Помоги проекту - поделись книгой:
ГЕРМАН АЛЯСКИНСКИЙ (1757–13.12.1836 гг.) – подвижник православия в Русской Америке, православный святой. Герман Аляскинский был родом из серпуховской купеческой семьи. В 16 лет на Валааме он постригся в монашество. В 1794 г. на средства Г. И. Шелихова на Аляску отправилась духовная миссия во главе с архимандритом Иоасафом. В ее составе был и Герман. В 1807 г. он возглавил миссию. Монахи крестили тысячи алеутов и эскимосов, заботились о просвещении нравов верующих, открыли училище для детей русских и туземцев. Герман защищал перед властями притесняемых алеутов и эскимосов, чем вызвал недовольство А. А. Баранова, правителя Русской Америки. Изучая край и историю его освоения, Герман предположил, что русские посещали Аляску еще в 16 в.
На уединенном острове Еловый Герман основал скит Новый Валаам, куда стекались убогие, сироты и вдовы. Герман помирился с Барановым и после отъезда правителя из Америки приютил его туземную жену.
Убогий Герман, как он сам себя называл, пользовался большим уважением и любовью местных жителей, считался у них чудотворцем. Канонизирован в 1969 г. День памяти: 27 июля (3 августа).
ШЕЛИХОВ Григорий Иванович (1747–20.07.1795 гг.) – путешественник, предприниматель, основатель Русской Америки Г. И. Шелихов был родом из рыльских купцов. В 1773 г. он переехал в Сибирь, служил у купца И. А. Голикова, стал его компаньоном. Он возглавил экспедицию на Аляску, где в 1784 г. основал первое русское поселение на о. Кадьяк – Трехсвятительскую гавань. На Кадьяке он пытался научить местных эскимосов огородничеству и скотоводству, создал школу для аборигенов. Г. И. Шелихов организовал исследования Аляски. На исследованных им землях устанавливались знаки «Земля Российского владения».
В 1787 г. Шелихов вернулся в Россию и обратился к властям с проектом освоения Америки. Он предлагал начать выращивать там пшеницу и рожь, основать промышленные предприятия и для этого просил предоставить его компании привилегии и государственную поддержку. Проект не нашел отклика в Петербурге.
C 1790 г. Шелихов руководил русскими поселениями в Русской Америке. Благодаря своей книге «Российского купца Григория Шелихова странствия из Охотска по Восточному океану к Американским берегам» он прославился как «Колумб Российский». Г. И. Шелихов участвовал в организации ряда купеческих компаний, на основе которых в 1799 г. была создана Российско-Американская компания.
Окружение царя и его современники
БЕКЛЕШОВ Александр Андреевич (1745–1808 гг.) – генерал от инфантерии, сенатор, генерал-прокурор.
Происходил из дворянского рода. С 1757 г. учился в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе. В 1764 г. был произведен в подпоручики, а затем его оставили в правлении корпуса. Своей службой Беклешов привлек внимание графа А. Г. Орлова. Участвовал в русско-турецкой войне 1768–1774 гг., получил чин полковника. С 1779 г. Беклешов – генерал-майор, командир Шлиссельбургского пехотного полка. В 1783 г. Екатерина II лично назначила его правителем Рижского наместничества, в 1789 г. он был произведен в генерал-поручики. В 1790 г. его назначили генерал-губернатором орловским и курским. Всем чиновникам было известно, что генерал-губернатор Беклешов не выносил краж, злоупотреблений и беспорядка в делах.
При воцарении Павла I в 1796 г. он вступил в управление Киевской и Малороссийской губерниями и одновременно назначен шефом Киевского драгунского полка. В 1797 г., Беклешов получил чин генерала от инфантерии.
В 1799 г. император зачислил его в свою свиту, он стал присутствовать в Императорском Совете и Сенате. В 1799–1780 гг. Беклешов был генерал-прокурором. В феврале 1800 г. его отправили в отставку, потому что он, по словам М. М. Сперанского, «мало уважал требования случайных людей при Дворе и потому часто бывал с ними в размолвке».
Александр I 16 марта 1801 г. снова назначил Беклешова генерал-прокурором и ввел его в состав Негласного комитета. Но Беклешов не разделял реформаторских устремлений молодого императора. Из-за разногласий с Александром I ему пришлось уйти в отставку. В 1804 г. Александр I назначил Беклешова московским военным губернатором и управляющим гражданской частью. В 1807 г., во время войны с Францией командовал войсками Эстляндской, Лифляндской, Курляндской и Псковской губерний. Умер в Риге.
КУТАЙСОВ Иван Павлович (ок. 1759–09.01.1834 гг.) – граф, фаворит Павла I.
Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. в Бендерах в плен попал малолетний турчонок из города Кутая. Его отправили ко двору, и Екатерина II подарила его цесаревичу Павлу. Цесаревич крестил его и оставил себе для услуг, а потом отправил его в Берлин и Париж учиться на фельдшера и парикмахера. Вернувшись в Россию, он стал выполнять обязанности камердинера при Павле. Павел любил своего камердинера и доверял ему до конца жизни.
После воцарения Павла Кутайсов стал обер-гардеробмейстером, получил дом в Петербурге, в 1799 г. – сначала баронский, а затем графский титул. Кутайсов досконально изучил характер своего повелителя. В 1800 г. Кутайсова назначили обер-шталмейстером Высочайшего двора (он ведал императорскими конюшнями). Он выпросил столько земли и крестьян, что оказался одним из богатейших людей России. Кутайсов забыл парикмахерское дело и занимался интригами. Государственные интересы мало его занимали, он заботился об умножении своих богатств, брал взятки. В обществе его ненавидели. С 1801 г. – в отставке, жил в Москве и тамбовских имениях, где успешно занимался сельским хозяйством.
До конца жизни он сохранял благоговейную память о Павле I. На его гербе начертаны слова: «Живу одним и для одного».
СТРОГАНОВ Александр Сергеевич (03.01.1733–27.09.1811 гг.) – граф, государственный деятель, сенатор.
А. С. Строганов происходил из рода купцов и промышленников. В 19 лет его отправили учиться в Женеву, где он прожил два года, затем путешествовал по Италии. Там он начал собирать картины великих мастеров. В Париже два года он изучал физику, химию и металлургию.
В 1757 г. А. С. Строганов вернулся в Россию. С 1760 г. он состоял при Российском посольстве в Вене. В 1762 г. Петр III пожаловал Строганова в камергеры, но он был сторонником его супруги Екатерины и поддержал ее во время переворота 1762 г. Строганов стал одним из приближенных Екатерины II, сопровождал ее в поездках и был ее постоянным партнером в карточных играх. В политические дела не вмешивался, и Екатерина II очень уважала его за это. Строганов считался блестящим вельможей екатерининского века. Он был известен благородством и независимостью взглядов. Веселый, приветливый, гостеприимный, он умел вести интересные беседы, ценил юмор. Строганов был очень богат, но заботился о своих крепостных, предлагал открыть школы для крестьян по всей России.
В 1798 г. Павел I возвел Строганова в графское достоинство, и он стал первым графом в своем роду. С 1768 г. Строганов – почетный член Академии художеств, с 1800 г. – ее президент. С 1804 г. Александр I назначил Строганова членом Государственного совета. С 1801 г. он руководил постройкой в Петербурге Казанского собора по проекту своего бывшего крепостного А. Н. Воронихина. Он составил проект создания Публичной библиотеки и стал ее директором. А. С. Строганов умер через несколько дней после завершения строительства Казанского собора. Он был меценатом и покровительствовал многим художникам и писателям: Д. И. Фонвизину, Г. Р. Державину, Н. И. Гнедичу И. А. Крылову. Он собрал прекрасные коллекции картин, гравюр, монет, камней. Много занимался благотворительностью. Его библиотеку с огромным числом редких изданий можно было назвать одной из лучших в Европе.
РАДИЩЕВ Александр Николаевич (20.08.1749–12.09.1802 гг.) – писатель, философ, основатель революционно-демократического направления в российской общественно-политической мысли.
А. Н. Радищев родился в Москве, в семье богатого помещика. Его дед, Афанасий Прокопович, был денщиком у Петра I. А. Н. Радищев учился в московской гимназии при университете. В 13 лет образованный юноша был принят в Пажеский корпус на придворную службу. В 1764 г. в свите Екатерины II юный паж совершил путешествие из Москвы в Петербург. Там он прожил два года, а в 1766 г. отправился на учебу в Лейпциг. В 1766–1771 гг. учился в Лейпцигском университете. Большое впечатление на него произвело знакомство с трудами французских просветителей и, особенно, с книгой К А. Гельвеция «Об уме».
В 1771 г. Радищев вернулся из Германии и поступил на службу протоколистом в Сенате. Вскоре он опубликовал свой первый перевод – труд Г. Мабли «Размышления о греческой истории». В 1773–1775 гг. Радищев служил юридическим советником при штабе финляндской дивизии. Это было время восстания Е. Пугачева. Возможно, события этого восстания склонили Радищева к мыслям о возможности уничтожения крепостного права и самодержавия.
В 1777 г. Радищев получил назначение в Коммерц-коллегию, в 1780 г. стал помощником управляющего Петербургской таможней, а с 1790 г. – управляющим Петербургской таможней.
