О жестокости русской истории и народном долготерпении

После революции 1905 года режим, действительно, был ужесточен. Кое-кого отправляли даже на каторгу. Но что значит каторга начала XX века, где побывали большевики? Вот знаменитая Нерчинская каторга — мы-то все думаем, что это какие-то средневековые зверства… По воспоминаниям революционеров, на Нерчинской каторге разрешалось свободно ходить из камеры в камеру, периодически совершать прогулки в лес. Если к ним приезжали жены, то встречаться и жить с ними по несколько дней в соседней деревне. Это — каторга.

Это — зверства кровавого царизма.

Политика двойного стандарта Запада

За воровства (казнить) смертию, кто б каков ни был, без указа царского не велено и учинити нихто не смеет.

Григорий Котошихин, О России в царствование Алексея Михайловича

Все знают, какие реки крови были пролиты в Европе в Средние века. Никакой тайны. Цифры и факты, которые я приводил, широко известны.

Несмотря на европейскую политику обезличивания и оправдания жестокости в собственных государствах, ответственность за кровавые злодеяния все-таки легла на конкретных королей и королев Европы.

Теперь спросим, кого из вышеперечисленных европейских монархов именуют «грозным», «кровавым», «ужасным» и т. п.? Никого.

Ни одного европейского короля или королеву не называют, например, Елизавета Кровавая, или Генрих VIII Душегубец, или Екатерина Отравительница, или Маниак-Кромвель.

Мелькнула было Мария Кровавая (1516–1558 гг.)… Английская королева с 1553 года, дочь Генриха VIII Тюдора и Екатерины Арагонской.

А. Мор «Мария Тюдор». 1554 г.

Она же «Bloody Mary» — «кровавая Мэри»

Но вот парадокс. Именно эта королева уничтожила неслыханно малое (по европейским меркам) число людей… Рьяная католичка, она «одобрила» сожжение заживо за годы царствования по разным данным от 300 до 800 протестантов. Смешно! Тоже мне, «кровавая» называется! Похоже, этим словом заклеймили ее из чисто политических соображений. Мария пыталась вернуть в Англию католицизм. Протестанты не простили ей этого, да еще и придумали в ее честь коктейль: «Кровавая Мэри».

Такое ощущение, что монархи существовали сами по себе, а все мерзости, сотворенные под их чутким руководством, — сами по себе. Пример: все знают, что такое Варфоломеевская ночь, но никто не считает Карла IX каким-то из ряда вон извергом. Ну, время было такое, что поделаешь… А литераторы так и вовсе сочувствуют: слабый был король, болезненный, все под опекой матери Екатерины Медичи жил-страдал, да и вообще жалел гугенотов по-человечески.

Французский король очень гордился тем, что умеет метко стрелять, и отдав приказ на истребление гугенотов в Париже, решил тут же попрактиковаться. Он стоял у открытого окна Лувра и с присущей ему меткостью, впав в необычайное радостное возбуждение, палил из мушкетов по мечущимся по площади, ищущим спасения собственным подданным. Рядом несколько слуг без остановки перезаряжали ему мушкеты, поэтому я думаю, что не две и не три души упокоил в эту ночь лично король Франции.

В великолепном французском фильме «Королева Марго»[18] король вообще чуть не плачет; когда отдает приказ об убийстве своего верного военачальника — гугенота адмирала Колиньи.

Здесь важный момент идеологии всех западных государств — в литературе для массового читателя описывать только позитивные стороны истории и отражать достижения своей страны и народа. О кровавости упоминать «пунктиром»… Как в английских учебниках истории, где о Генрихе VIII — меценате и интеллектуале — страниц по 5–6. А о казнях — 3–4 фразы.

В специальной литературе, конечно, найдешь любые сведения. Но теневую, безобразную сторону правления своих государей европейцы не пропагандируют, не смакуют, даже не обсуждают широко.

