

Издатели не знали, остались ли у покойного родственники, и потому решили вскрыть письмо. Внутри обнаружилось два чистых листа бумаги. Следует заметить, что письмо зарегистрировала секретарь издательства. Глава издательства, не зная, что делать с этим странным посланием, отправил его мне. Я подверг пустые страницы всевозможным термическим и химическим тестам, но так ничего и не выявил. Кроме того что конверт был подписан, видимо, женской рукой, ничего определенного я так и не узнал. Загадка казалась совершенно неразрешимой. Автор письма хотел сообщить мистеру Месгрейву какой-то очень важный секрет и при этом не знал, что его адресат уже несколько лет как скончался. Как такое вообще возможно? Зачем он послал конверт с пустыми страницами заказным письмом? Ко всему этому могу добавить лишь то, что я не осмелился проводить эксперименты лично, но доверил это самым лучшим специалистам. И все безрезультатно. Это дело стало моей неудачей, и его тайна мучает меня до сих пор.

Сэр Артур Конан Дойл Размышления о Шерлоке Холмсе «Стрэнд мэгэзин», декабрь 1917

За долгие годы сотрудничества мы с мистером Шерлоком Холмсом наблюдали на нашей маленькой сцене в доме 221-б по Бейкер-стрит немало занятных персонажей. Каждый из них становился объектом самого пристального изучения с нашей стороны, однако едва они переставали быть центром всеобщего притяжения, как тут же растворялись вдали, чтобы никогда не вернуться. Я часто размышлял, какая судьба постигла этих клиентов и других участников сотен подобных дел, которые до сих пор ждут, чтобы на них обратил внимание какой-нибудь хороший биограф.

Были, конечно, и исключения. Например, профессор Мориарти, который постоянно присутствует в нашей жизни и, похоже, не собирается никуда исчезать; видно, темная сторона человеческой души всегда будет рядом с нами. Его коллега полковник Моран, свидетель рейхенбахской трагедии, также появлялся на нашей сцене не раз и не два, как и инспектор Лестрейд, его коллеги из Скотленд-Ярда, наша дорогая миссис Хадсон, посыльный Билли, моя жена Мэри и некоторые другие личности. Тем не менее дальнейшая судьба большинства наших клиентов оставалась для нас тайной. Шерлока Холмса, с раскрытием дела мгновенно терявшего интерес к его участникам, это не волновало: для него дружба, как и любые другие эмоции, была делом обременительным и неприятным. Меня же эти мимолетные встречи с растворяющимися в неизвестности людьми немного печалили; и я тем более рад представившейся возможности поведать публике об одном деле и вновь привлечь внимание к весьма изворотливой и хитрой женщине, чьи ум и алчность Шерлок Холмс, столкнувшись с ней впервые, сильно недооценил. Это занимательное дело пока далеко от завершения. Поиск последних, решающих улик, установление и арест убийцы, которого ни я, ни Холмс пока не видели, — все эти сложности искупает одно: нам доведется побывать в Америке и в чудесной юной стране Канаде. И я очень надеюсь, что сопровождать в этой поездке меня будет сам Шерлок Холмс, если, конечно, ему позволит это криминальная обстановка в Лондоне.

С Холмсом или без — осмелюсь предположить, что смогу взять в свои руки завершающий этап следствия, — но эта экспедиция докажет виновность указанного выше лица; хотя заранее называть его имя было бы неэтично. Надеюсь, читатель простит меня за то, что я, руководствуясь здравым смыслом, скрою истинную дату написания этих строк.

О смерти Реджинальда Месгрейва мы с Холмсом услышали весною 1901 года, когда расследовали исчезновение ученика из интерната и убийство учителя немецкого языка[1]. Заметка в газете оказалась немногословной:

Сэр Реджинальд Месгрейв, член парламента от Харлстона, Западный Суссекс, эсквайр, владелец поместья с земельными наделами, погиб в понедельник 13 мая, став случайной жертвой перестрелки. Следствие вынесло вердикт: смерть в результате несчастного случая. Панихида состоится в ближайшей к поместью деревенской церкви. Поместье и земли перейдут к ближайшему родственнику покойного, его кузену Натаниэлю Месгрейву.