В 1790 г. Радищев отпечатал в домашней типографии (никто не брался за ее публикацию) свое самое знаменитое произведение – книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» (650 экземпляров). В ней Радищев не только резко осуждал крепостное право, но и прямо призывал к свержению монархии и утверждению республиканской формы правления. Екатерина II внимательно прочитала книгу. Известны ее слова об авторе: «Бунтовщик хуже Пугачева!»
Радищева поместили в Петропавловскую крепость и приговорили к смертной казни, но императрица заменила приговор на десятилетнюю ссылку в Илимский острог (500 км севернее Иркутска). За ним в ссылку последовали некоторые его бывшие крепостные крестьяне. Тираж опасной книги был уничтожен, а само сочинение было запрещено к печати (запрет сохранялся до 1905 г). До наших дней сохранилось ок. 15 экземпляров первого издания книги.
В ссылке Радищев писал философские трактаты, работы по истории и естествознанию: «О человеке, его смерти и бессмертии», «Сокращенное повествование о приобретении Сибири».
В 1796 г. новый император Павел I вернул ссыльного из Сибири. С 1797 г. Радищев жил под надзором полиции в родовом поместье Немцово под Малоярославцем.
После вступления на престол Александра I его освободили из-под наблюдения, и он принял участие в работе Комиссии по составлению законов. Радищев вновь высказался за отмену крепостного права. Его предупредили, что если он «не перестанет писать вольнодумных мыслей, то с ним поступлено будет хуже прежнего». Испытывая духовное одиночество, Радищев более не имел сил снова перенести возможные репрессии. 11 сентября 1802 г. Радищев выпил раствор азотной кислоты и после тяжелых мучений скончался в час ночи 12 сентября.
ИЗ «ЗАПИСОК» Е. Р. ДАШКОВОЙ. Брат мой Александр имел у себя на службе в Коммерческом департаменте и таможне молодого человека, Радищева, получившего образование в Лейпциге и особо уважаемого Воронцовым. Однажды в Российской академии появился памфлет, где я была выставлена как доказательство, что у нас есть писатели, но они плохо знают свой родной язык этот памфлет был написан Радищевым. В нем заключалась биография и панегирик Ушакову, товарищу автора по Лейпцигскому университету. В тот же вечер я сказала об этом сочинении своему брату, который немедленно послал в книжную лавку за памфлетом. По моему мнению, Радищев обнаружил в своей брошюре притязание на авторство, но в ней не было ни слога, ни идеи, за исключением кое-каких намеков, которые в ту пору могли показаться опасными. Спустя несколько дней мой брат заметил мне, что я слишком строго осудила Радищева. Прочитав его, он находит, что автор слишком превознес своего героя, ничего замечательного не сделавшего и не сказавшего за всю свою жизнь, что вместе с тем нельзя обвинить книгу ни в чем дурном.
«Может быть, действительно, – сказала я, – мой суд слишком строг. Но так как вы любите автора, я должна вам сказать, что особенно озадачило меня при чтении его произведения: если человек жил только для того, чтобы есть, пить и спать, он мог найти себе панегириста только в писателе, готовом сочинять все очертя голову. И эта авторская мания, вероятно, со временем подстрекнет вашего любимца написать что-нибудь очень предосудительное».
Так это и случилось. В следующее лето, когда я жила в Троицком, брат известил меня письмом, что мое предсказание относительно Радищева вполне оправдалось: он написал сочинение такого свойства, что его приняли за набат к революции, вследствие чего он был арестован и сослан в Сибирь.
ГРЕЧ Н. И. ЗАПИСКИ О МОЕЙ ЖИЗНИ. Бестолковое, тиранское правление Павла тяготело над Россией: надлежало остерегаться не преступления, не нарушения законов, не ошибки какой-либо, а только несчастия, слепого случая: тогда жили точно с таким чувством, как впоследствии во времена холеры. Прожили день – и слава Богу.
На дворе у нас нанимал квартиру квартальный комиссар (так назывались тогда помощники надзирателей) 14-го класса Сатаров, сын бывшего сторожа в Экспедиции о расходах. Он был тираном и страшилищем всего дома: его слушались со страхом и трепетом; от него убегали, как от самого Павла. Донос такого мерзавца, самый несправедливый и нелепый, мог иметь гибельные последствия.