И вообще они не обсуждают несовершенства своего общества. Спокойно к этому относятся. Это у нас «После бала» Льва Толстого или «Очерки бурсы» Помяловского становились культовыми произведениями в «прогрессивной» интеллигентской среде. На Западе же книгу Гринвуда «Маленький оборвыш» подвергли забвению. А страшные воспоминания о детстве, проведенном в приюте, никогда культовой книгой не становились.

В России такой установки нет. Мы и сами легко говорим о себе плохо и иноземцам не мешаем. Нас поносят, а мы поддакиваем. Это притом что русская история не более, а существенно менее кровава, чем история стран Европы! «Время такое»? Да. В Средние века и даже в XIX веке нигде на глобусе человеческая жизнь особенно не ценилась. Но факты — упрямая вещь. В России во все эпохи жизнь человека ценилась больше, чем в Европе. При всей лютости нравов эпохи, жить и выживать у нас было существенно легче.

Но почему же именно нас объявляют кровожадными, а наши монархи стали символами жестокости и готовности к кровопролитию?

Да очень просто!

Мы уже упоминали о том, что Россия относительно Западного конгломерата всегда оставалась опасностью и соперником. И любой случай или событие в России, если позволяло унизить соперника, с энтузиазмом раздувались и демонизировались.

Даже почетное имя, которое Иван получил после покорения Казани и Астрахани — Грозный, стало почему-то странно переводиться и интерпретироваться как «Ужасный» (классический английский перевод «Ivan The Terrible»).

Малоизвестный штрих: изначально «Грозным» современники звали его Деда, великого объединителя Руси Ивана III, и уж совсем, конечно, не в смысле «жестокий», а в другом — «суровый», «требовательный» к себе и своему окружению.

Миф о российской жестокости, раздуваемый западными соседями, находил благодатную почву и на родной земле. Долголетняя внешняя политика уступничества и соглашательства с Западом укрепила этот миф. На века имя Ивана Грозного стало символом жестокости и в родной стране, и за рубежом. Имя Николая I «Палкина» и «жандарма Европы» — синоним тупости, реакционности, солдафонства и нетерпимости к инакомыслию.

Глава 4

О бунтах мягких, добрых и бескровных

Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный…

А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»

Обратим внимание на вынесенные в эпиграф бессмертные строки Александра Сергеевича. За Последние двадцать лет их цитировали столько, что они уже стали народной поговоркой. И почему-то никому из тех, кто глубокомысленно повторяет эти строки, не приходит в голову вопрос: если русский бунт — бессмысленный и беспощадный, то бунт нерусский что — осмысленный и гуманный?

Вы вообще представляете себе хорошо продуманный и бескровный бунт?

Бунт, участники которого ласково улыбаются друг другу?

А.С. Пушкин сурово относится к бунту. Не нравится он ему. Отметим и это как особенность его собственного мировосприятия. И как часть мировоззрения россиян — мы ведь так нервно и с готовностью выслушали Пушкина и согласились: «Не приведи Бог…».

Не принимает наша душа бунта. Отметим это.

А чтобы сравнить «наши» бунты и бунты европейцев, посмотрим: а как в те же времена бунтовали в Европе?

Истоки

Стоит бросить взгляд, и выясняется: в Европе и правда бунтовали совсем не так, как у нас. Уже восстания рабов в Римской империи — нечто не очень понятное для России и куда более жестокое.

Широко известно восстание Спартака 73 (или 74)-71 годов до н. э. До 60 тысяч рабов участвовало в восстании, 40 тысяч из них погибли в сражениях и были истреблены победителями, 6 тысяч (!) рабов были распяты вдоль Аппиевой дороги и висели, пока их истлевшие и разложившиеся тела не попадали с крестов по частям.

В России известны восстания, сравнимые по масштабу с восстанием Спартака. До 40 тысяч человек вел за собой Степан Разин. До 60 тысяч было в армии Пугачева. Но большая часть из них дожила до конца восстания. Никогда ни Суворову, ни графу Панину не пришло бы в голову поставить вдоль Московской или Смоленской дороги 6 тысяч виселиц.

