Фотография Архимеда

Он снял механизм с витрины и повернул его задней стенкой кверху.

— Вот, посмотри.

Действительно, на желтой латуни были выгравированы слова «Tawannes Watch, Со» и витиеватые цифры: 1902.

— Дедушка он уже, ясно?

— Ясно. А работает?

— Дай бог, — сказал слесарь. — Послушай.

Он взял с витрины ключ, насадил его на граненый храповой валик и несколько раз сильно повернул. Звук получился такой, как от мотоцикла, у которого сняли глушитель. И тотчас тронулся с места анкер, толкнул балансир, и колесики начали звонко штамповать секунды.

«Тренк-тренк, тренк-тренк, тренк-тренк...»

— Вот так, — сказал слесарь. — Ясно?

— Ясно. Вы его продаете?

— Для чего он тебе? Разберешь?

— Зачем разбирать? Мне он разобранный не нужен. Мне нужен целый.

— Секрет?

— Нет, не секрет. Он должен поворачивать одну штуку. За сутки на триста шестьдесят градусов.

— Не пойдет. Придется переделывать.

— Знаю. У меня будет редуктор. Замедлитель.

— Молодец, — сказал слесарь. — Соображаешь. А что это за штука? Секрет?

— Почему секрет? Трубка такая. Легкая. Так продадите? Сколько он стоит?

Слесарь повертел механизм в руках.

— По правде сказать, дорого стоит, парень. Нужная вещь — она всегда дорого стоит. Это для тебя дорого, понимаешь? Потому что тебе нужна. К тому же английская работа. Тут по-английски написано. Я думаю, это от астрономических часов. А для меня эта штуковина — пшик! Ничего она для меня не стоит, потому что я ее на чердаке нашел. Можно сказать, от гибели спас. На, бери, — он протянул механизм Андрею. — Бери, чего застеснялся? Каждая вещь должна найти своего хозяина, ясно? Подожди, я его заверну. А что это за труба? Секрет?

Андрей замялся.

— Не говори, если не хочешь. Я тебя за язык не тяну, — сказал слесарь, вручая Андрею пакет. — Тащи. Я его нарочно положил на витрину. Вдруг, думаю, кто-нибудь спросит? Он еще лет двадцать простукает. Вещь прочная. А секреты обязательно должны быть у каждого человека.

Через минуту Андрей шагал по улице и думал о том, как неожиданно сбылась его мечта.

Сверток приятно оттягивал руку.

Чудесный день!

... Если бы только не точка в классном журнале...

Маленький белый дом под красной черепичной крышей, в котором живет Андрей, стоит в самом конце улицы Тургенева.

Во дворе растут кусты черной смородины и старая-престарая груша, плоды которой вкусом напоминают сырую картошку. Двор чистый, земля на нем плотно утрамбована, похожа на асфальт. Ни перышка на ней, ни сухого листка. Два раза в день мать метет двор полынным веником, а в жару поливает водой, чтобы не было пыли.

В доме четыре комнаты: кухня, гостиная, спальная и еще маленькая, похожая на кладовку, — Андреева. Только и есть в ней кровать, стол да табурет. Больше ничего не вмещается.

На одной стене — карта земных полушарий. На другой — вырезанная из «Огонька» репродукция с картины художника Соколова «На голубой планете».

На столе, придвинутом к окну, стопка учебников и астрономический календарь за 1964 год.

В ящике стола карандаши, картонная коробочка с винтами, шайбами и пружинами, набор отверток и гаечных ключей и толстая тетрадь с надписью на обложке: «Дневник выхода в Б. К.».

На полочке, пристроенной в углу у окна, еще несколько книг, в основном справочники.

Но самое главное находится на чердаке, куда ведет квадратный люк в потолке коридора.

Там, за дощатой дверцей, которая, скрипя, поворачивается на тугих петлях, начинается другой мир, тайну которого Андрей тщательно оберегает от всех — от матери, от отца и даже от ребят, с которыми дружит.

* * *

Это случилось два года назад, когда к ним приехал из Одессы старинный приятель отца Валентин Алексеевич Рябцев.