Впрочем, доставалось и им, полицейским. В 1798 году, в жестокое зимнее время, Павел совершал тризну или панихиду по тесте своем, герцоге Виртембергском. Служба происходила в католической церкви. Вдоль Невского проспекта стояла фронтом вся гвардия. Мы смотрели церемонию из квартиры нюренбергского купца Себастиана Гешта, выходившей на площадку перед церковью. В ожидании окончания службы в церкви Павел разъезжал верхом, надуваясь и пыхтя, по своему обычаю. Великие князья Александр и Константин, как теперь их вижу, в семеновском и Измайловском мундирах, бегали на морозе перед церковью, стараясь согреться. Один полицейский офицер стоял на краю площадки, во фронте. Вдруг подали сигнал. Все поспешили к местам. Раздались музыка, ружейные выстрелы, пушечная пальба. Потом войска прошли церемониальным маршем. Все утихло; площадь опустела. Один только этот полицейский стоял на месте. К нему подошел другой, коснулся его, и он упал на снег: несчастный замерз. <…>
Жесточайшую войну объявил император круглым шляпам, оставив их только при крестьянском и купеческом костюме. И дети носили треугольные шляпы, косы, пукли, башмаки с пряжками. Это, конечно, безделицы, но они терзали и раздражали людей больше всякого притеснения. Обременительно еще было предписание едущим в карете, при встрече особ императорской фамилии, останавливаться и выходить из кареты. Частенько дамы принуждены были ступать прямо в грязь. В случае неисполнения, карету и лошадей отбирали в казну, а лакеев, кучеров, форейторов, наказав телесно, отдавали в солдаты. К стыду тогдашних придворных и сановников, должно признать, что они, при исполнении, не смягчали, а усиливали требования и наказания.
Однажды император, стоя у окна, увидел идущего мимо Зимнего дворца и сказал, без всякого умысла или приказания: «Вот идет мимо царского дома и шапки не ломает». Лишь только узнали об этом замечании государя, последовало приказание: всем едущим и идущим мимо дворца снимать шапки. Пока государь жил в Зимнем дворце, должно было снимать шляпу при выходе на Адмиралтейскую площадь с Вознесенской и Гороховой улиц. Ни мороз, ни дождь не освобождали от этого. Кучера, правя лошадьми, обыкновенно брали шляпу или шапку в зубы. Переехав в Михайловский замок, т. е. незадолго до своей кончины, Павел заметил, что все идущие мимо дворца снимают шляпы, и спросил о причине такой учтивости. «По высочайшему Вашего Величества повелению», – отвечали ему. «Никогда я этого не приказывал!» – вскричал он с гневом и приказал отменить новый обычай. Это было так же трудно, как и ввести его. Полицейские офицеры стояли на углах улиц, ведущих к Михайловскому замку, и убедительно просили прохожих не снимать шляп, а простой народ били за это выражение верноподданнического почтения. <…>
Один сельский пастор в Лифляндии, Зейдер, содержавший лет за десять до того немецкую библиотеку для чтения, просил, чрез газеты, бывших своих подписчиков, чтоб они возвратили ему находящиеся у них книги, и между прочим повести Лафонтена «Сила любви». Туманский донес императору, что такой-то пастор, как явствует из газет, содержит публичную библиотеку для чтения, а о ней правительству неизвестно. Зейдера привезли в Петербург и предали уголовному суду, как государственного преступника. Палате оставалось только прибрать наказание, а именно приговорить его к кнуту и каторге. Это и было исполнено. Только генерал-губернатор граф Пален приказал, привязав преступника к столбу, бить кнутом не по спине его, а по столбу. При Александре I Зейдер был возвращен из Сибири и получил пенсию. Императрица Мария Федоровна определила его приходским священником в Гатчине. Я знал его там в двадцатых годах. Он был человек кроткий и тихий и, кажется, под конец попивал. Запьешь при таких воспоминаниях!
СМИРНОВА-РОССЕТ А. О. ДНЕВНИК. ВОСПОМИНАНИЯ. Великая княгиня Анна (жена Константина Павловича) разрешилась мертвым младенцем за 8 дней до этого (имеется в виду убийство Павла I), и император, гневавшийся на своих старших сыновей, посадил их с этого времени под арест, объявив, что они выйдут лишь тогда, когда поправится великая княгиня. Императрица также была под домашним арестом и не выходила. Эти неудачные роды очень огорчили императора, и он продолжал гневаться, он хотел внука!
АДАМ ЧАРТОРЫЙСКИЙ Павел, сперва враг французской революции… вдруг совершенно изменяет свою политическую систему и не только мирится с первым консулом Французской республики… но и становится восторженным почитателем Наполеона Бонапарте и угрожает войною Англии. Разрыв с ней наносил неизъяснимый вред нашей заграничной торговле…<…>.