Собирая материал для своей «Истории пугачевского бунта», А.С. Пушкин и через 50 лет после казни Пугачева встречался со стариками, которые открыто рассказывали о своем участии в восстании. Римский историк не имел бы такой возможности.

III и IV века — это сплошное полыхание народных восстаний в Риме, в Сицилии, на Востоке. Общее число погибших историки называют разное. От «десятков тысяч» до «около миллиона».

Ив Византийской империи плебс восставал не раз и не два. Наверное, это были восстания осмысленные и гуманные… Во время одного из них — «мятежа Ника» (побеждай!) в 532 году только в Константинополе погибло, по разным данным, от 30 до 300 тысяч человек. Из них несколько десятков тысяч император Юстиниан заманил на стадион, и попавших в ловушку людей перерезали поголовно, как баранов.[19]

Тайяж

Римскую империю отравляло разделение на рабов и свободных. Европейский феодализм возникал из акта завоевания. Еще в XIX веке во Франции ученые всерьез спорили о «принципе германизма». Дворяне были для них германцами, которые завоевали романизированных галлов. Это после того, как уже несколько веков существовал единый французский народ!

А в VII–X, даже в XV веках основная масса населения, крестьяне, так вообще не воспринимались дворянами как дорогие сородичи. Знаменитый трубадур Бертран де Борн пел:

Любо видеть мне народ Голодающим, раздетым, Страждущим, не обогретым.

В документах английской юриспруденции, когда создавался суд присяжных, есть и такая формула: «Судим тебя, как равные равного, советуясь между собой, как равные с равными».

Сказано замечательно. Только вот неплохо бы уточнить: формула появилась потому, что английские дворяне, даже избранные в мировые судьи, не хотели разбирать дел «простолюдинов». Брезговали сволочными делами мужичья. И пришлось избирать других мировых судей, из крестьян. Чтобы судили подобных себе «как равные равного».

Права феодального сеньора официально назывались «тайяж». «Слово не переводится на русский язык. Корень его образует множество слов, обозначающих понятия: строгать, пускать сок, обтачивать, надрезать. Гранить. Тесать камень… Понятно — тайяж человека возможен, когда он, человек, низведен до положения вещи».[20]

Дворяне обращались с народом как завоеватели в захваченном городе. Замордованные до потери чувства самосохранения мужики восставали, испытывая к ним буквально животную ненависть.

Жакерия

Жакериями назывались вообще всякие восстания крестьян, постоянно вспыхивавшие во время Столетней войны 1337–1453 годов. От пренебрежительной клички крестьянина Жака.

Среди этих восстаний выделяется Большая жакерия 1358 года.

После битвы при Пуатье французское войско позорно сдалось в плен англичанам. Англичане потребовали выкупа за многочисленных пленных. Дворяне — родственники пленных стали требовать все больше и больше платежей от в конец разоренных мужиков.

Французские дворяне пытались стрясти что-нибудь по возможности и с горожан… Дофин, то есть наследник престола, Карл, сын взятого в плен короля, потребовал от парижан денег на выкуп. Горожане во главе с Этьеном Марселем, главой городского самоуправления и богатым сукноделом восстали. Они выгнали наследника короля из Парижа, и двор обосновался по необходимости на севере Франции.

Говоря откровенно, войско «своего» дофина Карла вело себя ничем не лучше вражеского, английского. Даже хуже — дофин пытался выжать еще больше денег, чем англичане, — чтобы выкупить пленного отца.

Однажды крестьяне, наконец, не выдержали: остановили и разбили очередной королевский отряд, посланный грабить деревню. С невероятной скоростью вспыхнули восстания в Иль-де-Франсе, Пикардии, Нормандии, Фландрии. Стихийные восстания. Никто не возглавлял повстанцев. Крестьянский вождь Гильом Каль командовал только несколькими отрядами.

В конце концов, феодальное войско двинулось на Париж.

В решающий момент горожане отошли за городские стены, а городская верхушка стала юлить перед дворянами, уверяя в своей невиновности, пока, наконец, не нашелся предатель, убивший вожака горожан Этьена Марселя. Париж открыл королю городские ворота.

Обращаю внимание — расправа над горожанами состоялась по тем нравам очень умеренная. Так часто поступали с повстанцами этого рода ДО Большой жакерии, также будут поступать с ними и ПОСЛЕ: феодалы все же считали горожан если не равными себе, то людьми, достойными применения к ним хоть каких-то законов. С горожанами договаривались, горожан привлекали на свою сторону, горожан, по крайней мере, не резали, как баранов.

На крестьян же правила рыцарской войны не распространялись, по отношению к ним не действовали вообще никакие правила и ограничения.

Чудовищный разрыв в образе жизни, во внешности, в уровне доходов, образования, культуры между дворянством и простонародьем был продиктован отчасти и тем, что крестьяне и торговцы являлись, как правило, галлами, представителями покоренной нации, в то время как дворяне большей частью представляли франков. То есть германцев.

Отношения между хозяевами и арендаторами, собственниками и рабами, власть имущими и просто неимущими — это еще и отношения завоевателей и покоренных. Именно здесь кроются психологические корни феерической надменности французских дворян. Их неспособности принимать крестьян не то чтобы за равных (об этом не смели помыслить даже великие французские гуманисты XVIII века — Вольтер, Руссо, Дидро), — но и просто-таки за людей.

Даже если посмотреть поэзию трубадуров, поэтов того времени, которые в основном были людьми благородного происхождений, диву даешься, откуда у этих творческих людей такое невероятное классовое презрение, непонимание простонародья. Средневековые поэты относятся к крестьянам хуже, чем к животным.

Ответом на такое отношение была чудовищная, невероятная жестокость крестьян в ходе крестьянских войн по отношению к дворянству. Та жестокость, которой никогда не было не то чтобы на Руси, но даже в Германии.

Любопытно, что, даже проявляя чудовищное зверство — совершенно оправданное, надо сказать, — французские крестьяне традиционно уважительно относились к королю. Крестьянские отряды беспощадно расправлялись с дворянами, жгли замки и поголовно истребляли их обитателей без какого-либо снисхождения к полу и к возрасту, обрекая их на самую мучительную смерть, но на крестьянских знаменах при этом были нашиты королевские гербы.

Наконец настал момент решающей битвы крестьян с феодальной армией. Войско Гильома Каля оставалось неорганизованной, плохо вооруженной толпой. Неожиданно, когда армии уже построили, лидер феодалов Карл Злой объявил перемирие: якобы он получил новые сведения о причинах восстания. Он хочет поговорить с крестьянским вождем, и может быть, заключить с ним договор…

То ли Гильом Каль оказался невероятно наивным человеком, то ли очень уж его очаровала перспектива, что с ним будут разговаривать, вести переговоры на равных — прямо как с дворянином (!) — во всяком случае, он явился в лагерь дворян, и почти сразу же его схватили, а немногочисленную свиту перебили. По легенде, вожака крестьян посадили на раскаленный докрасна железный трон, а на голову надели также раскаленную докрасна железную корону. Вот так изобретательно.

По обезглавленному крестьянскому войску, не ждущему атаки, ударила, без предупреждения, нарушив перемирие, дворянская конница. Началась жуткая резня, за считанные часы погибло несколько тысяч человек. Потери рыцарей — не более 20 человек.

Несколько месяцев шла ужасающая бойня. По данным французских историков, Большая жакерия унесла жизни 10 тысяч дворян. Тоже немало. Взаимная ненависть всколыхнула самые жестокие животные инстинкты доведенных до отчаяния людей. Крестьяне убивали дворян с отвратительной жестокостью. Дворянская Франция откликнулась на эти события истреблением до 100 (!) тысяч крестьян, и это при численности населения всей территории нынешней Франции в XIV веке в 10–12 миллионов.

