Остров

– Каждый муж – несчастный малый. Идея этого ужина – насмешка над ним. Эллен его презирает.

Пока мы беседовали, ее лицо смягчилось. Потом она показала на Романа:

– Вон тот павиан – мой. Не поверишь, но я была влюблена в него. Я ревновала, когда он изменял мне с какой-нибудь девкой… Вскрывала его письма, подслушивала телефонные разговоры. Пока однажды не сказала себе: «Долорес, ты совершенная дура. Тебе скоро стукнет сорок, а ведешь ты себя как девочка». В один день я разлюбила его. Теперь его очередь страдать…

Рафаэль рассказывал новый антиправительственный анекдот, и почти все придвинулись к нему. Любовники Эллен метали бисер перед ее мужем. Словно догадавшись, что речь идет о нем, Роман подошел к нам и сел рядом.

– Обворожительная Клаудия, – сказал он, целуя мне руку.

Он был похож на озорного, избалованного мальчика и улыбался, уверенный в собственной неотразимости, жеманно, как мужчина, привыкший к успеху у уличных женщин.

– Я не знаю, что тебе рассказывала про меня Долорес, но ты все равно ее не слушай. Я трудолюбивый, опытный врач и почтенный глава семьи…

– Кажется, мы с Клаудией беседовали вдвоем, – заметила Долорес. – Ты не мог бы хоть ненадолго оставить меня в покое?

Роман посмотрел на нее без злобы, но с выражением, которого я тогда не поняла, и пожал плечами.

– Я подошел не к тебе, – возразил он.

Он снова церемонно поцеловал мне руку и поднялся.

– Что ж, до следующего раза…

Долорес была удовлетворена.

– Не хочет понять, что надоел мне. Между нами все кончено, а он вдруг принимается ворошить пепел.

Муж Эллен наполнил бокал Долорес.

– Как вспомню, какой я была дурой… Представь себе, я устраивала ему сцены на людях. Это был лучший способ заставить его важничать еще больше… А с тех пор как я перестала обращать на него внимание, он начал преследовать меня. Если бы он только знал, как он мне опостылел!

Нашей беседе снова помешали: женщина в костюме от Шанель, которая рассказывала про солдата, поцеловала Долорес и пригласила нас назавтра в свой бассейн.

– Мы с Клаудией предпочитаем море. Отчего бы и тебе не пойти с нами?

– Куда?

– На пляж. А пообедаем в закусочной.

Впервые за долгое время кто-то решал за меня, и я прониклась безграничной благодарностью к Долорес. Сначала в Торремолиносе я чувствовала себя, как ребенок в незнакомой обстановке, и по прошествии нескольких часов подумала, что, очевидно, придется запастись решимостью и избавиться от назойливых знакомых, если я хочу быть свободной, однако я забыла, что это не Париж, а Малага, где все совершенно бескорыстно готовы к твоим услугам.

– Мы почти соседи, – сказала мне женщина. – Если хочешь, я заеду за тобой в одиннадцать.

Когда она нас оставила, я спросила у Долорес, кто это, и узнала, что женщину зовут Магдой. Муж ее разбогател в Бразилии, и они круглый год живут в Торремолиносе на его доходы.

– Он мнит себя художником. Если попадешь к ним в дом, не вздумай критиковать картины, а то можешь влипнуть… Как-то я сказала, что они ужасны, а выяснилось, что это его работы.

Рыжеволосый парень взял гитару и пропел грустную песню на английском языке. Под светильниками шептались и целовались пары. Валтасар по линиям руки гадал иностранке. Муж Эллен со своей невозмутимой улыбкой продолжал откупоривать бутылки.

– Ну как? – спросил Рафаэль. – Тебе хорошо?

Я успокоила его жестом и, чтобы не разговаривать, взяла предложенную рюмку. Рядом курила погруженная в себя Долорес. Я поискала глазами Лауру и Романа, но они, видимо, уже скрылись.

За столом лысый объяснял иностранцам, что испанцы темпераментные, подверженные бурным взрывам бешенства люди. «Вы народ практичный, разумный. Не то что мы. Сегодня мы сжигаем храмы, а завтра поклоняемся им. Мы не способны работать, если нас не погоняют палкой. Это верно, что каждый народ имеет то правительство, какого он заслуживает…» Белокурая американка возразила ему, сказав, что она всегда была и будет против всякой диктатуры, в какие одежды она ни рядилась бы. «Я лишь хочу, чтобы душа вашего народа оставалась неизменной. Народ Соединенных Штатов потерял свою душу. Мы только и отдыхаем, приезжая в Испанию…» Она уже обращалась ко мне, и я сухо заметила ей, что испанцы дорого платят за этот отдых. Я устала вечно слушать одну и ту же песню, одни и те же глупости и поэтому встала из-за стола. Долорес последовала за мной.