Несомненно, Россия страдала под управлением такого человека, душевное равновесие которого было весьма сомнительно… Он царствовал порывами, минутными вспышками, не заботясь о последствиях своих распоряжений; как человек, не дающий себе труда взвесить все обстоятельства дела, который приказывает и требует только немедленного исполнения своей воли…
ГЕРЦЕН А. И. При Павле какой-то гвардейский полковник в месячном рапорте показал умершим офицера, который отходил в больнице. Павел его исключил за смертью из списков. По несчастью, офицер не умер, а выздоровел. Полковник упросил его на год или на два уехать в свои деревни, надеясь сыскать случай поправить дело. Офицер согласился, но, на беду полковника, наследники, прочитавши в приказах о смерти родственника, ни за что не хотели его признавать живым и, безутешные от потери, настойчиво требовали ввода во владение. Когда живой мертвец увидел, что ему приходится в другой раз умирать, и не с приказу, а с голоду, тогда он поехал в Петербург и подал Павлу просьбу. Павел написал своей рукой на его просьбе: «Так как об г. офицере состоялся высочайший приказ, то в просьбе ему отказать».
ИЗ МЕМУАРОВ В. Н. ГОЛОВИНОЙ. При первом же своем посещении общежития [Смольного института] он [Павел] примирился с Нелидовой и обошелся с ней так хорошо, что предложил Императрице считать Нелидову его лучшим другом и обращаться с ней так же. С этого момента, казалось, самая тесная дружба установилась между Императрицей и Нелидовой, получившей звание фрейлины «с портретом» – титул, которым пользовалась до сих пор только одна Протасова. Императрица вместе с Нелидовой проявляли свою власть; они вмешивались во все дела и награды и поддерживали друг друга.
Этот союз вызвал бы удивление, если бы не заметили вскоре, что он основан на личном интересе. Императрица без Нелидовой совершенно не могла рассчитывать на доверие своего супруга, что последующие события и доказали вполне. Но без Императрицы и Нелидова, очень самолюбивая, не могла играть той роли при дворе, какую она играла там, и нуждалась в милостивом отношении Государыни для защиты своей репутации. <…>
М-ль Лопухина, обратившая на себя внимание Государя еще в прошлом году во время коронации, показалась ему в этот приезд (в Москву) еще прекраснее. Кутайсов изо всех сил старался увеличить впечатление, произведенное ею на Государя, и последний уехал из Москвы страстно влюбленный в нее, с твердым намерением привлечь в Петербург предмет своей страсти.
<…> Император возвратился из поездки к концу июня. Государыня и Нелидова выехали навстречу ему в Тихвин. Они были крайне поражены переменою его отношения к ним. <…> Все было очень хорошо, если не считать, что никогда Государь не возвращался к своей семье с чувствами, так мало приличествующими отцу семейства.
<…> Кончался июнь месяц, и Государь выказывал живейшее нетерпение поскорее отправиться в Петергоф. Сообразно тому, насколько Государь находил приятным пребывание в Павловске, придворные определяли степень влияния Государыни на своего супруга. <…> В ожидании Императора были все признаки страсти влюбленного двадцатилетнего юноши. Он сделал Великого Князя Александра поверенным своих чувств, только и говорил ему, что про Лопухину, описывая все, что в нем происходило: мечты, воображения, надежды, проекты и волнения.
– Вообразите, до чего доходит моя страсть, – сказал он однажды своему сыну, – я не могу смотреть на маленького горбуна Лопухина, не испытывая сердцебиения, потому что он носит ту же фамилию, что и она.
Лопухин, о котором идет речь, был одним из придворных; он был горбат, малоинтересен и приходился дальним родственником м-ль Лопухиной.
Через две недели по возвращении в город приехала семья Лопухиных. Отец сейчас же был назначен генерал-прокурором на место князя Алексея Куракина. Его жена получила портрет, а его дочь Анна Лопухина была назначена фрейлиной. Уже не удивлялись ничему, иначе назначение г-жи Лопухиной придворной дамой «с портретом» вызвало бы вполне справедливый ропот. Она не только была невысокого происхождения и манеры ее обнаруживали полное отсутствие воспитания, но, кроме того, она была известна своим беспорядочным поведением. Она была мачехой Анны Лопухиной и ее двух младших сестер, потерявших родную мать в раннем возрасте.
