Роддом, или Жизнь женщины. Кадры 38–47

— Подождите меня! — ворвался Аркадий Петрович Святогорский. — Что рассматриваем?

— Любуйся! — Ельский показал ему экран.

— Боже мой! Какая прелесть! Прям ми-ми-ми! — брезгливо скривил губы анестезиолог. — Ты теперь пациентов в торговых сетях отлавливаешь? А что такого? Молодца! В тяжкую для всей российской медицины экономическую годину волка ноги кормят! А что это двухдневный малыш весь в чём-то буддийском изволит делать у полки с пивасиком? Я бы на его месте поостерёгся пока спиртное употреблять. Антибиотики, печень, все дела…

— Учись, студент! — Ельский кивнул на Святогорского, сделав глазками Мальцевой. — Зубры моментом охватывают и клиническую ситуацию, и бэкграунд. Не говоря уже о диагнозе. Разве что с сутками ты, Аркаша, ошибся. Трёхдневный малыш. Густой гнойный секрет уже присутствует.

Двери лифта раскрылись, Татьяна Георгиевна направилась в свой кабинет. Парочка заведующих не отставала.

— Вы чего за мной хвостом идёте?

— Мне у тебя бумаги надо подписать, — сказал Ельский. Под рукой у него действительно была пластиковая папка.

— Ты только что пятиминутку вела. Почему? Догадался, Штирлиц?! Потому что ты начмед! Нам — бумаги! — Святогорский порылся в кармане халата и вытащил несколько изрядно помятых заявок в операционную. — И мне ещё — кофе! Выйду на пенсию — не забуду упомянуть в мемуарах, что мне заместитель главного врача собственноручно кофе заваривала. Если меня, конечно, отсюда вперёд ногами не вынесут, как Кутузова в Бунцлау[20]. Что скорее всего!

Вслед за Мальцевой заведующие вошли в кабинет начмеда.

— Кофе! — указала она Святогорскому на агрегат. — Давай свои бумаги, — это уже адресовалось Ельскому.

— Вова, присядь. Я не гордый, как наша Татьяна Георгиевна. Я и тебе кофе изображу. А она пусть твои бумажки пока внимательно читает. Потому что в должностные обязанности начмеда входит помимо всего прочего ещё и что? Пра-а-а-вильно! Постоянная проверка историй болезни и другой медицинской документации в отношении качества ведения, правильности и своевременности выполнения врачебных назначений и применяемых методов лечения, качества проведения, правильности и своевременности оформления больных! А также руководство работой заведующих лечебно-диагностическими подразделениями больницы согласно утверждённым нормативам!

— Аркаша, даже я должностную инструкцию наизусть не шпарю, — Татьяна Георгиевна посмотрела на старого друга с некоторым ехидством. — Ты что, хотел стать начмедом?

— Да ни в жизнь! Оно мне надо, такой гембель? Но несколько раз исполнял обязанности, врать не буду. Как только какая жопа где — извольте, говорят, Аркадий Петрович, исполнять. А как пару-тройку раз на ковре в министерстве поизображаешь Каменного гостя, которому вместо «здравствуйте, господин хороший!» — сразу молотком по иным частям скульптуры, так инструкции влёт запоминаются. Но и вы ж в курсе, друзья мои, что у меня вообще не голова, а свалка! Помните ли вы, к примеру, что название «гонорея» ввёл старина Гален. Потому что ошибочно полагал, что из уретры у мужиков выделяется не гной, а сперма. «Hone» с греческого — семя. А «rhoia» — истечение. Отсюда и «honerhoia». А о внутриклеточном паразите мочеполовых органов тогда ещё не знали. Так откуда у тебя такая пугающая картинка, Вова? Чай, второе десятилетие двадцать первого века на дворе.

— Ученик прислал, — кратко пояснил Ельский в своей обыкновенной мрачной манере.

— Понятно. У молодого человека ещё не прошёл агрессивный гуманизм, и он гоняет над пропастью во ржи, пытаясь спасти недоумков. Кофе! — он подал Ельскому чашку.

— Ага, — заведующий детской реанимацией принял кофе у куда более старшего заведующего реанимацией взрослой, поблагодарив лишь кивком. — До умеренного социал-дарвинизма надо ещё дорасти.

— Ваше здоровье, друзья мои! — отсалютовал своей чашкой Святогорский и Мальцевой, и Ельскому. И, сделав первый глоток, продолжил: — Вот за что люблю наш узкий круг — так за то в том числе, что наш опыт научил нас существенно ограничивать бессмысленные действия по попыткам уменьшения уровня энтропии. Кистежопые и сиськопёрые чудища некогда вышли из воды и, породив Аристотеля, Галена, Александра Второго Освободителя и Ульянова-Ленина Сифилитика, должны в воду и вернуться. Диалектика-с! Просто ну о-о-очень замысловатая спираль… И чего хочет от тебя твой малыш-ученик?

— Совета.

— А ты?

— А я не советник. Я — неонатолог.

— Очень чёткая позиция!

— Владимир Сергеевич! — Татьяна Георгиевна подвинула на край стола папку Ельского. — Аркадий Петрович, давайте ваши огрызки.

Зав детским отделением молча встал. Молча сполоснул чашку. Молча поставил её на поднос. Молча забрал свою папку и молча вышел.

— Чего это с ним? — удивился Святогорский, выкладывая Мальцевой на стол заявки.

— Ничего. Такой же, как и всегда. Немногословный и хмурый. Ты — оптимистичный болтун. Ельский — пессимистичный молчун. Во вселенной всё сбалансировано.

— Нет, что-то обречённей обыкновенного. Оно и понятно. Жёны всё моложе. А он — наоборот. Только заношенная, как старый валенок, жена, которая от тебя ничего не ждёт и от которой ты уже ничего не ждёшь, способна сделать мужчину счастливым. Когда-нибудь Ельский к этому придёт. Если прежде и его не вынесут вперёд ногами.

— Типун тебе на язык! Перестань поминать передние ноги! Забирай свой хлам. И пришли ко мне свою старшую операционную с журналом.

— Только без репрессий, Татьяна Георгиевна! Диктатура и террор ещё никого до добра не доводили. Давай сразу начнём с Директории, причём на ней же и остановимся.

— Аркаша, у меня дел по горло. Давай отложим историю Французской революции на потом.

— Ладно.

Святогорский забрал свои клочки. На выходе из кабинета он на мгновение задержался:

— Свербит у Ельского это фото. Как и все настоящие мизантропы, он не изжил из себя долбаный гуманизм. Там же через сутки будет папиллярная гипертрофия, ещё через несколько — сосочковые разрастания, фолликулы, складки на веках и рубцевание конъюнктивы. И привет! — не за горами мацерация и гнойная язва роговицы. Бельмо. Слепота. Или ещё круче: эндофтальмит, панофтальмит, атрофия глазного яблока. И учёный в нём ноет — статейку в журнал тиснуть. Где ещё такую злокачественную бленнорею сыщешь?.. Всё-всё, я ушёл!

И работа родильного дома пошла своим чередом.

В отношении Ельского Аркадий Петрович был прав. И Татьяне Георгиевне это было хорошо известно. Тем, кто знал Владимира Сергеевича поверхностно, действительно могло показаться, что он сноб и бабник. Знающие его чуть больше всегда отзывались о нём, как о прекрасном специалисте, но высокомерном интеллектуале. Как будто бывают другие интеллектуалы! И только работающие с ним годы бок о бок знали правду: он добрый и чуткий человек. Да, бабник. Да, высокомерный сноб. Да, никого себе в душу не пускает. Включая себя самого. Но всё имеющее место быть перечисленное не исключало главного: он добрый и чуткий человек. Не жалостливый. Не путающий слабые нервы с добротой. Этой присланной картинкой он был уже вовлечён. Нет, он не собирался пачками спасать бомжей с Курского вокзала. И всех бездомных собак на свете. Но ему прислали фотографию трёхдневного младенца с тяжелейшей бленнореей. Конкретного живого младенца, с конкретной тяжкой, но легкоизлечимой — если вовремя — патологией. Могущей привести к тяжким фатальным последствиям — если опоздать. Фото конкретного младенца из того самого супермаркета, в который он и сам заезжал за покупками. Очередная юная жена — та самая неглупая хорошенькая акушерочка из родзала[21] — ни черта никак не могла привыкнуть, что экономить уже не надо и пусть и трижды дешёвая грязная усушенная безвкусная морковь с ароматом затхлого подвала — это тоже выброшенные деньги. Да и готовить Ельский любил сам. Кажется, несмотря на бесконечный круговорот баб, Владимир Сергеевич семимильными шагами двигался к бобылизму. А может, как раз именно благодаря круговерти женщин в его жизни он двигался? Похоже, что и крышей. Вероятно, только женщины — это далеко не всё для мужчины?

Но о женщинах и о ком-то ещё, неразрывно связанном с жизнью женщины и мужчины, Ельский не думал. Он размышлял именно о своей подъезжающей крыше, набирая номер телефона однокашника — главного врача одной из крупных поликлиник «супермаркетного» района.

— Привет! У вас патронаж как, процветает?.. Понятно. Медсёстры по-прежнему в большом долгу?.. Среди свежих новорождённых бленнореи не было зарегистрировано?.. А по району сводки?.. Ясно. Спасибо. Пока.

И Ельский нажал отбой. Хотя однокашник ещё продолжал что-то говорить. Что надо бы встретиться и всё такое. Кому нужны эти встречи? Зря потраченное время. Юные жёны — это хотя бы новые молодые упругие тела. А вместо пьянки со старыми приятелями лучше запить виски книгу.

Так. Понятно. Никто и не ожидал, что будет какая-то информация. Поликлиническое звено замучено по самое не могу. Свежий младенец с гонорейным поражением конъюнктивы, примотанный к мамаше слингом, был рождён явно не в родильном доме. Бленнореи бы не было. Будь она у самки, его произведшей на свет, сто раз цветущая. Никто, слава богу, постнатальную профилактику бленнореи ещё не отменял. Всё ещё входит в протокол обязательного туалета новорождённого в лечебно-профилактическом учреждении.

В загсы звонить бессмысленно. Выдадут кучу балластной информации. Возможно, ребёнка и зарегистрировали. Но искать его посреди океана зарегистрированных — бессмысленно. Его в том океане не выловишь. А то и не окажется. Да и чтобы обойти адреса официально записанных детишек — понадобится несколько лет. Это если командой прочёсывать.

Ельский набрал номер знакомого мента. Попросил координаты толкового частного детектива. Если такие в Москве есть. Мент уточнил — зачем? Ельский описал ситуацию вкратце: есть известный ему супермаркет, который посетила мадонна с проблемным младенцем, — имеется фото. Надо эту мадонну найти. Мент спросил адрес супермаркета и попросил прислать ему фото. И уточнить время, в которое данная особь посетила супермаркет.

— Я не хочу тебя грузить, — сказал Ельский менту. — Лучше дай мне контакты детектива.

— Вова, иди сам знаешь куда! — ответил мент.

Когда-то Ельский две недели просидел у реанимационного кювеза, в котором между почти смертью и точно смертью находился на ИВЛ, весь в «бабочках», килограммовый, выраженно-желтушный, глубоко недоношенный сын этого самого мента. Владимир Сергеевич практически не спал. Сделал собственноручно непозволительное количество обменных переливаний. На свой страх и риск. Затем — несколько лет курировал дохленького мальчишку, которому участковые педиатры так и норовили собрать букет диагнозов, самой милой составляющей которого было ДЦП. Хиленький недоносок вырос в мощного лося, ныне — девятнадцатилетнего мастера спорта по классической борьбе. Так что адрес, куда должен был отправиться Ельский, мент обозначил конкретно. «Сам знаешь куда» — это эвфемизм, к коему обязывают нынешние должностные инструкции для авторов и издателей.

Через два дня адрес мамаши лежал у Ельского на столе.

— Как?! — удивился Владимир Сергеевич.

— Поверь, куда проще, чем то, что ты делаешь. Только не для протокола. Если тебе надо наехать на неё, то в органы должен поступить сигнал в положенном порядке. Я ж так понял — у её мальца что-то с глазами? Оставление в заведомой опасности можно использовать. Но прав сейчас лишить не так легко, как в Интернете борцуны истерируют. Хата — не её. Оформлена на мужика. По наследству от бабки. С мужиком живёт давно. Не расписаны. Есть ещё двое старших детей. Пацанов.

— Спасибо.

И Ельский нажал отбой. Но мент к манерам доктора привычку имел.

Мрачно размышляя над тем, на кой ему это надо, Владимир Сергеевич до вечера строил детских медсестёр, устраивал им учебные тревоги и муштровал до изнеможения. И решил, что ничего он делать не будет. Ни-че-го! Просто позвонит в детскую поликлинику по месту жительства. Пусть занимаются. А в голове крутилось «гнойный процесс распространился на периорбитальную область… некротическое воспаление внутренних оболочек глазного яблока…».

В десять часов вечера Ельский стоял у двери «по адресу» и давил на кнопку звонка. Он понятия не имел, что здесь делает, зачем и что скажет. Может, это пресловутый кризис среднего возраста и пора всего лишь покупать кроваво-красный «мустанг»-кабриолет и жениться на девственнице?

Двери открыл мужик с жиденькой бородёнкой. На нём были льняные штаны и футболка со сложным принтом на ведические мотивы. Мощную выю впритык облегали деревянные бусики.

— Здравствуйте! — доброжелательно поздоровался мужик.

— Здравствуйте! — нерадостно буркнул Ельский и замолчал.

— Вы что-то хотели? — подсказал мужик, сияя прозрачно-водянистыми глазами.

— Да, — глянул на мужика исподлобья Ельский и снова умолк. Ему вдруг стала совершенно очевидна нелепость всего происходящего. И говорить не то чтобы было нечего, а просто-напросто перехотелось.

— Вас прислала Шакти? — ободряюще улыбнулся мужик и совершенно лучезарно просиял.

С супругой бога Шивы Владимир Сергеевич знакомства не водил. Но на всякий случай утвердительно кивнул.

— Так проходите, чего ж мы на пороге-то?! — мужик включил оскал на всю дозволенную челюстями пропускную способность.

«Импланты у него отменные», — мимоходом отметил про себя Ельский, заходя в широко распахнутую дверь. Стандартная трёшка-«чешка», коридор чистенький, прилично обставленный из бюджетной «Икеи». «Ненаказуемо!» — сказало в голове у зава детской реанимацией и неонатологией голосом бургомистра в исполнении Леонида Броневого из «Того самого Мюнхгаузена». Он даже кривенько усмехнулся. Этнически-принтованный мужик счёл это хорошим знаком.

— К нам пришли! — крикнул хозяин вглубь квартиры.

Первыми в коридор выбежали голые мальчишки. «Семь и пять. Немного пониженного питания, но тургор и цвет кожных покровов в норме», — отметил Ельский натренированным взглядом. «Оспенные» отметины на плечах отсутствовали. «Ненаказуемо!» — бургомистра зациклило.

— Наши старшие. Тоже домашние, — с гордостью объявил неонатологу гостеприимный владелец квартиры. — Позовите маму и присмотрите за сестричкой! — ласково напутствовал он сыновей.

Голые мальчишки с воплями: «Мама, мама, к нам дядька какой-то пришёл!» — унеслись.

— Проходите в зал! — пригласил мужик.