— Какая горькая ирония, — заметил Холмс, явно расстроенный этим известием. — Мы узнаём о смерти Месгрейва, унаследовавшего состояние от отца, но умершего холостяком, и одновременно с этим выясняем, что у герцога Холдернесса, напротив, сыновей чересчур много. Младший сын сбегает из интерната, словно юный Копперфилд, соблазнившись надеждой обрести материнскую любовь, которой ему так недостает дома, а подбивает его на это подлый старший брат, мечтающий о его смерти. Что же лучше — стать отцом двух сыновей и пережить такую трагедию или не иметь их вовсе, как в случае с Месгрейвом?

— Думаю, каждый решает для себя, — сказал я. — Новые возможности всегда ходят рука об руку с риском.

— Это, конечно, так, но я все же сожалею, что Месгрейв скончался столь скоропостижно и лишился шанса обзавестись наследником, — задумчиво продолжал Холмс. — А заодно и удовольствия оставить ему наследство. Да и что такое вообще «случайная перестрелка»? Наша пресса могла бы выражаться определеннее. Впрочем, коронера этот случай не заинтересовал. Если только не вмешается судьба и меня не привлекут к этому делу, значит, придется просто сказать последнее «здравствуй и прощай» моему старому университетскому товарищу и давнему клиенту.

Судьба все-таки вмешалась, но лишь спустя два месяца, — в лице своей посланницы Атропос[2]. Богиня явилась к нам в личине нашей домовладелицы и несла в руках поднос с утренней почтой — письмами с просьбами о приеме, медицинского характера для меня и криминально-уголовного — для Холмса. Она постучалась к нам в дверь так тихо и нежно, что мы даже не заметили, как она вошла в комнату. Богиня не предостерегла нас, не предупредила, что вскоре произойдут удивительные события, едва не свершится злодейское преступление и воздастся кара за ужасающее преступление прошлого. Никак не ожидал я и того, что мне снова доведется стать свидетелем блистательной работы интеллекта моего друга, отточенного применения им метода дедукции, умения наблюдать и делать верные выводы, придумывать и проверять на прочность теории до тех пор, пока правда не засияет так же ярко, как золотая пыль в лотке старателя.

Десять дней назад нам с Шерлоком Холмсом нанес визит влиятельный лондонский издатель Гаррисон Больт. Как он указал в своем письме ранее, ему хотелось бы проконсультироваться с Холмсом по поводу одной проблемы, связанной с его компанией. Холмс счел, что я, как его летописец, могу ему пригодиться, и попросил меня присутствовать при этой встрече, несмотря на то что в то время у меня было довольно много пациентов. Мы знали этого издателя — проницательного, похожего на ученого джентльмена, — правда, давно с ним не встречались. После расследования одного из давних дел я встречался с Больтом, чтобы обсудить условия публикации своих заметок. Помнится, он предложил мне на редкость невыгодные условия, и, признаюсь, это меня весьма расстроило. Впрочем, горевал я недолго — вскоре книга вышла, и публика приняла ее очень тепло, что было особенно приятно и заметно на фоне отношения ко мне скаредного мистера Больта. Несмотря на то что книга переиздавалась несколько раз, принеся фирме мистера Больта хороший доход, мне он выплатил лишь скромную первоначально оговоренную сумму и ни пенни больше. Разумеется, после этого я перешел к другому, более щедрому издателю. Но сделка есть сделка, и ни Холмс, ни я никогда не позволяли себе выказывать какое-либо недовольство или критику в отношении Гаррисона Больта. Исключением можно считать лишь случаи, когда он просил меня написать предисловие к очередному переизданию книги. Тогда я с чистой совестью, честно, искренне и прямо говорил ему нет. Когда Гаррисон появился у нас на Бейкер-стрит, мы поприветствовали его весьма радушно и устроили с максимальным удобством, какое позволяли скромные условия нашего жилища.

— Счастлив вновь вас видеть, мистер Холмс, и, конечно, вас, доктор Ватсон, — сказал наш посетитель, усаживаясь в кресло.

— Взаимно, — приветливо откликнулся мой друг. — А мы только вчера вечером обсуждали, как литературное приложение «Таймс» влияет на прибыли издательских домов вроде вашего и на писателей вроде доктора Ватсона, обеспечивающих вас доходами.

