Родина

Наталья Андреевна рассудила просто:

— Будет вам препираться-то. Оказывается, что ребята, что взрослые, когда не видятся долго, стесняются да дичатся. Садись-ка, Сережа, за стол, обедать будем. Тебе, как военному человеку, винца нальем, а?

— Винца можно, только давайте уж… за встречу! — и он бросил на Таню из-под жестких бровей радостный взгляд.

Наталья Андреевна придвинула к Сергею хрустальную рюмку с потускневшим золотым обрезом.

— Уральский хрусталь старинной работы. Из этих рюмок на свадьбе моей гости пили, а твой отец с матерью, тогда уже молодожены, чокались с нами… Ух, как полно налилось! Ну, жизни тебе дополна, Сереженька!

— Всякого тебе счастья! — оказала Таня, боясь встретиться с ним глазами. Рюмки их нежно звякнули.

— Хорошо! — вздохнул он и затуманившимся взглядом посмотрел сквозь чуть окрашенный пурпуром хрусталь. — Хорошо! — повторил он решительно. — Вот, поверите ли, выздоровею, вернусь на фронт и буду потом об этих минутах вспоминать…

— Ох, господи!.. Только выговорить легко — фронт, а на деле возьми — страсти-то какие! — и Наталья Андреевна даже зажмурилась. — Поди, Сережа, тебе тоже страшно бывало?

— Бывало, Наталья Андреевна, не без этого.

— Ну, и как же тогда?

— Привыкаешь, — просто ответил он и улыбнулся. — Привыкаешь, как к работе.

После того как Сергей рассказал случаи из фронтовой жизни, Наталья Андреевна спросила:

— Значит, немцев-то много видел, Сережа? Близко?

— Мало того сказать — «близко», на них наезжал и даже, случалось, прямо-таки у себя на загривке чувствовал.

— Ой, да как же это так? Татьяна, можешь ты себе представить? А?

— Нет, не могу! — растерялась Таня и вдруг схватила Сергея за рукав, будто опасность именно сейчас угрожала ему.

— Да, был такой не совсем обычный эпизод. Мой танк шел на одной линии с танком майора Квашина. Действовали мы, как полагается, и вдруг я вижу: завертелся танк Квашина и стал. А немцы тут как тут. Подскочили десятка два автоматчиков, облепили танк, будто саранча. Только успел я сказать своим: «Надо нам товарища выручать», — как мой танк тоже подбили. Вот дьяволы! Посмотрел я в щель, вижу: обходят нас немцы. К тем, что на квашинскую машину насели, новые бегут на подмогу. Слышу я, по моему танку затопали немецкие сапоги. Карабкаются на башню, в стенки стучат, орут: «Рус, сдавайся!» От ненавистных голосов меня прямо в пот бросило! Танк мой как вмерз в землю, пушку заело, а стенки ведь не раздвинешь, чтобы саранчу эту сбросить. И нет сил смотреть, как они на квашинской машине копошатся… и вот даю команду: «Из пулемета — по танку напротив!» Застрочил наш пулеметчик, и посыпались немцы с квашинского танка…

— Ой, здорово! — вдруг встрепенулась Наталья Андреевна, как молоденькая, и ее круглое коротконосое лицо с ямочками на щеках слово распустилось в безудержно счастливой улыбке.

— Ну, а как с тобой? Ведь и по твоей машине топали немцы? — и Таня, чувствуя, как исчезает ее смущение, подняла на него глаза. — Что с тобой было?

— Что со мной было? — переспросил он и только тут впервые увидел, как может светиться синева этих добрых, открытых глаз.

— Что со мной? — опять переспросил Сергей и бесшабашно засмеялся. — Да все в порядке! Мы стреляли, Квашин нам тут же весточку послал: своим пулеметом начал с нашей машины немцев сшибать! Так всех и порешили нашими гостинцами… Вот и вся работа.

— Страшная работа! — поправила Таня, и лицо ее стало осуждающим и строгим. — Мы тут винцо пьем, а там…

— А там дерутся с врагом, — мягко, но настойчиво возразил Сергей.