Ельский скинул ботинки. Тапок не наблюдалось. Впрочем, и хорошо. Незнакомые тапки вызывали у Владимира Сергеевича, сибарита и чистоплюя, гораздо большие приступы содрогания, нежели просто грязный пол. Да и пол на вид и даже по тактильным ощущениям грязным не был. Ну просто не к чему придраться!

«Зал» — то есть обыкновенная «большая» комната, объединённая с лоджией, — тоже никаких особых нареканий внутри Ельского не вызвал. Всё та же стандартная мебельная фигня «собери сам». Разве что в излишке плакатов всяческих Будд в позе лотоса по обоям. Гимнастическая стенка и подвешенный к потолку канат в одном из углов. Немедленно вернулись в комнату обнажённые пацаны и стали лазать, как обезьяны, с дикарской бравадой и таковым же любопытством поглядывая на незнакомца.

— Иван, — представился самым незамысловатым русским именем мужик и вполне обыкновенно протянул Ельскому широкую лопатообразную ладонь.

— Владимир Сергеевич, — по многолетней врачебной привычке добавил к имени отчество Ельский.

— Присаживайтесь! — хозяин указал гостю на одно из кресел в стандартной гостиной композиции «диван и два его сына-близнеца».

Иван щёлкнул пультом музыкального центра — и из всех углов негромко полилась заунывная мантрообразная мелодия. Старшенький голыш натренированно поднёс папе ароматические палочки — и Иван возжёг что-то едко-сандаловое. Ельский чихнул. При всей своей пожизненной закалке дезрастворами — начиная со студенчества, когда ему в качестве санитара приходилось иметь дело даже с лизолом, — Владимир Сергеевич терпеть не мог слишком ярких запахов. Не одна понравившаяся ему баба была моментом разжалована только за то, что перебарщивала с духами и ароматизированными дезодорантами. Запах хлоргексидина был ему куда более мил. Или привычен. Что со временем становится подобным.

— Будьте здоровы! — хором выкрикнули малыши.

«Воспитанные! — отметил Ельский. — Господи, что я здесь делаю?! И как мне из всего этого выкручиваться?..»

— Где вы познакомились с Дашей? — прервал его мысли Иван.

— С Дашей?! — переспросил Ельский.

— С Шакти!.. А, ну, значит, ваша жена ездила на Гоа на ретрит! — понимающе всплеснул руками мужик и расслабленно откинулся в кресле.

«Какая из них?!» — ехидно усмехнулся про себя заслуженный многоженец.

— Ну да, ну да… — невнятно пробормотал он вслух, всё ещё не понимая, какое отношение Шакти имеет к неведомой ему Даше и при чём здесь удаление от общества на Гоа?!

— И вас всё ещё обуревают сомнения! — скорее экстатически констатировал, нежели вопросил Иван.

«И какие!.. Знать бы ещё, по какому поводу…»

Впрочем, у Ельского было достаточно опыта общения с подобной публикой и с аналитической функцией было всё в порядке. Так что, очевидно, его приняли за вновь обращённого в очередную секту и сейчас медоточиво будут погружать в, кхм, лоно.

Владимир Сергеевич под гипнотические мантры со скепсисом разглядывал младшенького парнишку, сигающего туда-сюда по перекладинам и бесконечно теребившего свой крошечный пенис.

— Давно головка полового члена открывается с трудом? — деловито уточнил он у папаши.

— Что? А?!

Ельский ткнул подбородком в сторону своей профессиональной озабоченности. Иван посмотрел на сына.

— Ерунда! Плохая экология. Мы вазелиновым маслом мажем.

— Вазелиновое масло — это хорошо.

— Так что, у вас уже есть дети? — дружелюбно поинтересовался Иван.

— Да, — соврал Ельский. — Один. Мальчик. Тоже были такие вот… экологические проблемы. Потому и спрашиваю, — продолжил он лгать. Это было на удивление легко. Сам от себя не ожидал. Если кому и врал прежде — так только бабам. Даже главврачам и начмедам никогда не врал. Не говоря уже о родителях курируемых детей. А тут понесло… — Мне кажется, это всё из-за того, что наших женщин насильственно принуждают рожать в родильных домах. Где они оторваны от ласки, от любви, от природы!