<…> Император придал своей страсти и всем ее проявлениям рыцарский характер, почти облагородивший ее, если бы к ней не примешивались крайности. Он принял на себя гроссмейстерство Мальтийского ордена. Он пожаловал этот орден всем Князьям и Княгиням Императорского Дома. Раздал все орденские степени, создал новые, увеличивал, насколько возможно, поводы для различных церемоний при дворе. М-ль Лопухина получила Мальтийский орден, это была единственная женщина, которой была предоставлена эта милость, кроме членов Императорского Дома и графини Скавронской <…>
Имя Анна, в котором открыли мистический смысл Божественной милости, стало девизом Государя. Он поместил его на знамена своего первого гвардейского полка. Малиновый цвет, любимый Лопухиной, стал излюбленным цветом Государя, а следовательно, и двора. Его носили все, кроме лакеев. Государь подарил Лопухиной прекрасный дом на Дворцовой набережной. Он ездил к ней ежедневно, два раза, в карете, украшенной только Мальтийским крестом и запряженной парой лошадей, в сопровождении лакея, одетого в малиновую ливрею.
<…> Можно себе представить, какое впечатление производили на жителей Петербурга все эти комедии. <…>
Нравственный беспорядок заменил при дворе место строгости, которой требовал Государь. Но, несмотря на это, прежняя требовательность относительно всего, что касалось службы, была доведена до высшей степени, и не трудно было предвидеть последствия подобного порядка вещей.
<…> Балы и так давались часто, чтобы удовлетворить страсть к танцам м-ль Лопухиной. Она любила вальсировать, и этот невинный танец, запрещенный до сего времени как неприличный, был введен при дворе.
Придворный костюм мешал танцевать Лопухиной, она находила его малоизящным, и появился приказ, чтобы дамы в выборе костюмов руководились только своим вкусом. Этот приказ, которому вся молодежь (не исключая и Великих Княгинь) подчинилась с самым большим удовольствием, был причиною огорчения Государыни. До сего времени она проявляла в этом отношении строгость, граничившую с преследованием, что очень не нравилось молодым особам, они торжествовали теперь, видя, что и Государыня обязана подчиниться общему правилу. Но причина этой перемены была действительно из таких, что могла принести ей сильное страдание, и другие жалели ее.
У Лопухиной была красивая головка, но незначительная фигура. Хотя она и не была совершенно мала, но плохо сложена, с вдавленной грудью и без всякой грации в манерах. У нее были красивые глаза, черные брови и такие же волосы. Ее наибольшей прелестью были прекрасные зубы и приятный рот. У нее был маленький вздернутый нос, но он не придавал пикантности ее лицу с добрым и ласковым выражением. Она действительно была добра и не способна пожелать или сделать кому-нибудь злое, но она была не очень умна и без всякого воспитания.
Ее влияние выражалось только в испрашиваемых ею милостях. У нее не было достаточно средств, чтобы распространить его на дела, хотя не было недостатка ни в подлости людской, ни в любви Императора, чтобы она могла во все вмешиваться. Часто она получала от Государя прощение невинных, с которыми он жестоко поступил в момент дурного настроения. Она плакала тогда или капризничала и получала таким образом, что она желала. Государыня, из угождения супругу, обходилась с ней очень хорошо; Великие Княжны ухаживали за ней так, что это неприятно было видеть. Только Великие Княгини Елизавета и Анна относились к ней с безразличной вежливостью. <…>
Мы часто бывали в Петергофе на благодарственных молебнах по случаю славных побед наших войск. Суворов покрыл себя бессмертной славой. Его имя вызывало восторг и уважение. Император пожаловал ему титул генералиссимуса и пожелал, чтобы его поминали за обедней вместе с членами Императорского Дома.
В Петергофе произошло любопытное событие. Государь, находясь у м-ль Лопухиной, получил известие о победе Суворова, причем последний прибавлял, что пришлет в скором времени князя Гагарина, полковника… полка, со знаменами, взятыми у врага, и подробностями относительно этого дела. Это известие вызвало у Лопухиной смущение, которое она напрасно пыталась скрыть от Государя. Не будучи в силах противиться его настояниям и, наконец, приказу, она бросилась к его ногам и призналась ему, что она была знакома с князем Гагариным в Москве, что он был влюблен в нее и был одним из всех мужчин, ухаживавших за ней, сумевшим возбудить в ней участие, что она не могла остаться равнодушной при известии о его приезде и что она полагается на великодушие Государя как за себя, так и за него.
Государь с волнением выслушал это признание и мгновенно решил устроить брак Лопухиной с князем Гагариным, который и приехал через несколько дней. Он был очень хорошо принят Государем, назначен в Первый гвардейский полк, а вскоре был объявлен брак его с Лопухиной и назначение его флигель-адъютантом Государя.
<…> Потрясение, происшедшее от замены самого мягкого царствования режимом террора, произвело совершенно неожиданное действие, которое было бы необъяснимым, если бы не было известно, что крайности соприкасаются. В большинстве случаев, когда не дрожали от страха, то впадали в безумную веселость. Никогда так не смеялись, никогда так удачно не подхватывали смешные стороны, преувеличивая их; но часто также саркастический смех превращался в гримасу ужаса.