Таня, не желая «сдаваться», продолжала:

— Я и говорю о том, что…

— Нет, нет, я-то как раз говорю о другом… — Сергей проводил глазами Наталью Андреевну, которая вышла по хозяйству, потом осторожно прикрыл своей большой рукой пальцы Тани. — Знаешь, Таня, только мы, фронтовики, умеем по-настоящему ценить все, от чего нас оторвала война. На то, что тут у нас дома идет нормальная человеческая жизнь, сердиться нечего, потому что это просто замечательно.

— Что «замечательно»? — все еще строго спросила Таня.

— Да все: наш Лесогорский завод, распорядок его жизни… и вот эта комната, и ты со мной…

Он прислушался к тишине на улице и повторил:

— Да, во всем этом — глубочайший смысл, Таня! Каждый знает свое дело. Во всем порядок. Я буду вспоминать на фронте все, что видел дома: и то, что среди уральских гор и лесов завод мой стоит, и то, что там люди делают оружие для фронта, много-много оружия, Танюша!

Только сейчас в полной мере почувствовала Таня, до какой степени изменился Сергей Панков. Долговязый, нескладный юноша, который год-полтора тому назад смотрел на нее робко и виновато, теперь остался где-то далеко, за гранью воспоминаний, да и незачем было вспоминать о нем: рядом с ней сидел другой человек. Он явился к ней, как бы родившись вновь, из огня, грома и крови. Он знал и видел безмерно много, все это было страшно, величаво, и все это он вынес. Во взгляде его, то смеющемся, то твердом, как лед, она безошибочно угадывала силу, способную все перенести, пробиться, победить. А она — что она такое? Что она сделала? Ни-че-го!

— Что с тобой, Таня?

Таня, еле сдержав прихлынувшие к горлу слезы, вдруг опять почувствовала на своих пальцах тепло его руки.

— Ах, Сергей… Мне вдруг показалось, что ты уже так много жил, видел, а я…

— Что ж, я действительно больше твоего жил — на четыре года старше тебя. Я помню, когда мне шесть лет было, а тебе два, ты тогда дразнила меня: «Гадкий матишка, гадкий матишка!»

— Да неужели?

— Фа-акт! А потом ты стала меня задирать по всякому поводу. А потом и другое было… но об этом, право, не стоит говорить.

— Господи, какая же я была дрянь!

— Почему? Напротив, мне всегда нравилась в тебе этакая властность, воля, словом — характер.

«Нравилась!» — с горечью отметила про себя Таня и, вдруг насторожившись, насильно улыбнулась.

— У тебя ведь тоже характер есть.

— Нет, твердости мне тогда сильно не хватало, ее потом жизнь создала.

«А теперь я, видишь, тверд», — вот что он хочет сказать, — еще больнее подумалось Тане. — Он пришел к нам из вежливости только».

— Ты что-то все расстраиваешься, Таня. Видно, действительно я не во-время зашел.

— Нет, нет, абсолютно во-время! — вскрикнула она, страдая от какого-то скрытого поворота в их беседе, который, как уже ей казалось, Сергей сделал «с определенной целью».

— Ты что кричишь, Танюша? — входя, спросила мать. — Или опять поссорились, старые приятели?

— Ссоры не было, только лучше бы мне к вам завтра зайти, — ответил Сергей, вставая из-за стола.

— Приходи, милый, приходи, — беззаботно сказала мать.

Таня закусила губу, — все складывалось против нее, все! Ей показалось, что Сергей равнодушно и даже с некоторым облегчением простился.

Едва дверь захлопнулась за ним, вошел Юрий Михайлович.

— Ну, Татьяна Ивановна, дело в шляпе! — весело объявил он. — С будущей недели вы зачисляетесь в чертежную при конструкторском бюро.

Девушка посмотрела на него, будто не узнавая, и проронила беззвучно:

— Благодарю вас..

Ночь Таня почти не спала. Грубая и насмешливая мысль заставляла ее вскакивать с постели: «Уж не влюблена ли ты была в него еще в школьные годы, да только не хотела признаться в этом из упрямства — лосевский характер мешал! А теперь, когда Сергей тверд, лосевская гордость заговорила! Изведусь я, кажется, совсем! — уныло думала Таня, а злая мысль уже вновь подхлестывала ее: — Если бы хоть ты знала, ради чего изводиться собираешься!»