Ельскому стало стыдно. Он даже покраснел. Так очевидно корява была его неумелая попытка лицедейства. Но мужик Иван неожиданно обрадовался и начал нести что-то про доказательные проценты. Владимир Сергеевич даже не слушал. И тут вошла тощая, измождённая женщина в длинной рубахе и тихо присела на диван. Груди у дамы не было вообще.

«Может, только покормила, вот и… Да и, получается, четвёртые сутки всего. Не всего, а уже! — оборвал сам себя Ельский. — Тут или хлестать должно, или смеси. Но тут смесями явно не пахнет».

— Мы всех наших детей рожали дома! Как все нормальные люди! Катюня, покажи фотографии.

Даже не поздоровавшаяся с незнакомцем Катюня — Иван и не подумал представить ей гостя — молчаливой тенью тут же поднялась, достала с полки альбом и протянула Ельскому.

— Садитесь со мной на диван! — хозяин дома сделал своей сожительнице жест, мол, пересядь!

Катюня покорно пересела в кресло. Ельский сел рядом с Иваном.

— Вот, смотрите! Первого и второго мы ещё рожали не по всем правилам. Опыта не было. И единомышленников.

Первые страницы альбома пестрели более молодой — казалось, что лет на пятнадцать, — и более пухлой и жизнерадостной Катюней. Вот она сквозь мучительную боль схватки улыбается в камеру. Вот лежит в ванне, голая, с огромным животом. Вот держит на руках синего скривившегося младенца, соединённого с ней пуповиной. Второго ребёнка — того самого, пятилетнего, теребящего свой крошечный пенис здесь и сейчас, — Катюня рожает в надувном бассейне под руководством какой-то тётки с суровым лицом, вот новорождённого взвешивают на канторе, завернув в незамысловатую авоську. Вот он лежит с подгнивающим блином плаценты на белье в кровавых пятнах. Мозг Ельского даже не прогонял через себя все те ситуации, которые могли случиться с этими новорождёнными. Они у него были как у Хемингуэя Париж — праздник, который всегда с тобой. При его-то колоссальном клиническом опыте!

— И вот только к третьим родам мы пришли к окончательной гармонии! Ещё не успели распечатать. Катюня, ноут!

Катюня всё таким же молчаливым мрачным привидением подала Ивану лэптоп. Хозяин распахнул, нашёл нужную папку, щёлкнул по площадке и подсунул Ельскому картинку прямо под нос.

— Смотрите! Наслаждайтесь! — эйфорично воскликнул он.

Хорошо, у Ельского была крепкая психика и десятилетия медицинской службы за плечами. Потому что «наслаждение» было не для слабонервных. В наполненном водой надувном бассейне, стоящем посреди этого самого «диванного зала», сидели скорченная Катюня с огромным животом, лучезарно-идиотический Иван и оба пацана. Младший — с насмерть перепуганным лицом, справа от мамы, старающийся от неё отпрянуть подальше. Старший — слева от папы, с лицом куда более радостным, чем у младшего (видимо, от облегчения, что его участь не так тяжела, как у младшего брата), но судорожно вцепившийся родителю в плечо. Спустя серию снимков, на которых папа сияет всё сильнее, мама всё больше корчится и страдает, а братики испытывают непередаваемую гамму чувств, можно видеть, что в бассейне уже пятеро. Сморщенная девочка на руках у Катюни. Младший откровенно рыдает — и, судя по разверстой пасти, зафиксированной камерой, — в голос. Старший судорожно цепляется в гладкий бортик надувного бассейна в очевидной попытке бежать. Папа обтирает новорождённую малышку какой-то грязной тряпкой, больше похожей на перегнивший ягель. Разумеется, все они голые. И конечно же на последней серии снимков вода приобретает ржавый оттенок.