Рябцев командовал судном, поэтому носил фуражку с золотыми лавровыми веточками на козырьке и золотые шевроны на рукавах кителя.

Он привез с собой запах моря, смешные одесские словечки и десятикратный бинокль, огромный, как башенная артиллерийская установка.

Андрей в первый же день завладел биноклем и не расставался с ним всю неделю, что Валентин Алексеевич пробыл у них в гостях.

Удивительно преображался мир в выпуклых стеклах, вставленных в черные тяжелые трубки.

Вот в конце улицы движется крохотная человеческая фигурка. На таком расстоянии не разобрать — мужчина это или женщина. Но стоит поднести к глазам бинокль, и смутная фигура как бы делает громадный прыжок и оказывается совсем близко — рукой достать. И сразу видно, что это не мужчина и не женщина, а мальчишка. Идет по улице, глазеет по сторонам и свистит. Да, да, свистит. Ясно видно, что губы у него сложены трубочкой. Отведешь бинокль от глаз — и опять вместо мальчишки серая фитюлька на ножках.

Шесть дней Андрей носил бинокль с собой, смотрел на далекие дома, на деревья, на людей, на летающих птиц и на облака.

И только в последний вечер, когда Валентин Алексеевич уже собирался на вокзал, догадался направить бинокль на Луну.

С этого момента его жизнь изменилась круто и навсегда. Да, говоря откровенно, до того вечера он и не жил по-настоящему. Просто плыл в океане к берегу, который находится неизвестно где.

Рябцев уехал в свою Одессу, и вместе с ним уехала возможность еще раз бросить взгляд на голубой блистающий мир, неожиданно мелькнувший в окулярах тяжелого морского бинокля.

Несколько дней Андрей ходил, не замечая под ногами земли. Нужно было что-то делать, куда-то идти, чего-то добиваться. Только он не знал — куда и чего. Будто потерял самую дорогую для себя вещь и не может найти,

Зашел в фотомагазин, где на полке, выстроившись по росту, стояли бинокли. Целое семейство биноклей — от изящного театрального, отделанного белой пластмассой и увеличивающего всего в два раза, до солидного призматического с восьмикратным увеличением и специальными желтыми фильтрами на окулярах, уничтожающими туманную дымку в ненастье.

Но это было не то. Театральный совсем не годился для наблюдений неба, а восьмикратник был так дорог, что о нем не стоило и мечтать.

Кроме того, в книжке по астрономии, взятой в школьной библиотеке, было написано, что любительский инструмент должен иметь увеличение не менее двадцати крат и что лучше всего для наблюдений неба подходит зрительная труба.

Труба тоже продавалась в магазине вместе с трехногим складным штативом, но на ярлычке крупными цифрами была напечатана такая цена, которая могла испугать даже настоящих астрономов.

Вот тогда-то Андрея и занесло в городскую библиотеку, в которую раньше он почти не ходил.

Именно Александра Ивановна, старенькая разговорчивая библиотекарша, отыскала где-то под барьером тоненькую, всего в шестнадцать страничек брошюрку, дороже которой не было ничего на свете.

Два дня Андрей внимательно читал и перечитывал каждую страничку, выписывая кое-какие цифры в тетрадь, а на третий день твердо знал, что надо делать.

Были мобилизованы все наличные деньги — два рубля тринадцать копеек.

В школьном химическом кабинете у лаборанта Василия Дмитриевича, под клятву, что ничего страшного не случится, было выпрошено двадцать пять граммов азотной кислоты.

На улице Мира у асфальтировщиков добыт кусок черного с маслянистым блеском гудрона.

В музыкальном магазине куплено три коробки чистейшей скрипичной канифоли.

Остальное, в том числе кусок замечательного зеркального стекла от старинного расколотого трюмо, нашлось дома; в сарае, куда складывали отжившие свое время вещи.

Мать никогда ничего не выбрасывала. Даже обрезки веревок и старые башмаки аккуратно заворачивала в бумагу и уносила в сарай.

— Своим трудом нажито, на свои копейки куплено, — говорила она. Когда-нибудь пригодится.