– Они несносны… Умирают от скуки в своей стране и налетают на нашу, как саранча… Давай прокатимся?

Взяв меня под руку, она пошла к своей машине. Луна брела над морем меж кудрявых облаков, и был слышен лишь шум волн, бьющих о берег.

– Оставаться здесь – значит попусту терять время. Когда собирается больше трех человек, беседа теряет интерес.

Долорес опустила верх машины и повязала голову шелковым платком. В темноте ее глаза блестели, как у кошки.

– В Кариуэле есть бар, который открыт всю ночь. В это время там много народу. Можем съездить и мы, как ты считаешь?

Я согласилась; фары машины проложили световой тоннель в ночной темноте. Было так хорошо мчаться, чувствуя на лице соленый ветер, зная, что это только первый день каникул. Все спало в этот час: плантации тростника, каменные стены, банановые рощи. Дорога шла в гору, и время от времени перед нами открывался вид на море. В течение нескольких секунд хандра улетучилась.

Поначалу я решила, что Долорес хочет чем-то поделиться со мной, но скоро поняла, что она бежала из Баондильо по тем же причинам, что и я. Улица Сан-Мигель была почти пустой. На площади Долорес затормозила у «Центрального» и зашла туда. Она тотчас вернулась, объяснив, что назначила здесь свидание с одним другом; объехав цветники, мы остановились у «Эльдорадо».

– Может быть, он здесь. Я сказала ему, что освобожусь к часу. Бедняге надоело ждать.

Обстановка заведения напоминала восточный дворец. На террасе пары с воодушевлением танцевали «ча-ча-ча». Мы выпили в баре виски, Долорес здоровалась со знакомыми. Молодой человек с ресницами, как веера, расцеловал ее в обе щеки. Несколько минут мы разглядывали посетителей, но друга Долорес среди них не оказалось.

Шоссе тянулось, блестя, словно рыбья чешуя. Долорес прекрасно вела машину, разутой ногой регулируя газ, и, когда показалась Кариуэла, свернула в первый же проулок. Потянулась грунтовая, вся в буграх и колдобинах дорога, которая вела прямо к берегу, и теперь мы продвигались, подпрыгивая и раскачиваясь из стороны в сторону. Хотя предместье было заселено простым людом, разгул туризма и здесь давал себя знать: светящаяся надпись оповещала об «экзистенциалистском гроте», а справа несколько строящихся отелей поднимали вверх свои гигантские, белевшие во тьме скелеты. Дома рыбаков мирно спали. Долорес пересекла улицу и поставила машину у кромки прибоя.

– Пошли. Это рядом.

Подул свежий ветерок. Двое жандармов патрулировали с карабинами за плечом. Луна только что скрылась за парусами целой флотилии облаков, и мы пробирались к бару ощупью. Это была рыбачья лачуга с тростниковым потолком, слабо освещенная единственной лампочкой. Когда мы вошли, пьющие у стойки внимательно оглядели нас. Долорес была в брюках и плотно облегающей блузе, на голове у нее по-прежнему красовался платок; на мне был костюм из темного шелка, и я почувствовала себя туристкой, разгуливающей по веселому кварталу. Хозяин принес нам бутылку мансанильи. «Вон ту старуху, что в углу, зовут Бетти, – прошептала Долорес – Ей семьдесят два года, у нее целая орава внучат, а она все еще ходит сюда».

Мансанилья была сухой, и я выпила ее залпом. Толстый американец дрых после попойки на пляже. Его жена тщетно пыталась разбудить его и наконец, безнадежно махнув рукой, заказала новую порцию коньяку. Бетти кокетничала со своим очередным дружком, и Долорес сказала, понизив голос: «Люблю наблюдать разлагающихся буржуа».