— Ну, появление таких приложений, несомненно, вносит новый элемент в уравнение, — с сухой улыбкой ответил Гаррисон Больт, — и эффект от этого почувствует на себе весь мир. Недавно в нашей компании произошел удивительный случай, в котором чувствуется влияние также и других стран. Думаю, вас это дело заинтересует.

Мы с Холмсом придвинулись поближе, и оба замешкались, пытаясь подобрать слова, которые подвигнут Больта на дальнейший рассказ.

— Как мне кажется, — продолжил издатель, — вас это дело касается напрямую.

— С чего бы это? — поинтересовался Холмс, отложив в сторону трубку.

— В прошлом у меня в компании начальником одного из отделов работал некий мистер Месгрейв, — объяснил магнат. — Несколько лет назад он умер.

— Как?

— Смерть произошла по естественным причинам.

— Что он был за человек?

— Добросовестный, верующий, но в остальном ничем не примечательный. Я бы о нем и не вспомнил, если бы месяц назад на почтовый адрес нашей компании не пришло адресованное ему письмо. Я захватил его с собой. — Гаррисон передал Шерлоку Холмсу конверт, выглядевший следующим образом:

— Как видите, письмо адресовано не Ньюману, а Норману Месгрейву. Других Месгрейвов, кроме Ньюмана, у нас никогда не было, потому я и решил, что письмо предназначалось именно ему. Письмо зарегистрировали в приемной. На нем был канадский штемпель, пометка «Confl films» и слова «Report Sy» в левом верхнем углу, там, где обычно указывают обратный адрес. Отправитель указан не был. После непродолжительных уговоров почтальон согласился оставить конверт нам.

Мы не знали, остались ли у покойного родные, потому и решили вскрыть конверт. К нашему удивлению, внутри мы обнаружили всего лишь два абсолютно чистых листа бумаги.

Больт протянул их мне, а я, в свою очередь, отдал их Холмсу. Тот с любопытством их оглядел и вернул нашему посетителю.

— Я подумал, что на этих листах могут быть какие-то указания относительно «пленок», «конфиденциальных» или нет, — продолжил Больт. — И я решил отдать их на экспертизу. Я воспользовался услугами Скотленд-Ярда, и они проверили содержимое письма, проведя всевозможные химические и термические тесты, — безрезультатно.

— Хм, ну вы даете, — заметил Холмс, взглянув на конверт. — Вы получили письмо аж месяц назад! Что же вы так тянули с экспертизой?

— Моя вина, сэр. Я не думал, что тут может быть что-то срочное. Только когда полицейская лаборатория вернула конверт, так ничего и не обнаружив, я понял, что для разрешения этой загадки потребуется более квалифицированный специалист. Тогда-то я и вспомнил о вас, мистер Холмс. Как и любой другой лондонец, я прекрасно осведомлен о вашем экстраординарном умении разрешать не поддающиеся решению задачи и проливать свет на самые запутанные тайны. Если вы помните, наше издательство имело честь опубликовать одну из первых книг доктора Ватсона, где он описывал ваши подвиги и удивительные способности. Я был поражен, заметив на конверте штемпель канадского города Баскервиля — ведь одно из ваших недавних дел как раз было связано с английским тезкой этого местечка![3] Да и фамилия Месгрейв уже мелькала в одном из произведений доктора Ватсона.

— Но как вышло, что автор письма, решивший сообщить мистеру Месгрейву некий секрет, не знал, что тот уже несколько лет как умер? И зачем он отправил письмо заказной почтой, чтобы его зарегистрировал ваш секретарь? — вмешался я.

— Хороший вопрос. Лично для меня это полнейшая загадка, — заявил Больт и повернулся к Холмсу: — Но вы, мистер Холмс, вы не то что я! На вас моя последняя надежда. Могу ли я надеяться, что вы возьметесь за разгадку этой тайны? Честно говоря, я не уверен, что даже вам удастся ее распутать. Вполне возможно, вся эта история и выеденного яйца не стоит, но она почему-то страшно меня заинтриговала.

— Как и меня! — жизнерадостно воскликнул Холмс. — Я займусь этим делом. Надеюсь, доктор Ватсон ко мне присоединится. Он ведь у нас не только летописи ведет. Как только мы придем к каким-либо выводам, тут же вам сообщим.

Наш посетитель рассыпался в благодарностях и вскоре ушел. Взяв в руки конверт вместе с его загадочным содержимым, Холмс внимательно изучил то и другое при помощи лупы.

— Конечно, эта маленькая шарада довольно занятна и ее даже можно назвать уникальной, но на неразрешимую загадку она не тянет. А как вы считаете?

— Думаю, прежде чем высказывать свое мнение, стоит хотя бы попытаться ее разгадать, — ответил я. — Итак, что мы имеем? Штемпель Баскервиля и имя Месгрейва. О Месгрейве мне не известно ничего, кроме того, что вы рассказали мне несколько лет назад; а вот что касается Баскервиля, тут нам надо немедленно связаться с сэром Генри. Прежде чем унаследовать свое дартмурское поместье, он провел несколько лет в Канаде; возможно, он сумеет пролить свет на это дело.

— Отлично, Ватсон! Теперь у нас есть два пункта, с которых мы можем начать. И возможно, появится еще несколько. Давайте на минуту забудем про Баскервиль и Месгрейва и посмотрим, что выйдет, если приложить к этой надписи всю мощь госпожи Логики. Вы сделали одно заявление, с которым Гаррисон Больт согласился, — мол, как же это так, автор письма хотел сообщить мистеру Месгрейву некую тайну и при этом не знал, что тот уже мертв. При всем моем к вам уважении посмею заметить, что вы сделали два допущения, выдвинули две гипотезы, не подкрепленные никакими фактами. С чего бы нам думать, что автор письма не знает о смерти Ньюмана Месгрейва? Нам это неизвестно. Вполне возможно, что он прекрасно осведомлен об этом и не писал до сих пор в силу одному ему ведомых причин. Возможно, недавно произошло какое-то событие, после которого он и смог наконец написать это письмо. Я не утверждаю, что все было именно так; но признайте, что это возможно. Ну а что касается вашего первого предположения, так мы вообще не знаем точно, что конверт предназначался именно Ньюману Месгрейву.

Мало того, чем больше я об этом думаю, тем сильнее склоняюсь к мысли, что это вовсе не так.

Кроме того, вы никак не могли понять, зачем же отправлять пустые листки бумаги заказным письмом. Тут вы правы, это и впрямь странно. Не письмо, а бессмыслица. Но если сообщения нет внутри конверта, значит, оно находится снаружи.

— На самом конверте?

— Именно!

— Логично, — признал я после минутного размышления. — Но почему вы сомневаетесь, что сообщение, каким бы оно ни было, не предназначалось Ньюману Месгрейву? Если не ему, то кому?

— Нам!

— Как — нам? Вам и мне?

— Да! Вы только подумайте. Письмо привез нам Гаррисон Больт, известный издатель, с которым вы сотрудничали, причем об этом сотрудничестве широко известно. Его имя и адрес указаны на каждом экземпляре вашей первой книги. Ну а как верно заметил мой брат Майкрофт, нынче ваши произведения продаются на каждом углу. Нет ничего странного в том, что автор письма, будучи в Канаде, имела доступ к вашим книгам; на самом деле мне совершенно ясно, что она их видела.

— Она?

— Почерк на конверте женский. Посмотрите, какие причудливые завитушки у букв «М» и «Е» и какая неодинаковая тут «С»! Без сомнения, писала женщина. Она — именно она! — прекрасно осведомлена о репутации нашего агентства. Разумно предположить, что издатель отнесет ее таинственное послание именно нам. Если Больт обратит внимание на ее письмо, то наверняка сложит два и два и соотнесет слова «Баскервиль» и «Месгрейв» с Шерлоком Холмсом. Она в этом не сомневалась. И, чтобы уж точно привлечь внимание Больта, она отправила свое послание заказным письмом.

— Вы считаете, что она совершенно сознательно адресовала конверт человеку, в чьей смерти была абсолютно уверена? — уточнил я.

— Да, все сходится. А само сообщение предназначалось — и предназначается — именно нам, Ватсон!

— Поразительно! — воскликнул я. — Ну а как же штемпель Баскервиля? И канадские марки? А как же мое предложение связаться с сэром Генри? Хоть оно имеет смысл?

— Боюсь, что нет, — покачал головой Холмс.

— Позвольте узнать почему?

— Вы предположили, что он сможет пролить свет на это дело. Но что за свет он может на него пролить? — Холмс сделал паузу. Задумчиво посмотрев на потолок, перевел взгляд на меня — точно так же делал мой школьный учитель, пытаясь объяснить нашему классу особенно сложную тему. — Вы сказали, он когда-то жил в Канаде. Как и еще пять миллионов человек. Каким образом он может сказать нам что-то об этом штемпеле? Ближайшая к сэру Генри почта располагалась в Гримпене, а не в Баскервиле. Мы с вами неоднократно пользовались ее услугами, о чем прекрасно осведомлены все канадские читатели ваших заметок. Да и само семейство Баскервиль никогда не обитало в Канаде. Они всегда жили в Девоншире. Насколько мне известно, в Канаде вообще нет ни города, ни деревни под названием Баскервиль. Нет-нет! Сэр Генри тут совершенно ни при чем.

— Получается, штемпель ненастоящий, — понял я. — Это подделка!

— Вы быстро соображаете, доктор, — восхитился Холмс. — Вы просто островок здравого смысла в бушующем океане неопределенности! — Подхватив лупу, он тщательно осмотрел штемпель. — Посмотрите-ка! Видите вот эту букву «с» в слове «Баскервиль»? Что вы о ней думаете? — Он протянул мне лупу.

— Смазанная, нечеткая, — сказал я. — Похоже, ее перерисовали.

— Вот именно! На ее месте изначально стояла другая буква. Как мне кажется, тут была буква «р».

Я еще раз всмотрелся в штемпель:

— Да, согласен.

— Значит, получается не Баскервиль, а Баркервиль. Интересно, такое место существует в природе? Будьте добры, протяните руку и подайте мне географический справочник. Спасибо. Так… Баскервиль — нет ничего. А! Нашел! «Баркервиль, — принялся читать Холмс, — город на западе Канады. Провинция Британская Колумбия; участник золотой лихорадки в Карибу». В тысяча восемьсот шестьдесят втором году там обнаружили богатое месторождение золота, уступающее лишь тому, что нашли на Юконе в девяносто восьмом. Красочный и яркий город, изобилующий игорными заведениями; посещается туристами.

— Но зачем автору письма надо было подделывать штемпель?

— Чтобы быть абсолютно уверенной, что конверт доставят именно мне, — для того и упомянуты Месгрейв и Баскервиль. В этом она преуспела. Наша незнакомка из Британской Колумбии из кожи вон лезла, только бы мы получили ее письмо.

— Но почему она не связалась с вами напрямую? — недоумевал я.

— Вот именно! Почему? — Холмс откинулся в кресле, сложил пальцы, не выпуская из рук конверт Больта, прикрыл глаза и продолжил размышлять вслух: — Одна голова хорошо, а две лучше, мой дорогой Ватсон. Давайте подведем итоги. Мы выяснили, что посланием является сам конверт. Содержимое конверта значения не имеет. Отправитель письма — умная, сообразительная, целеустремленная женщина с отлично развитой фантазией.

Она живет или путешествует неподалеку от Баркервиля, что на западе Канады. Она сознательно адресовала письмо человеку, о смерти которого знала. Она отправила письмо заказной почтой, неправильно написала имя адресата и поставила поддельный штемпель «Баскервиль», чтобы убедиться — нет, чтобы гарантировать! — что конверт попадет не абы кому, а именно нам. Отослать это письмо ранее ей что-то мешало, однако некоторое время назад произошло нечто, из-за чего запрет был снят.

— Восхитительно! — воскликнул я.

— Как вы считаете, мы исчерпали лимиты того, что могут предложить нам логика и наши силы?

— Боюсь, что да.

— Вы нас недооцениваете. Нам есть куда двигаться дальше. Вы, Ватсон, будете обеспечивать наш союз силами, а я логикой. Будьте так добры, постарайтесь выяснить в почтовой службе, откуда послали этот конверт и, если это возможно, кто это сделал. Заказные письма всегда заносят в книги учета. При том что нам уже известно, откуда на самом деле было отправлено письмо, задание это выглядит вполне выполнимым. Не говоря уж о том, что почтмейстер, зарегистрировавший письмо в Баркервиле, — левша, а значит, его легко можно будет найти.

— Холмс!

— Ну, это же очевидно!

— Почему?

— Обратите внимание на два круглых штампа гашения марки. Их нанесли металлической печатью. Если бы ее брал в руки правша, отпечаток прорисовался бы сильнее слева. А здесь он, напротив, четче справа.

— Но можно ли, опираясь лишь на это, утверждать, что он левша?

— Дополнительное доказательство — штемпель о регистрации письма. В отличие от отпечатков на погашенной марке, буква «R», нанесенная на печать, не изображена вверх ногами и не перевернута. Отправляя письмо, человек передает его почтмейстеру, держа лицом к себе. Чтобы зарегистрировать конверт, почтмейстер переворачивает его лицом к себе. Как видите, «R» также четче отпечаталась справа. Все штемпели — и о гашении, и о регистрации — нанес один и тот же человек, который был левшой. Вуаля! Рассуждение совершенно элементарное, но вывод крайне для нас важен. Почему? Потому что почтмейстера от отправительницы письма отделял всего лишь прилавок! Возможно, он даже вспомнит и сможет описать эту даму.

— Холмс, — заговорил я спустя мгновение, — это еще один случай, когда меня охватывает непреодолимое желание встать, пылая стыдом, и разбить себе голову о потолок от сознания собственной тупости!

— Не переживайте так, мой дорогой Ватсон, — с улыбкой ответил Холмс. — Левитация — не самая ваша сильная сторона. Может, лучше слетаете на почту да посмотрите, принесут ли хоть какую-нибудь пользу принципы дедукции, будучи объединенными с обычными розысками.

— Тут же этим и займусь, — смеясь, ответил я и направился к выходу.

— Спасибо. Вы, Ватсон, незаменимы, словно костыль для хромого. Будьте так добры, потешьте мою лень, передайте мне вересковую трубку и крепкий табак. Над этой маленькой загадкой придется поломать голову.

Всего спустя три часа я вернулся к Холмсу с отчетом. Один из служащих почты на Бейкер-стрит оказался ярым почитателем таланта Холмса и ценителем его методов. Он с энтузиазмом бросился выполнять мое поручение. Несмотря на приближающееся время закрытия, он, ни секунды не медля, тут же послал через океан и бескрайние американские земли телеграмму в Баркервиль. Мне он объяснил, что из-за восьмичасовой разницы во времени телеграмма прибудет в почтовое отделение Баркервиля как раз к началу рабочего дня. Он даже пообещал мне дождаться ответа. Канадцы, несмотря на необычность нашей срочной просьбы, тут же ее выполнили. Они проверили свои архивы и выяснили, что письмо Месгрейву и впрямь было отправлено из их офиса, о чем свидетельствовала надлежащая запись в гроссбухе. Правда, к своему стыду признались они, имя и адрес отправителя из гроссбуха загадочным образом пропали: кто-то их стер. Почтмейстер Уильям Топпинг — который и впрямь оказался левшой и принимал в тот день корреспонденцию — заявил, что не знает, кто мог уничтожить данные об отправителе письма. По его мнению, это было преднамеренное и подлое злодеяние какого-то интригана, который воспользовался моментом, когда на почте было особенно много посетителей. Разумеется, из отделения гроссбух не выносили — это серьезное нарушение правил, — но его частенько оставляли открытым на прилавке. Ни мистеру Топпингу, ни его помощникам никто из клиентов в тот день не запомнился. А стерев данные о себе, злодей и вовсе не оставил им никакого шанса выяснить адрес отправителя. По пути домой я размышлял о том, что на этот раз Холмсу встретился не просто хитроумный противник; на этот раз нам из далекой Америки бросал вызов (а быть может, и угрожал) чей-то поразительно блестящий ум.

— Видимо, штемпель она подделала тогда же, — заметил я, сообщив Холмсу безрадостные известия. — Она позаботилась не только о том, чтобы подделать его, но и о том, чтобы скрыть свою личность.

— Вот именно! И опять всплывают два вопроса: зачем она хочет со мной связаться и что хотела сказать своим посланием?

— На первый вопрос я могу придумать ответ, — сказал я. — Судя по вашему расследованию дела об «обряде дома Месгрейвов», их семью особо дружелюбной и жизнерадостной не назовешь. Видимо, эта женщина хочет связаться с Месгрейвами при помощи посредника, который в курсе произошедших тогда событий и достаточно умен, чтобы понять истинный смысл ее послания. Вы, Холмс, подходите по обоим параметрам.

— Возможно, вы правы, Ватсон. Знаете, вы наверняка правы! Получается, эта загадочная дама хорошо знакома с семейством Месгрейв. Ну что же, прогресс налицо. Осталось только прочитать-таки ее послание.

Подхватив конверт, Холмс тщательно изучил его в мельчайших подробностях. Отложив в сторону трубку, он взял перо и открыл блокнот.

— Ба! — воскликнул он. — Из фразы «Report Sy» можно сложить слово «Trysor», что на валлийском означает «сокровище». Но при чем тут это? Мы знать не знаем, имеет ли отправительница письма отношение к Уэльсу и замешано ли тут какое-нибудь сокровище. Напротив, эта дама, очевидно, проживает в Канаде, а наш претендент на роль сокровища — пустые листы бумаги. Ватсон, а что вы думаете по поводу этой фразы: «Report Sy»?

— Может, SY — это какое-то сокращение? Что-то вроде буквенного кода? — предположил я. — Или аббревиатура от слова Сидней, того, что в Австралии? Или от слова «символ».

— Да, все три варианта возможны, — подумав, признал Холмс. — Давайте еще и четвертый вариант добавим: «система». Ну а «Confl films» можно расшифровать как «конфиденциальные документы». Или «конфиденциальные пленки»[4], если допустить, что у автора дрогнула рука. Все это подразумевает строгую упорядоченность. Систему, если позволите. Давайте примем эту гипотезу за рабочую и посмотрим, куда это нас заведет.

— Думаю, вы правы, — ответил я. — Слово «система» тут напрашивается само собой.

— Значит, расшифровываем «Report Sy» как систему отчетности. Пока что-нибудь не опровергнет эту теорию. Ну а что насчет «Confl films»? — спросил Холмс.

Теперь уже я принялся играть словами.

— Гробы![5] — воскликнул я. — Из этой фразы прекрасно получается слово «гробы»!

— Какой вы молодец, Ватсон! «Гробы» звучат многообещающе; да и вообще слово забавное. Значит, остаются буквы «MLL». Это, видимо, какая-то дата, записанная римскими цифрами. М — это тысяча, L — пятьдесят. Значит, тысяча плюс два раза по пятьдесят. — Холмс задумался. — Но римляне не обозначали число сто двумя буками L. У них для этого был отдельный символ — C. Значит, нас интересует вторая L. Сомнительная дополнительная L. Что же за дату хочет сообщить нам отправитель письма? Тысяча пятьдесят? Тысяча сто? Или что-то посередине? Какая такая важная дата может быть зашифрована на конверте, который предназначался нам, но был отправлен Норману-Ньюману Месгрейву?

— Я не знаю, — честно признался я.

— Придумал, Ватсон! — вскочил на ноги Холмс. — Я все понял! — Его лицо сияло от радости. — Реджинальд Месгрейв, преданный хранитель своей средневековой крепости, много лет назад рассказал мне, что древний дуб, растущий на территории поместья, был там еще во времена Нормандского завоевания. Нормандского, Ватсон! А это случилось в тысяча шестьдесят шестом году, когда феодальная система пребывала в самом расцвете. Это объясняет, зачем она поменяла имя Ньюман на Норман! Очередной трюк этой хитроумной дамочки! Знаете, с каждым часом она интересует меня все больше и больше. Она прямо заманивает нас в лабиринт катакомб, крипт и подземелий, о которых я говорил вам ранее. Да, мой дорогой Ватсон, решение этой симпатичнейшей задачи скрывается от нас в древних гробах поместья Месгрейвов в Харлстоне!

Я был в полном восторге.

— Холмс, вы так прекрасно все обосновали, — сказал я.

— Если вы будете так любезны и выберете нам на завтра утренний поезд до Западного Суссекса, я пошлю телеграмму Натаниэлю Месгрейву, новому сквайру, и предупрежу его о нашем появлении. Не сомневаюсь, он с радостью нас примет. Ну а для меня будет превеликим удовольствием познакомить его с вами, Ватсон.