Все материалы Андрей перетащил на чердак. Теперь, прибежав из школы и наскоро перекусив, он залезал на шкаф, осторожно поднимал крышку люка и так же осторожно опускал ее за собой.

Работал до половины пятого. Затем уничтожал все мало-мальски заметные следы, спускался в свою комнату и засаживался за уроки.

Пришедшая с работы мать ничего подозрительного не замечала.

Через сорок четыре дня, потных, жарких, наполненных скрипом наждачного порошка, визгом ножовки, запахами азотной кислоты, гудрона и канифоли, чердак дома номер шестнадцать по улице Тургенева перестал существовать. Внешне это ничем не выразилось, кроме нескольких чуть приподнятых черепиц на крыше, но если бы кто-нибудь из домашних додумался заглянуть в люк, то...

Впрочем, на чердак никто никогда не заглядывал. Считалось, что там ничего не может быть, кроме пыли, паутины и ломаной мебели.

Не успел Андрей обмерить механизм, как в передней стукнула дверь и появилась мать.

— Ты уже дома? — сказала она. — Сейчас будем обедать. Я купила замечательные сосиски. Отца нечего ждать. У него сегодня процесс.

«Одно и то же каждый день, — с тоской подумал Андрей. — Только еда на уме...»

Он сунул механизм под стол и прикрыл его газетой.

Все люди у матери разделялись на умеющих жить и не умеющих жить.

Мать, конечно, умела жить.

Работала она техноруком в ателье мод.

Чем занимается технорук в ателье, где всего-навсего двенадцать человек, Андрей никак не мог уразуметь. Но мать говорила, что работы хватает, платят хорошо и ответственности почти никакой.

Большую часть времени она тратила на магазины.

Это была ее страсть — «доставать хорошие вещи».

Недели не проходило, чтобы она не достала какой-нибудь кофточки, нейлоновой заграничной рубашки или необыкновенного комбине из особой, полупрозрачной ткани.

— Нужно жить, как люди, — повторяла она.

Например, Марь Иванна купила рижский сервант. Ай-яй-яй. а как же мы без серванта? Вечером отец призывается на семейный совет. И через неделю покупается сервант производства ГДР.

Нельзя не купить. Упаси бог! И как только раньше жили без этого серванта? Просто страшно сказать: как папуасы.

А теперь все хорошо. Все, как у людей. И расставлены за зеркальным толстым стеклом рюмки и стопки, и стаканчики цветного стекла, и графинчики, и фужеры, и зайчики, жрущие фарфоровые морковки. И мать гордо посматривает по сторонам: «А что? Живем не хуже других!»

Через несколько дней у нее появляются новые заботы.

Пообедав, Андрей уходит в свою комнату и плотно прикрывает дверь.

Механизм отлично подходит для того, что он наметил. Даже размеры как на заказ.

Теперь не нужно будет каждые четыре минуты браться за визир и корректировать положение светозащитной шахты.

Можно целиком отдаваться Пространству и уходить на сотни парсек[1] от Земли в Дальний Космос.

Если бы только мать знала, где он бывает каждую ночь!

Оказывается, не так уж трудно путешествовать в Пространстве со сверхсветовой скоростью.

Нужно только хорошенько попотеть с ножовкой, напильником, гудроном и канифолью.

Поработать головой и руками сорок четыре дня.

К половине одиннадцатого чертеж установки механизма в опорную штангу закончен. Андрей отложил линейку и карандаш и прислушался.

За окном ровно шелестел дождь.

Недаром на закате солнце стало багровым и село в плотные облака.

Чудесно! Сегодня ночью он вмонтирует механизм, а завтра...

И чего это мать так долго не ложится? Обычно в десять она в постели, а сегодня ходит и ходит по комнатам, гремит посудой на кухне, что-то передвигает...

Впрочем, времени впереди много.

Андрей открыл портфель и положил на стол «Путь марсиан».

Прежде всего оглавление. Ого! Названия-то какие!

«Место, где много воды»,

«Робот ЭЛ-76 попадает не туда».