Я спросила, часто ли она бывает здесь, и, помедлив, она ответила: «Приличные бары мне наскучили. Богачи хотят изведать все, но с условием, чтобы их никто не видел за этим занятием. А здесь люди теряют совесть…»

Подошел цыган предложить контрабандные часы, и мы дали ему на рюмку, чтобы отвязаться от него. Долорес закурила сигарету и пыхнула дымом:

– Ты не в ладах со своим мужем, да?

– Да.

– Я это поняла… Мы с тобой не рождены для замужества.

Смеясь, я спросила, для чего же мы рождены.

– Не знаю. Иногда я часами думаю об этом и не нахожу ответа. И все же мы стоим больше мужчин.

Я сказала, что в любых ситуациях мы оказываемся сильнее и, обнаружив это, не можем им простить.

– У женщин слабая память, и уж если они забывают, то основательно.

Долорес сказала, что любопытно было бы послушать разговор между нашими мужьями:

– Интересно, что говорят о нас Рафаэль и Роман, как ты думаешь?

– О, – заметила я, – они не так откровенны.

Остаток ночи мы почти не говорили. Мансанилья понемногу оказывала свое действие, и сон совсем пропал. К нашему столу подошла Бетти и, давясь от смеха, рассказала о своей беседе с лейтенантом жандармерии, который явился к ней от имени местных жителей с просьбой оставить в покое рыбаков.

– Я сказала, что только в одном Торремолиносе потратила больше денег, чем правительство моей страны во всей Испании, и он заткнулся… Бедняга не знал куда деваться!

По пляжу шли женщины с корзинами и ведрами. Приближалось время возвращения рыбачьих лодок, и надо было нести рыбу в ледники. Был тот странный предрассветный час, когда бодрствуют только те, кто встал спозаранку, и те, кто провел ночь без сна. Ночь еще не кончилась, а солнце уже окрашивало горизонт.

Долорес казалась утомленной, и мы вернулись к машине. Я думала, что мы забрались куда-то далеко, и была поражена, почти тотчас же очутившись у своей ограды. Рафаэль еще не вернулся. Гараж был пуст, и в саду щебетали первые птицы. Долорес слегка коснулась губами моих губ и, когда машина тронулась с места, пожелала мне доброй ночи.

* * *

Утром, когда я еще спала, в комнату вошла Эрминия.

– Какая-то сеньора хочет поговорить с вами.

Я подумала сначала, что это Магда или Долорес, но было еще слишком рано, чтобы идти на пляж. Часы показывали только половину десятого. «Кто бы это мог быть?» – спрашивала я себя, натягивая халат. Голова была тяжелая, но принятые перед сном содовые таблетки сделали свое дело, и в общем я чувствовала себя сносно.

Внизу, в вестибюле, я увидела средних лет некрасивую даму в темно-синем костюме мужского покроя. Ее голос дрожал от гнева, когда она объявила, что является членом общества охраны животных и что дети стреляли в ее голубей. Она грозила подать жалобу. Мне не понравилась ее кислая физиономия, и я с улыбкой сообщила ей, что мои племянники действовали в целях защиты, ибо ее голуби клевали наши цветы, а я состою членом общества охраны растений. Эрминия присутствовала при нашей беседе с выражением тупого удивления на лице, и я попросила ее проводить даму до калитки.

Вернувшись в комнату, я попыталась заснуть, но это оказалось невозможным. Вторжение соседки вывело меня из равновесия, и я почувствовала прилив нервной энергии. Чтобы успокоиться, я приняла теплую ванну и попросила Эрминию принести кофе.

Было великолепное безоблачное утро, и сверкающее солнце уже взобралось на вершины деревьев. Вилла стояла всего в ста метрах от моря. Шесть дождливых парижских зим совершенно изменили мое отношение к климату, и теперь мне, как иностранке, хотелось лишь жариться на солнце да подолгу валяться на пляже наедине с песком и морем. Принимая ванну, я подумала, что в Париже мои силы таяли, как сахар. Приезд в Малагу означал возвращение к молодости. Здесь можно было пить, сумасбродствовать и ложиться за полночь без особого вреда для организма. Этой ночью я спала едва пять часов и тем не менее почти не чувствовала усталости. Следующую ночь я могла провести точно так же.

Тщательно завернувшись в мохнатый халат, я вымыла лицо и, надев купальник, спустилась в сад. Опасаясь последствий визита покровительницы животных, дети где-то спрятались. Я позвала их, но они сделали вид, что не слышат. Рафаэль не ночевал дома. Гараж был пуст, и я уже собралась взять шланг, чтобы полить газон, когда калитка отворилась и вошла Магда.