Впрочем, жакерия имела положительное последствие — после нее дворяне с перепугу отменили крепостное право. Но восстания были и потом!

Некоторые из них перерастали в самые настоящие крестьянские войны.

Народные ереси

В XVI веке по Голландии прошло ботало, что папа римский — антихрист. Голландцы стали шипеть на папу и раскурочивать монастыри. Многие тогда попали в непонятное, а иных вообще пустили в расход.

Начало «Истории Нидерландов» в переводе Льва Гумилева на блатную «феню»

В Европе не было, как на Руси, феномена самозванства. Движущей силой восстания становились не «настоящие короли», а народные ереси, когда восставшие брались довольно своеобразно трактовать Священное Писание. «Когда Адам пахал, а Ева пряла — кто был дворянином?» — спрашивали они. Раз некому быть дворянином, так и дворянства не надо. Надо вернуться к временам Адама и Евы, жить просто и нравственно. Сожжем замки, убьем дворян, поделим их землю, ведь имущество придумал сатана. Зачем Богу имущество? Оно ему совершенно не нужно и так все кругом Богово. Надо все поделить, отменив собственность и деньги, чтобы Богова земля обрабатывалась правильными людьми, правильно почитающими Бога.

Примерно под такими лозунгами выступали, например, повстанцы из отряда Дольчино (Италия, 1304-07 гг.). В России это имя известно благодаря книге Умберто Эко «Имя розы». Воины одного только Дольчино истребили до 10 тысяч человек, уничтожая дворян, богатых мещан, да и просто горожан.

Приведу еще пару типичных примеров. Восстание Уота Тайлера в Англии в 1381 году, охватившее большую часть Англии. Восставшие ворвались в Лондон (!), вели битвы с правительственными войсками. Историки называют до 10 тысяч жертв.

Крестьянская война в Германии 1524-26 годов. Единого командования не было, в разных областях действовали свои командиры. Частью крестьян-повстанцев командовал некий барон Гец фон Берлихинген. Убедившись, что феодальная конница берет верх, он быстро перебежал обратно на сторону собратьев по классу. Крестьян перебили почти поголовно.

Существует любопытная легенда, что правая рука Геца фон Берлихингена была сделана из железа. То ли кузнец ее отковал, то ли сам дьявол подарил. А живая левая рука требовала пищи — человеческого мяса. Как «ела» рука, легенда не уточняет. Она только говорит, что без человечины и человеческой крови рука хирела и начинала двигаться медленнее. Если верить легенде, вплоть до XVIII века у потомков Геца эта рука жила в клетке. Кормили ее… привычной пищей.

В Тюрингии отряды Томаса Мюнцера превратились в настоящие армии, выступавшие под знаменами, на которых был изображен башмак, ведь сапоги носили феодалы и богатые горожане, а крестьяне — деревянные башмаки. Армия под знаменем с башмаком сжигала замки, вешала рыцарей, грабила горожан.

Германия — не Франция. Дворяне не воспринимались крестьянами как завоеватели, крестьяне не были для дворян рабами-животными. Но и здесь жертвы с обеих сторон были чудовищны.

Антисистемы

Многие народные движения на Западе организовывались поклонниками дьявола и сектами, ненавидевшими материальный мир. Лев Гумилев удачно назвал такие учения «антисистемами», то есть врагами реально существующего мироздания.

Катары, патарены, вальденсы и альбигойцы в X–XIV веках считали, что Бог и дьявол играют в этом мире одинаковую роль. При этом Бог властвует в мире чистых идей, вне материи, а материальный мир создан сатаной. Дьявол — князь мира сего. Человек должен как можно быстрее избавиться от плоти и от всего, что привязывает его к земному.