Сергей пришел в полдень и, бросив взгляд на бледное, с потухшими глазами лицо девушки, заявил решительно:

— Больше чудить я тебе, Таня, не позволю. Одевайся и пойдем гулять. На дворе, гляди, какой снег выпал!

На улице Сергей сказал:

— А ведь расчудесная погодка к нам пришла!

Оба залюбовались белой улицей, которая казалась сейчас широкой и нарядной. Лебяжьей опушью лежал снежок на деревьях сквера, на крышах и в палисадничках. За ночь земля подмерзла, снег плотно прибило к мостовой, и колеи от машин голубели на дороге широкими витыми жгутами. Нежносерым платом бескрайно раскинулось небо, а посреди, как золотой с лазурью узор, окруженное мягкими облачками, неярко горело низкое предзимнее солнце. Стекла домов на полуденной стороне светились, как позолоченные, над ослепительной белизной снегов. Только горы густо синели к югу — там снега еще не было.

— Эх, здорово! — и Сергей, сняв ушанку, подставил лоб ветру.

Тане стало легче. Разговор развязался как-то сам собой. Сергей рассказал, как вчера поздно вечером выступал в мартеновском цехе, как «зажигательно» говорили потом рабочие. Сегодня вечером он обещал заводским комсомольцам рассказать им о великих исторических боях под Москвой.

— И знаешь, Таня, очень характерное явление: на фронте сейчас очень тяжело, и это разжигает ярость наших людей. Вчера в мартеновском цехе после меня говорил сталевар Нечпорук, как его прозвали — «Саша с-под Ростова», этакий отчаянный кудряш. «Я, кричит, Гитлера и всех его гитлеряков выше головы моей сталью залью!» Потом сказал мне: «Оставайтесь, побачьте на плавку, товарищ капитан, после на фронте бойцам расскажете, как мы работаем!» Конечно, я остался и, скажу тебе, ба-альшое получил удовольствие! Этот Нечпорук работает, как черт, и все подручные его тоже под стать своему бригадиру. Видел я, как сталь выпускали, превосходную танковую сталь. После новой завалки печи Нечпорук подошел ко мне и заявил: «Ну, товарищ капитан, фронту я свою сегодняшнюю плавку отдаю… и с закруглением!» «Закругляю, — говорит… — и перекрою Ланских!»

— Ну, и как же?

— Перекрыл. Теперь, говорят, Ланских разъярится! Ты Ланских знаешь, Таня?

— Он же Невьянцеву Степану Данилычу племянник, Зинушке двоюродный брат. На вид он такой сонный, прямо как зола..

— Ого, Таня, под золой-то иногда еще какой огонь кроется!

— Батюшки, куда мы с тобой зашли! — прервала Таня.

— Действительно зашли, — согласился Сергей, — весь наш заводской городок прошагали. Можно сказать, на краю земли очутились.

Последняя улица заводского поселка, так называемая Старая слободка, с ее низенькими домиками, старинными резными воротами, сарайчиками, огородами, осталась уже далеко позади. Перед Сергеем и Таней расстилался белый простор, над северным краем которого чернели заводские трубы, а выше поднимались хвойные хребты холмистых лесогорских чащоб. Впереди, прямо через поле, темнели какие-то длинные строения.

— Э, да мы с тобой к совхозу вышли, — сказал Сергей. — А пока шли, хорошая погодка миновала.

— Да уж не погодка, а вон какой ветер! — сказала Таня.

— Вот куда я тебя завел! — и Сергей забеспокоился: — Ох, ты, наверно, замерзла.

— Ни капельки! — засмеялась Таня. — Я люблю такой простор!

— Это видно. У тебя сейчас и глаза и голос совсем другие… Слушай, Таня, почему ты два дня меня мытарила?

— Я тебя… мытарила? — смутилась девушка, чувствуя, как в груди ее вдруг разлилась горячая радость.

И вдруг безошибочным чутьем, словно устремись к новому рубежу своей жизни, Таня поняла, что надо «по правде» рассказать ему все. И она заговорила свободно и легко.

Над дальним краем белого поля что-то вихрило и крутило, а по дороге уже неслась метель. Ветер вдруг сильно и шало ударил обоим в лицо. У Сергея распахнулся и сполз с плеча полушубок, надетый только на один рукав.

— Погоди, я помогу, — вдруг рванулась Таня, сбросила перчатки и ловко накинула полушубок на плечо. — Дай я ворот застегну… тебе и тепло будет, и полушубок не распахнется.

Ее пальцы коснулись его шеи, твердой и холодной, как мрамор.

— Господи, да ты совсем замерз! Погоди, сейчас я достану крючком петлю… Вот, застегнула! Теплее теперь?

— Ты меня так обогрела, что сейчас для меня лучше ветра и мороза ничего нет…

— Да разве я только в мороз… — начала было она и задохнулась от сладкого страха, и блаженства: во всем этом белом, взвихренном ветром просторе светились ей только эти горящие ожиданием глаза Сергея.

— Значит, не только в мороз… — подхватил он ее последние слова, как бы для того, чтобы дошутить, но искаженное мукой ожидания и счастья лицо его сказало так много, что Таня проговорила одним дыханием:

— Думай, что всегда я была с тобой такая, как сейчас, — и буду всегда!

Сергей глухо вскрикнул, схватил ее руку, прижал ее ладонью к своим губам, глазам, потом жадным, быстрым движением положил ее себе на грудь, в пушистое меховое тепло, и стиснул, словно боясь потерять ее.

— Ты… — прошептал он и, не выпуская ее руки, притянул девушку к себе.

Как путника на завоеванной высоте, Таню охватило чувство торжественного высотного покоя. Казалось, об этом торжестве под голубыми вихрями родной уральской метели всегда мечтала ее душа, казалось, для этого торжества прожила она свои девятнадцать лет.

— Эй, ребятушки-касатушки-и! — раздался вдруг раскатистый голос, будто это захохотал сам вьюжный ветер. — Стоят, мои голубчики, будто соловушку заслушались! Да ведь вас тут, ребятки, совсем занесет!

Через, борт грузовика перемахнули большемордые подшитые валенки, черные в красную крапинку, и маленькая фигура старичка в белой заячьей шапке и подпоясанном пестрым кушаком тулупчике весело затопталась перед Сергеем и Таней.

— Ну-ко, ребятки, сигайте в машину, до дому довезем! — приказал старичок.

— Дедушка, Тимофей-сундучник! — в один голос радостно воскликнули Таня и Сергей, будто встретясь с самой живой сказкой, которая расцветаете детстве и не вянет никогда.

Дедушка Тимофей-сундучник, игрушечник, сказочник и любимец всей лесогорской детворы, будто и в самом деле перестал стареть: те же аквамариновые глазки, хитрые и властные, та же кустистая яркорыжая борода, тот же голос, то потешно-раскатистый, то будто мурлыкающий, и весь облик его, напоминающий мудрого гнома. Пятнистые валенки, «кухмарские скороходы», как он их шутливо называл, тулупчик, длинноухая шапка, рукавицы и пестрый шерстяной кушачок — все было то же, как и в сказке, будто и не изнашивалось. Тимофея-сундучника так хорошо знали во всей округе, что встретиться с ним считалось к добру и удаче.

— Садитесь, соловушки, располагайтесь как дома! — радушно хлопотал он, сооружая из плоских, обитых полосами железа новеньких снарядных ящиков нечто похожее на низенькую лежанку. — Вот я вам еще брезентик подкину. Ну, удобно ли, соловушки?

— Спасибо, дедушка Тимофей, спасибо!

Когда грузовик тронулся, Сергей спросил, кивая на груды ящиков, среди которых пряталась маленькая фигурка старика:

— Вижу, теперь других сортов сундучки делаешь, дедушка?

— Эти сорта делаю, никуда не денешься. Прежде ни одна невеста замуж не хотела итти без моего сундука али шкатулочки, а ныне я военный бригадир, потому что шибко мне нонешняя невеста не глянется… ух, как не глянется, с души воротит!

— Какая невеста? — удивился Сергей.

— Смерть, милачок, смерть — хотят нас фашисты с проклятой смертью повенчать, а нам такая не по нраву… Вот ее, подлую, и угощаю!

Он воинственно распушил свою огненную бороду и потряс руками в дубленых рукавицах.