На ней была голубая пляжная кофта, весьма фамильярно она расцеловала меня.

– Хороша же ты! Тебя все искали… Куда вы девались?

Я сказала, что у меня закружилась голова, и Долорес предложила мне проехаться.

– А Лаура? Она ездила с вами?

– Нет.

– Ты бы хоть меня предупредила, девочка. Я решила, что вы все трое ушли с Романом…

Ее любопытство, видимо, еще не было удовлетворено и, выждав некоторое время, она спросила, не были ли мы в Малаге.

– Долорес водила меня в один из баров Кариуэлы, который открыт всю ночь… Мы пробыли там до пяти.

Магда изобразила капризную детскую гримаску.

– Однако это очень мило с вашей стороны! Я уже давно до смерти хочу туда сходить, а Мигель меня не пускает. Он говорит, что мне там нечего делать. Ну что, это действительно так ужасно, как рассказывают?

Я ответила, что бар мало чем отличается от остальных, хотя имеет нечто свое: там много рыбаков и иностранцев, и все очень дешево.

– Вы должны как-нибудь взять меня с собой, – вздохнула она. – Мигель всегда говорит, что я слишком любопытна, и это правда. Если уж мне чего-нибудь захотелось, я способна на любую глупость… Словно восьмилетняя девочка.

Я обещала ей, и, захлопав в ладошки как ребенок, она сказала, что ловит меня на слове.

– Я скажу Мигелю, что поеду с вами в Малагу, и только потом все расскажу… Бедняжка такой добряк… Он будет очень смеяться, когда узнает.

Я сказала Эрминии, чтобы меня не ждали к обеду, и мы пошли вниз по улице. Соседние кварталы были заражены строительной лихорадкой. Рабочие ходили по лесам, распевая во все горло. Пляж Кариуэлы был так же прелестен, как и накануне. Побеленные известью домишки рыбаков выстроились в ряд; на берегу виднелись вытащенные из воды баркасы, и мальчишки бегали среди парусиновых навесов или плескались у берега.

Магда была в довольно откровенном купальнике, подчеркивавшем бедра, и показалась мне молодой и хорошо сложенной. Я помогла ей расстелить полотенце, потом вынула из сумки крем от загара и тщательно протерла все тело. Она взялась натереть мне ноги. Я поняла, что ей хочется проверить, нет ли у меня раздражения кожи, вызванного ожирением, и, улыбнувшись, позволила ей это сделать.

– Я заметила, что ты вчера беседовала с Лаурой, – сказала она вдруг. – Что ты о ней думаешь?

– Ничего, – ответила я. – Я ведь почти незнакома с ней. Рафаэль представил нас друг другу за полчаса до общего сбора.

– Откровенно говоря, мне она не по душе.

На это можно было не отвечать, и я легла лицом к солнцу.

– Сейчас она посматривает на Романа и старается делать это так, чтобы все об этом знали. Ты видела, что она вытворяла?

– Нет.

– Весь вечер передавала ему записочки. Она и ей подобные портят его репутацию. Он только берет то, что ему дают. На его месте любой поступил бы так же.

Я рассказала о его разговоре с Долорес прошлой ночью, и Магда, достав пачку сигарет, дала мне закурить.

– Роман не мальчик и знает, как с кем себя держать, – сказала она, – Я часто гуляла с ним, и он ни разу не был назойливым или грубым. Я знаю, что, у него масса недостатков. Но я его очень люблю.

Долорес шла к нам по пляжу в сопровождении Эллен.

Магда вскочила и замахала руками.

– Ты взгляни, как она идет, – шепнула Магда. – Точно королева.

Долорес действительно была похожа на королеву, и я не знала, чем любоваться: ее тонкой, девичьей талией или смуглыми точеными ногами. Мужчины оборачивались ей вслед, и она улыбалась.

– Привет, – сказала она. Ее волосы были схвачены сеточкой, глаза закрывали темные очки. – Уже купались?

Эллен тоже наклонилась, чтобы поцеловать меня. Ее кожа была жирной, дряблой, и я сделала усилие, чтобы скрыть отвращение.

– Мы только что пришли, – ответила я.

Магда набросилась на Долорес.

– Я очень обижена на вас… Ты думаешь, это так хорошо, уходить по-английски?

– Я уже объяснила ей, что это моя вина, – вмешалась я.