Надо сознаться, что никогда раньше высшая власть не давала столько поводов к смешному, чего народная наблюдательность никогда не оставляет безнаказанным, где бы она это смешное ни находила. Император вкладывал в представительство и приемы всю свою склонность к преувеличению. Казалось иногда, что он был просто знатным человеком, которому позволили сыграть роль монарха, и торопился насладиться удовольствием, которое у него скоро отнимут. Небольшое количество спокойного достоинства, вкладываемое Императрицей в свою роль, ребяческая радость, которую ей доставляла эта роль и которую она не могла скрыть, – ничто не ускользало от внимания общества, и оно вознаграждало себя за состояние постоянного страха, в котором его держал характер Государя, шутками, иногда довольно острыми.
Убийство Павла I
РАССКАЗ М. И. МУРАВЬЕВА-АПОСТОЛА, СЛЫШАННЫЙ ИМ ОТ БЫВШЕГО В КАРАУЛЕ В ТУ НОЧЬ К. М. ПОЛТОРАЦКОГО И УЧАСТНИКА УБИЙСТВА АРГАМАКОВА При Павле I все батальоны гвардейских полков назывались шефскими. Семеновский полк находился под личным начальством своего шефа, наследника престола.
11 марта 1801 года, ночью, когда зоря была уже пробита, Семеновскому 3-му батальону приказано было одеваться; его повели в Михайловский замок, чтоб сменить Преображенский батальон, занимавший караулы в замке. Эта смена совершилась под предлогом, что на другой день, 12 марта, Павел I будет рано смотреть Преображенский полк. Семеновцы заняли все посты в замке, кроме внутреннего пехотного караула, находящегося около залы, называемой уборной, смежной со спальней Павла I. Караул этот оставили из опасения, чтобы движением смены не разбудить императора.
На часах стоял рядовой Перекрестов и подпрапорщик Леонтий Осипович Гурко; последний потом рассказывал, что двери уборной заперли накрепко ключом и, не зная куда спрятать его, не говоря ни слова, спустили ключ ему под белье; он не успел опомниться, как ощутил неприятное прикосновение металла, скользнувшего по его ноге. При этом часовым было строго приказано безусловно никого не пускать.
Известно было, что в спальне Павла I имелась опускная дверь, замыкавшая потайную лестницу, ведущую в покои его жены; эту дверь Павел I приказал заделать, вступивши в связь с известной главной актрисой французского (в Петербурге) театра. Говорили, что в последнее время своего царствования Павел I опасался жены, как и своего наследника, и грозил им заточением.
Императрица Мария Феодоровна, услышав шум, поспешила к мужу, к двери уборной. Но часовые, исполняя данное приказание, скрестили перед ней ружья. Императрице сделалось дурно. Ей подкатили кресло и подали стакан воды. Она протянула к нему руку. Перекрестов поспешил схватить стакан с подноса, выпил половину и, поставив назад, сказал: «Теперь пей, матушка царица, если ты должна умереть, я умру с тобой». В 1814 году по возвращении из Парижа, Перекрестов, прослужив лишние лета, вышел в отставку. Мария Федоровна вспомнила о нем, и Перекрестов был определен камер-лакеем при ее дворе.
В темном коридоре, у дверей спальни Павла I, находилась икона; близ нее стоял на часах рядовой Агапеев. Когда заговорщики вступили в коридор, один из них, а именно граф Зубов, ударил Агапеева саблей по затылку так сильно, что тот упал, обливаясь кровью. Затем они постучались в спальню. Комнатный гусар, приотворив дверь, чтобы узнать, кто стучит, подвергся участи Агапеева.
Заговорщики вошли в спальню и не застали в постели Павла; но постель оказалась еще теплою. После тщетных поисков, они отодвинули от камина экран, и пара ботфортов выдала Павла I. Они вывели его из-за камина, уложили в постель и потребовали подписать отречение от престола. Павел долго не соглашался на это, но наконец, уступил настоятельным требованиям.
Один из заговорщиков поспешил известить об этом Беннигсена, остававшегося в смежной комнате и с подсвечником в руке рассматривавшего картины, развешанные по стенам. Услышав об отречении Павла, Беннигсен снял с себя шарф и отдал сообщнику, сказав: «Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла, бедственных для России и для нас. Разве мы можем быть уверены, что Павел не последует примеру Анны Иоанновны?» Этим смертный приговор был решен. После перечисления всего зла, нанесенного России, граф Зубов ударил Павла золотой табакеркой в висок, а шарфом Беннигсена его задушили.
