Ловец снов

– Все. Начиная с жизни, которую дарю ему.

– Ты дебил! Что ты несешь? Укурился?

– Тот пилот, что лежит сейчас в выгребной яме благодаря мне, его отец. Я лишил этого паренька отца.

– Да ладно? Серьезно? Слышь, Мать Тереза, а как же сотня другая ребятишек, которых ты лишил семьи? Или они чем-то хуже или лучше этого сопляка, что ты решил выделить его в череде других засранцев?

– Отстань, а. Я взял парня себе в нагрузку. Я… Я… – я подскочил с колен и вплотную приблизившись к лицу своего собеседника закричал – У меня лицо этого пилота каждый день перед глазами. Это был последний человек в которого я стрелял в своей жизни. И плевать я хотел, что число людей жаждующих выстрелить в меня не уменьшилось. Меня достало все! Для чего все это? Кого мы защищаем? Кого мы убиваем? Какую имеем выгоду от всего этого? И самое главное: когда это закончится? Ответь! Ответь мне: когда это закончится!!! Я пристрелил его отца просто так! Ни за что! Только за то, что он «возможно» мог претендовать на те хлебные крошки, что мы тут едой зовем. Слышишь? «Возможно»! И это самое главное-всего лишь «возможно»!

«Я пристрелил его отца просто так! Ни за что! Только за то, что он…» – слышал мальчишка стоя за деревом, боясь пошелохнуться.

Я больше никогда не видел его. Можно было лишь предполагать причины его бегства, меня же больше склоняло к мысли о том, что он просто испугался своего возможного будущего в нашем лагере.

Прошло 2 месяца.

Теперь я не жил в лагере. Я поселился в трехэтажном домике, находившемся в двух кварталах от моего дома детства. Конечно, это сильно ударило по моей безопасности. Риск быть застреленным любым разбойником увеличился раз в шестьдесят. Но только теперь я прекрасно понимал, что моя смерть, возможно станет лучшим из того, что случалось со мной за последние годы. По крайней мере – это будет самое значимое событие с момента начала конфликта.

Зима окончательно вступила в принадлежавшие ей права. Не проходило и пол минуты, что бы, не замести следы бродячих собак, которых пока еще не успели съесть, но чья участь была практически неизбежной.

Сам лагерь располагался в пяти километрах от дома. Наверное это и спасало мою жизнь уже 62 дня одиночества. В лагерь я наведывался раз в неделю. Считал ушедших, пил с оставшимися и к концу дня уходил обратно в конуру. Вот и теперь я решил навестить тех, кого еще недавно считал самыми близкими на земле людьми, хоть и были они еще теми поскудами. О мальчишке я уже почти не вспоминал. В первое время я находил множество объяснений его поступку и все они были предельно мотивированными. Страх, защита, месть, надежда.

Дойдя до ворот лагеря я помахал постовому на вышке. Он попросил поднять руки вверх и покрутиться на 360 градусов. Ну и правильно. Мало ли. А вдруг я спятил, или что еще хуже продался за мешок муки врагам. Ворота со скрипом открылись и я вошел во двор. Все так же как и всегда: кто играет в карты у костра, кто насупившись стоит над кастрюлей на огне. Справа от входа единственный уцелевший Хамер, справа коробки с боеприпасами.

– Оооо, какие люди. А мы тебя ждали. У нас сюрприз для тебя. Уверены-ты будешь рад.

– Когда это вы, засранцы, меня сюрпризами радовали, а? Колитесь, что на этот раз придумали.

– Позови его! – окрикнули постового.

Дверь в кладовую открылась и из нее вышел мой мальчуган. Меня парализовало. Я не знал какие эмоции должен испытывать сейчас. Радость? Горечь? «Пойму, когда обниму его». Он улыбнулся и расправляя шубу с плеч направился в мою сторону. Три шага и вот уже он в моих объятиях.

– Сынок, почему ты убеж… Поч…

Я почувствовал как теплая жидкость по ноге затекла в ботинки. Я отпустил голову и увидел как из легкого пузырьками жидкостей выходит воздух. «Что это?». «Я ничего не пойму, что происходит?». «Какой сюрприз?». Я посмотрел в глаза мальченке – он не отрываясь смотрел в мои. Пропали звуки. Я вижу картинку, но не слышу ничего. Будто кто-то нарочно выключил звук. Опять вижу только движение губ, как во сне. Я упал на левый бок. Закрыл глаза. Я вижу сон:

Я взлетаю на огромном самолете по взлетно-посадочной полосе. Пассажиры самолета – все близкие мне люди. Мать, отец, дети, жена, братья, жены братьев, дяди, тети, соседи, школьные друзья. Мир им. Все, кто хоть раз западал в мое сердце. Я сидя в кабине пилота оборачиваюсь и оглядываю лица всех моих пассажиров. Они улыбаются. Они словно светятся. Не слышно ни звука. По губам я вижу, что они переговариваются друг с другом, но не слышно ни звука. Просто тишина. Мы взлетаем с аэродрома прогнившего насквозь. Тучи цвета свинца сгустились пуще обычного, вот-вот ударит молния. Мы набираем скорость. Вот уже шасси отрывается от земли. Мои руки дрожат. Я боюсь увидеть то, что должно было открыться моему взору. Самолет начинает трясти из стороны в сторону, но он продолжает движение к небесам. Меня бросает в холодный пот и вот уже огромный лайнер прорезает грозовые тучи взмывает над облаками. Трясучка прекращается и вижу небо… Голубое небо. Я слепну от яркости солнца. Я прикрываю рукой свет озаривший все пространство салона, но слез не сдерживаю. Вот только не пойму: «что это? слезы счастья или яркого света?».

Я открываю глаза и вижу его: моего спасителя, моего убийцу. Он неотрывно смотрит на меня, будто не хочет пропустить и мгновения моей смерти. Он сейчас так ненавидит меня, я же сейчас так люблю его. Невероятная легкость, неописуемый восторг, никакой боли, даже намека на нее. «Ну же! Еще чуть-чуть и я умру». Свершилось – я улыбнулся.

Воздух

Каспийское море.

Республика Дагестан.

2018 год

В былые годы Мовсар переплывал озеро, что возле родового села, раза 3 без остановки. А это без малого 4 км. Только завидовать оставалось его легким. Не стань он работать в ФСБ, что отнимало у него добрую половину свободного времени, он непременно занялся бы плаванием. При чем серьезно. Он просто ловил от плавания кайф. Другими словом чувства будоражившие его кров просто не описать.

Стоило лишь чуть-чуть отплыть от берега и…. Тишина. Не слышно посторонних голосов. Только плеск воды и его собственное дыхание. Трудно было о чем-то думать в момент наибольшей усталости, но вот что никогда не покидало его голову, так это мысли о собственных детях.

«Нееееет! Мои сыновья точно будут пловцами! Точно, инш-а-АЛЛАХ! Только здоровье может помешать мне устроить их жизнь так, как я хотел бы устроить свою, в те давние времена, когда я еще обладал правом выбора дорожек.

Дочуркам конечно не повезло. Дико не повезло. Им никогда не стать плавчихами. Максимум, чем я позволю им заниматься, так это врачеванием. Это единственная из профессий достойных женщины. Нечего женщинам делать там, где есть мужчины. Врач – случай особенный. Когда вопрос касается жизни и смерти человека – чувство неловкости уступает место чувству долга. В любом другом случае – никаких смешиваний полов! Бедняжки, они ведь даже не смогут прийти поболеть за своих братьев на соревнованиях…

Лайла. Старшая моя красавица! Я плакал всего 3 раза в жизни. Первый, когда засыпал в первую ночь после похорон отца. Второй, когда друг Али рассказал анекдот об обезьянах в Московском зоопарке (конечно, сперва это был хохот, но стоило Али начать его в сотый раз пересказывать, как-то что со мной происходило в тот момент ничем кроме как плачем назвать нельзя было) и третий раз, когда родилась она. Плакал, потому что вспоминал отца. Потому что сожалел о том, что он не увидел свою первую внучку. Будь она не ладна, эта множественная опухоль брюшной полости!

Помню как взял ее в первый раз на руки. Такая милая. И вовсе она не плакала. Хотя должна была, как мне казалось. Молча смотрела папе в глаза. Будто изучая меня. У меня слишком бурная фантазия. Слишком. Я порой от этого даже страдаю. Поэтому когда смотрел на нее в тот день, глядя на то, как она смотрит на меня был почти уверен, что она говорит мне: «Пап, привет. Я твоя первая дочка! Я правда еще не знаю, что нас ждет с тобой в будущем, но главное, что все это мы переживем с тобой вместе. Правда, пап…»

Адам. Мой первый сын. Слышите? МОЙ ПЕРВЫЙ СЫН! Как же это звучит! Слава Аллаху! Уж он-то точно будет известным плавцем! Куда там Майклу Фэлпсу! Инш-а-АЛЛАХ, он будет самым известным чеченцем в мире! Сейчас ему 7 лет, а он уже может задерживать дыхание более, чем на 1,5 минуты. А как же он ныряет с высоты! Я просто тащусь от этого!

Хадиджа. Моя малышка! 3 года. 19 кг. Она знает все буквы, они считает до 47. Не знаю почему именно до 47, но как ты не танцуй с бубнами вокруг нее – «48» она никогда не скажет. А как же мы с ней беседуем перед сном. Мммм. Кого только и что только мы с ней не обсуждаем. Так я стараюсь развить в ней навыки ораторского искусства.

Тимур. Папина хлебная крошка. Ему 4 месяца. И… И я не могу ничего такого про него рассказать, кроме того, что я люблю его больше всего на свете…

Мовсар отплыл от берега Каспийского моря уже километра полтора. Уже и берег был не сильно заметен, не слышно голосов отдыхающих. Ничего. Только волны и его дыхание. Как он и любил.

«Ну что? Поплыли обратно?». И он развернул свое тело по направлению к берегу.

Спустя 100 метров он ощутил легкое покалывание в бедренной части ноги. «Уффф. Судорога. Бывает. Сейчас отпустит». Не отпускало. С каждой секундой боль и чудовищное напряжение только усиливались. И спустя секунд двадцать, уже болело так, что это становилось практически непереносимым.

«Плыть! Поскорее плыть к берегу!». И он поплыл. Грести руками Мовсар начал так, будто понимал, что на кону его жизнь. Сто метров ему показались вечностью. Сто метров. Всего лишь сто гребанных метра! Еще весь путь впереди. Он то ускорялся, то приостанавливался, в надежде, что судорога вот – вот отступит.

По истечению трехсот метров он почувствовал, что из-за нехватки воздуха в легких он стал проглатывать все больше воды, пытаясь набрать побольше воздуха в них. Еще сто метров. Еще километр. Треть пути позади.

Мовсара бросило в панику, когда он осознал, что барахтаясь он оставался на месте вот уже секунд 30. «Нога! Как же сводит! Нога!». Паника… Страх… Отчаяние… «Лайла»… «Тимур»… «Вода в легких»… «Устал»…

И он остановился.

Все так же не было слышно ни голосов людей на пляже, ни чаек над водою. Все так же. Кроме того, что теперь он не слышал и собственного дыхания. Расправив руки и смиренно пойдя ко дну он видел только солнце с глубины десяти метров. Ближе ко дну глаза все медленнее и медленнее стали закатываться, а переставшие качать воздух легкие заставляли его тело ломаться в конвульсиях от боли. Руки обхватив горло сживали его так, что в этот миг их бы никто не смог разомкнуть.

«Все? Я умираю? Вот так? Лайла… Дочка… Доч………………….»

Сегодня

Пиренейский полуостров.

Испания. Мадрид.

Наши дни.

Альваро уже выпил тринадцать чашек различных напитков: гляссе, каппучино, кофе, моккачно и еще парочку, названия которых он вообще слышал впервые в жизни.

«Я пью, пью, а оно все не заканчивается. Кто сдохнет первым: я или этот кофейный аппарат?».

«Боже, кто придумал поставить кофейный аппарат в родильном отделении?» – вскрикнул он на весь этаж. Туда сюда шнырявшие работники госпиталя и такие же как он отцы-бедолаги остановились на секунду, посмотрели на «психа» издавшего этот вопль и продолжили движения дальше. Альваро поняв, что чуточку перегнул палку, немного погодя, но все таким же уверенным голосом продолжил: «Я ж лопну сейчас! И в моей смерти будете виновны вы все! А кто ж еще? Споили, лопнули и похоронили! Засранцы!». Последнее слово он произнес про себя, так как понимал, что никто из очевидцев его «маленькой истерии» невиноват, в том, что его жена забеременела от него и сейчас лежит за стенкой в родильном отделении Мадридского Родильного Госпиталя.

«Ааальвааарооо! Я убью тебя, скотина! Мне тут итак хреново! Я рожаю, скотина ты такая! Дай мне родить хоть спокойно!» – услышал он из-за стены истеричный голос своей супруги.

«Значит она тоже все слышала» – подумал он. «Уфффф. Ну и достанется же мне. Хотя, чего уж тут – родит, все забудется. Родила бы.». Так он не переживал никогда в своей жизни. «Я даже когда сам рождался так не нервничал».

Шел уже 3 час родов.

«Ох, если это будет мальчик! О, только бы это был мальчик! Никаких девочек! Никаких! Хватает одной истерички! Я таки представляю свою жизнь в окружении большой и маленькой истеричек».

Крики за стеной все увеличивались и увеличивались и уже было сложно разобрать в этих «женских воплях счастья» вопли своей жены.

«Ааальвааарооо, сукины ты сын, где ты, мне плохо???». «Вооот, это точно моя жена. И даже если бы она не выкрикнула моего имени, я бы узнал ее».

Из-за угла показался врач, высокая брюнетка с тусклыми, карими глазами.

– Вы Альваро?

– Так точно. Я.

– Мерседес просила передать вам две новости: первая – вы сукин сын, вторая-она вас очень любит и просит вас не обижаться на нее, если она родит девочку.

– Да что вы такое говорите! Конечно же я буду рад и девочки в том числе. Может быть даже больше, чем мальчику! – про себя подумал: «Ага. Щаззз. Только выйди и скажи мне, что у меня будет девочка! Я ее обратно засуну!».

– Ну отлично. Роды не очень легкие. Я даже сперва опасалась за жизнь ребенка, но сейчас же думаю, что все пройдет нормально. Молитесь. Рожать не так приятно, как вы можете себе представить.

«А может ребенок уже родился и это девочка и она по просьбе Мерседес вышла меня подготовить? Ох засранки! Ну я им устрою! Так нет же: вон моя еще кричит. Значит еще не родила. Может кофе попить еще? Думаю чашек двадцать пять в меня еще влезет. Да, определенно влезет. Итак, где мой лучший друг сегодняшний – кофейный аппарат? Стоп, а деньги еще остались? Я ж всю мелочь ему впихал. Почему так тихо? Я не слышу криков. Что происходит?» – думал он.

Из-за угла появилась врач и неся на руках младенца произнесла: «Поздравляю – у вас девочка!»

«Девочка?» – он взял ее на руки. «Девочка? Господи, какая же она красавица! Радость моя! Радость моя!»

Раздался первый звук. Это был первый детский крик Адели.

Она открыла глазки.

ЧАСТЬ 2

Исход

Скандинавский полуостров.

Норвегия.

Год 1973.

Ларс прожил очень долгую жизнь. Жизнь полную всего самого интересного и трагичного, что только мог пережить человек его профессии. Он был пожарником. Да таким, о котором вся пожарная часть слагала легенды. Мало кто мог похвастаться семнадцатью спасенными жизнями. Во всем Осло – только он. Чего он, кстати, никогда не делал. Он не любил рассказывать о том, что могло зародить хоть малейший росточек зависти в душе его слушателей. Поэтому он говорил охотно обо всем на свете кроме работы.

После похорон жены он стал как-то особенно замкнут в себе и толи от осознания приближения собственного конца, толи от недостатка общения, которое он острее ощутил после кончины Евы, он все чаще стал вспоминать тех людей, что сейчас живы только благодаря ему. Он помнил цвет глаз каждого, каждого из тех, что он выносил на своих руках из горящих домов.

Полугодовалого младенца, мать которого забыла о том, что является ею, после шестого стакана портвейна у соседа. Деда-инвалида, который и выходить – то не хотел из горящей квартиры, а только лишь истошно, слезно просил Ларса оставить его «догорать», как он выразился. Это уже позже он узнал, что дед тот лишился самого ценного – внимания собственных детей и вот уже три года жил один в квартире на тринадцатом этаже, откуда ни спуститься ни подняться без посторонней помощи он не мог. Поджидая мальчишек, собравшихся играть в футбол во дворе, он просил их купить ему необходимых продуктов. Мальчишкам это изрядно поднадоело и спустя пол года они скрипя зубами от злости, но все же стараясь обезопасить себя от «излишних нагрузок» приняли решение играть в другом дворе, за что в тайне копили обиду на деда. Сейчас Ларс понимал, что тогда старик поджег себя сам. Он отчетливо помнил проститутку, которая напившись подпалила бордель. А как забыть те удары по лицу, которые он получил после того, как унес ее в безопасное место. Он понимал, что получал ни за что, но что оставалось делать?

Тяжелая судьба. Но нытиком его не могло бы назвать ни одно живое существо во вселенной. Чувством юмора он обладал отменным. И получал за это частенько. Что в школе, что в институте, что на работе.

Шестой класс общеобразовательной школы. Кабинет директора.

– Ларс, когда ты уже прекратишь паясничать? Мы уже уяснили для себя, что ты у нас звезда школы, кому еще ты хочешь это доказать? Эти твои шуточки уже с ума нас сводят. Как можно было так опозориться перед всем классом? Думаешь эта глупая шутка того стоила?

– Какая шутка, миссис Амундсен? Я серьезно говорил. Вы можете называть это глупостью, а мне же кажется, что это логичность. Ну сами посудите. Коснулись мы на уроке биологии всяких врачебных специальностей, ну и скажи мисс Солин, что есть такая наука лечебная как уринотерапия. Вот я и предположил, что раз есть уринотерапия, то есть и уринотерапевт. Так ведь?

Директорша закрыла глаза рукой и уткнулась в стол. То ли от отчаяния, то ли хотела скрыть смех так и выпиравший из нее. Но Ларс не угомонился:

– Не получив от нее ответа я стал рассуждать дальше. Ну раз есть анастезия, то есть и анестезилог. Раз есть травмы, так есть травмотолог. Кости вставляет – костоправ, ткани зашивает-хирург, глаза лечит офтальмолог. Правильно? Так вот, я стал думать: что входит в обязанности уринотерапевта? В существовании которого, благодаря молчанию мисс Солен, уже как две минуты, я не сомневался. Так чем же он занимается целый день? Вот приходит он в свой кабинет, вешает одежду на вешалку и…. И что? Что он делает вне того времени, когда просто советует людям пить собственную мочу?

Миссис Амундсен любила Ларса больше всех из учеников своей школы, а почти все его выходки вечерами рассказывала членам своей семьи, которые рассказывали эти истории своим знакомым, а те своим семьям и выходило так, что Ларса часто встречали в коридоре школы посторонние люди и с ухмылкой пожимали ему руку. Он никак не понимал, что это за ритуал такой и что эти взрослые дяденьки и тетеньки от него хотели, но на всякий случай родителям об этом он не рассказывал.

– Ладно, Ларс. – сказала директриса. – Иди давай уже на урок. На сегодня думаю хватит.

Проводив его и улыбнувшись во след, резко забежала в учительскую и давай всем рассказывать очередную историю о Ларсе. Только ученики проходившие мимо учительской никак не понимали, что за хохот доносился из нее.

Шли годы. Но никакие жизненные неурядицы не охлаждали в этом молодом сердце порывы благородства, блистательного ума и столь ранней мудрости.

К 26 годам он стал пацифистом. И расходовал себя на этом деле нещадно. Уже было издано множество публикаций на тему «войны с войной», которые с охотой издавали различные издательства. А его письмо в администрацию США наделало немало шуму в самой администрации. Хоть и не хотелось им жутко даже упоминать об обиде нанесенной им на страницах The Washington Post молодым пацифистом из Норвегии, но в кулуарах дипломатических раутов и встреч послы Норвегии всякий раз не преминули воспользоваться возможностью поддеть своих американских коллег.

«Уважаемые товарищи дебилы (я о тех дебилах, что знают, что они дебилы)!

В следующий раз когда будете оправдывать действия радикальных военных формирований Франции, а позже и присоединившейся Германии, в суверенном государстве Мали, вспомните об извращенцах, педофилах, любительницах абортов, наркоторговцах, маньяках, ворах, людоедах, нудистах, внебрачных половых связях с 10 лет, матерях обманом закинутых в дома престарелых, и всякого такого рода нечисти, коими заполонена ваша собственная земля!

И запомните: воля каждого народа – это нечто такое, что неотчуждаемо и ненавязываемо. Дайте народам мира возможность жить так как они этого хотят! А если не согласны-то ловите и сажайте: коммунистов, либералов, правых, левых, ибо они так же заявляют о несостоятельности вашего государственного строя!

И, да… Не забывайте, что вы дебилы!

Адиос, мучачос!».

Одно было непонятно: как это письмо дошло до столь солидного издания? Никто не знал ответа на этот вопрос, кроме посла Норвегии в США, протолкнувшего его публикацию, за игрой в гольф с главным редактором.

Записи в личном дневнике и очерки в газетах находили множество положительных откликов, так как затрагивали очень важное и сокровенное:

«В мире много жестокости и трагедий. Разве у нас так много поводов радоваться? Представьте состояние мужей на глазах которых насиловали жен. Состояние матерей, на глазах которых расстреливали их сыновей. (И помните, что мы в глазах своих матерей трехлетние малыши. Сколько бы нам лет не было.) Состояние отцов, на глазах которых избивали их дочерей. Представьте свою дочь. А теперь свое бессилие. Ублюдки заставляют смотреть на зверства. Таких историй сотни тысяч. Общество больно. У него опухоль. Метастазы. Ведь то о чем я пишу – реальность! Это, … твою, реальность!

 Жизней, подобных таким сотни тысяч, и мир не рушится, когда некоторые из них обрываются.

Господь, прости нас и уничтожь такого рода нечисть.

Аминь.»

Казалось: «решено!» – Ларс будет писателем или журналистом, благо образование помогало ему в этом.

Но Господь распорядился иначе.

Умерла мать.

Это сильно подкосило его. Ему было безумно жаль ее. Но в не меньшей степени ему было жаль и себя. В детстве он, вопреки считавшемуся нормальным в ту пору времени идее, считал, что будет лучшим ему похоронить ее, чем ей его. Он понимал, что сколько бы ему не было лет, когда его не станет, он для своей матери останется таким, каким он часто видел себя на детском фото, где ему всего три годика. Старое такое, пожуханное фото.

Потом началась «эпоха» путешествий. Он объездил множество стран и континентов. Возможно это было воплощение давней мечты детства: он всегда хотел оказаться посреди брошенной плантации имея в помощники только гида не говорящего с ним на одном языке. В правой руке он представлял крупный мачете, ноги по колени в болоте и себя, расходующего огромное количество сил прорубая себе дорогу к спасению. Комары. Бандана. Пот. Да. И вот еще что. Гид обязательно должен быть усатым. Такие мексиканские усы. Усища прям. Вот такая вот давняя мечта детства.

 Женитьба. Новые газетные публикации. Очерки о детях:

«Моему ребенку было два месяца. До рождения ему оставалось еще семь. Ростом он был в один сантиметр. И у него уже было сердце. Оно стучало так часто, что я сосчитать не смог насколько. Тук-тук-тук-тук… Есть среди вас кто-нибудь, кто осмелится сказать, что это не знамение величия Господа?». Сто семьдесят шесть восторженных писем в редакцию и тридцать семь хвалебных отзывов в других изданиях.

Дети. Ссоры. Примирение. Смерть.

Ева угорела на даче, в пригороде Осло. На даче, которую они строили с Ларсом на протяжении пяти последних лет. Они легли спать, забыв потушить керосиновую лампу, что стояла на столе и которой они пользовались стараясь вернуть себя в те года, когда оба были безмерно счастливы. Его, пожарные успели вытащить из горящей избы, а жену даже не смогли найти. Уже на утро обыскивая останки деревянного строения тело жены было найдено под кроватью. «По всей вероятности, не зная что делать и куда бежать, она приняла единственное неправильное на тот момент решение – залезть под кровать. Простите. Мы ничем не могли ей помочь» – отчитался инспектор пожарной службы.

Спустя пол года Ларс устроился на пожарную станцию. С публицистикой было покончено.