Беннигсен, командуя Мариупольским гусарским полком, приехал в Петербург по делам службы в начале 1801 года. На одном из разводов он, задумавшись, стоял среди манежа. Павел с поднятой палкой скакал прямо на него. Беннигсен схватился за рукоятку своей сабли. Павел, проезжая мимо, отсалютовал ему палкой. После такой нелепой выходки Беннигсен охотно согласился вступить в заговор против императора.
Солдаты внутреннего пехотного караула, при необыкновенном движения и шуме в замке, толковали между собой, удивляясь, что их не ведут унять буянов. Тогда Преображенского полка поручик Сергей Никифорович Мария скомандовал солдатам своим «от ноги» и продержал под ружьем всю ночь внутренний пехотный караул. За это на другой день он был пожалован во флигель-адъютанты.
Главный караул занимал капитан Михайлов со своей ротой. Он был гатчинец, достойный образчик этих офицеров: грубый, безграмотный и пьяница. Солдаты этого караула тоже подняли ропот, что их не ведут унять шумящих. Михайлов, потерявшись, обратился за советом к стоявшему с ним вместе в карауле прапорщику Константину Марковичу Полторацкому. Понимая суть дела, тот отвечал, что не смеет давать совета своему командиру.
Михайлов вывел солдат из караульни. Поднявшись по парадной лестнице, на ее площадке, ему встретился граф Зубов и спросил: «Капитанина, куда лезешь?»
Михайлов ответил: «Спасать государя».
Граф дал ему вескую пощечину и скомандовал: «Направо кругом». Михайлов с должным повиновением отвел своих солдат в караульню.
В 1801 году Аргамаков был полковым адъютантом Преображенского полка и, вместе с тем, плац-майором Михайловского замка. Последний, как известно, выстроен в готическом стиле, окружен сплошными прудами и тогда был с подъемными мостами, имея вид средневекового замка. Устроившись таким образом, Павел I в своем замке считал себя находящимся вне Петербурга. Без содействия Аргамакова заговорщикам невозможно было бы проникнуть в ночное время в Михайловский дворец.
В 1820 году Аргамаков, в Москве, в Английском клубе рассказывал, не стесняясь многочисленным обществом, что он сначала отказался от предложения вступить в заговор, против Павла I, но великий князь Александр Павлович, наследник престола, встретив его в коридоре Михайловского замка, упрекал его за это и просил не за себя, а за Россию, вступить в заговор, на что он и вынужден был согласиться.
11 марта Павел I весь день подходил к дворцовым зеркалам и находил, что лицо его отражается в них с искривленным ртом. Придворные из этого повторяемого замечания заключали, что заведующий дворцами князь Юсупов впал в немилость. Этого же числа, вечером, Павел долго беседовал с М. И. Кутузовым. Наконец, между ними разговор зашел о смерти. «На тот свет идтить – не котомки шить», – были прощальными словами Павла I Кутузову.
В кампанию 1813 года Агапеев находился в стрелковом взводе 3-й роты Гренадерского 3-го батальона. Тогда М. И. Муравьев-Апостол собственноручно ощупывал на его голове рубец от ужасной раны, нанесенной ему графом Зубовым в известную ночь с 11 на 12 марта.
Агапеев рассказывал, что в эту ночь Павел I долго молился на коленях перед образом, прежде чем войти в спальню.
ИЗ ЗАПИСОК КНЯГИНИ ЛИВЕН. Граф Пален соединял в своей особе самыя ответственныя государственныя должности. Он имел в своем заведывании иностранныя дела, финансы, почту, высшую полицию и состоял в то же время военным губернатором столицы, что предоставляло ему начальство над гвардиею. Отсюда уже видно, какую власть император передал в его руки.
<…> Между прочим, вспоминаю я такой факт, который случился, кажется, дней за пять, за шесть перед катастрофою.
В одном из припадков подозрительности, не щадившей ни собственной семьи, ни собственных детей, император как-то после обеда спустился к своему сыну великому князю Александру к которому никогда не захаживал. Он хотел поймать сына врасплох. На столе между другими книгами Павел заметил перевод «Смерти Цезаря». Этого оказалось достаточным, чтобы утвердить подозрения Павла. Поднявшись в свои апартаменты, он разыскал историю Петра Великаго и раскрыл ее на странице, описывавшей смерть царевича Алексея. Развернутую книгу Павел приказал графу Кутайсову отнести к великому князю и предложить прочесть эту страницу. Чрез несколько дней граф Пален доверил мужу свои опасения насчет того, что император, по-видимому, собирается заключить императрицу, свою супругу, в монастырь, а обоих старших сыновей – в крепость, потому что и Константин, которому отец до тех пор отдавал предпочтение, сделался ему подозрительным, в виду теснаго сближения с старшим братом.
Поделиться книгой: