Последняя любовь лейтенанта Петреску

Танасе вскочил, благоговейно сжал руки, и встал на колени. Есть! Покушение! Не забыть записать в блокнот!

«У меня был любовник… какая-то шишка. Тоже, кажется, из полиции. Или военный. Не уточняла».

Быстро записать, спешил Танасе, – террористы заводили знакомства в высших кругах власти.

«Я его бросила… стал называть меня молочной кукурузой, – представляешь?!.. хотел, чтобы я стала его женой, или, в крайнем случае, официальной любовницей… неинтересно…».

Константин сжал зубы, и стал раздирать себе грудь. Наталья. Наталья. Наталья. Опустив потный лоб седой головы на край стола, директор Службы информации и безопасности заплакал. Диктофон доигрывал кассету.

«Скажи… что я твоя шлюха… скажи… твоя шлюха… свинья… жалко, ты не негр… мечтаю всю жизнь встретиться с негром… трахнуться с ним… большие, черные… толстые… ТОЛСТЫЕ!»

– Как кукурузный початок, – всхлипнул Танасе, – толстые, как кукурузный початок, толстые… О, Наталья…

«Как у тебя… шлюха… блядь… да… да… называй так… о».

Короткий всасывающий звук. После этого пленка кончилась. Танасе, пошатываясь, встал (пришлось опереться о край стола) и, не видя перед собой ничего, подошел к сейфу, откуда вытащил служебный пистолет.

* * *

– Стреляться будет! – вскочил со стула молоденький стажер. – Бежим в кабинет!

– Сидеть! – скомандовал майор Эдуард, и, достав из под расшатанного стола бутылку водки, начал неспешно откручивать пробку. – Успеется.

– Да он же сейчас застрелится! – едва не закричал стажер.

– Молодой ты еще, – сочувственно заметил Эдуард, и разлил. – А теперь пей. Это приказ, стажер. Пей!

Выпили. Помолчали. Стажер, выдохнув после паузы (атмосфера в кабинете наполнилась благоуханием дешевой подпольной водки, к тому же еще и теплой) заморгал. На глазах у него выступили слезы.

– Не плачь, девчонка, – улыбнулся Эдуард, и снова налил.

– Я, мне, – язык у юнца начал заплетаться после первых же ста граммов (нет, отметил Эдуард, не выдержан еще, не наш еще человек), – я знаю, почему мы сидим здесь, пока господин Танасе вот – вот застрелится!

– Ну, и? – поднял левую бровь Эдуард. – Какие соображения?

– Вы хотите, чтобы он застрелился, потом умер, и освободил место директора нашей Службы. Я вас раскусил!

– Застрелился, и потом умер… – задумчиво кивнул Эдуард. – Что ж, стажер, логично. Прямо скажу, дедуктивное мышление у тебя развито.

– Да, – неожиданно для себя опрокинул второй стакан стажер, – меня в Академии за логику хвалят. И вообще… По философии десять баллов в прошлую сессию получил.

– Что ж, – разлил Эдуард по новой, – за философию надо выпить…

Выпили. Снова помолчали. На сером экране в углу кабинета директор СИБа пристально смотрел в дуло пистолета.

* * *

– Ну, с Богом, – шумно выдохнул Эдуард, и допил остатки водки.

– Что-то мне не по себе, – глядел мутными глазами на экран стажер, – жарковато у вас.

– Вот сейчас, – ласково сказал Эдуард, – и прогуляешься по свежему воздуху.

– Следить за кем-то надо?

– Нет. За водкой сходишь.

– Ой, я столько пить не могу.

– Во-первых, стажер, тебя никто о количестве водки, которую ты можешь выпить, не спрашивает. Во-вторых, принесешь ты ее мне. После чего свой рабочий день можешь считать оконченным.

– А как же господин Танасе?

– Сколько мы с тобой здесь сидим?

– Двадцать минут пятьдесят две секунды. Пятьдесят три уже. Пятьдесят четыре…

– Умница. Дотошный. Сразу видно, наш человек. Только вот напрягаешься зря. Стреляться он не будет. Посидит с пистолетом, да обратно положит.

– Точно? – с надеждой взглянул на него стажер.

– Конечно, – успокоил его Эдуард, – я ведь начальника своего хорошо изучил. И ты, когда на службу возьмем, меня хорошо изучишь. На том и стоим.

– На ком?

– Неважно. Бери десять леев, и неси водки. И закусить чего-нибудь.

– Она же дороже стоит.

– А ты что-нибудь придумай. Ты же будущий разведчик.

После того, как стажер ушел, Эдуард вынул из видеомагнитофона кассету, и поставил новую. Камеры скрытого наблюдения показывали, что в кабинете Танасе ничего не изменилось. Майор с любопытством посмотрел на экран. Ему было безумно интересно: застрелится Танасе, или нет. Ведь такое с директором СИБ случалось впервые: подчиненные знали его, как человека уравновешенного и спокойного.

Наконец, тихо вздохнув, Танасе отвел от лица дуло пистолета, встал, и положил оружие обратно в сейф. Эдуард удовлетворенно хмыкнул, и посмотрел на себя в зеркало. Там, в обрамлении пятен от зубной пасты, помады, жирных пальцев, сидел на стуле невысокий плотный мужчина с красным от регулярной выпивки лицом. По носу, от горбинки к ноздрям, сбегали две синеватые прожилки. Над верхней губой топорщились редкие усики: бриться Эдуард не любил. Мужчина в зеркале поправил прическу опухшими пальцами, и почесал за ухом.

– А я еще очень даже ничего, – задумчиво сказал Эдуард, и придвинул стул поближе к зеркалу, – только вот нос чересчур волосатый. Да и… уши, – точно, уши тоже волосатые.

Напевая песню «Драгостя дин тэй» (Эдуард знал, что она бесит Константина Танасе, и поэтому очень любил эту песню) майор подошел к столу, вынул маникюрные ножницы, подсел к зеркалу, и принялся постригать волосы в носу. Было щекотно. Краем глаза майор поглядывал на камеру наблюдения. Эдуарду было очень жалко, что Танасе не застрелился. Конечно, майора на пост главы Службы информации и безопасности не назначили бы (у него не было родственников в парламенте и правительстве), но смерть Танасе означала для всех офицеров службы автоматическое повышение на одну ступень. Это Эдуарда, который засиделся в майорах, устраивало. Но, увы, директор СИБ не застрелился. Задрав голову, Эдуард засунул ножницы себе в ноздрю, и проговорил свою ежедневную молитву, слова, сказанные ему когда-то отцом:

– Никогда никому ни в чем не завидуй. Ты можешь быть извращенцем, трахать двенадцать любовниц и иметь виды еще на троих; можешь трахать мальчиков, девочек, лошадей и скунсов; бить старушек, сыпать стекло в салаты в общественных столовых, быть психом, придурком, озлобленной тварью – и все равно у тебя будет все, – если, конечно, ты не будешь завидовать.

Слова эти Эдуард повторял себе ежедневно. Но чувство зависти его, к сожалению, не покидало. Майор постоянно завидовал. Всем. Директору СИБ, владельцам автомобилей (сам Эдуард так и не сумел сдать на права), соседу, купившему новую стенку, соседке, затеявшей ремонт, одноклассникам, многие из которых добились в жизни большего, чем он, майор госбезопасности Эдуард. Единственным светлым пятном на его памяти была двухгодичная поездка в Лондон, где Эдуард намеревался постичь тайны ремесла Джеймса Бонда. Увы, английские коллеги на странного человека в замызганном плаще, приехавшего из неизвестной им страны (англичане постоянно путали Молдавию с Мальтой) не обращали внимания. За два года Эдуард научился лишь одному: хорошо заваривать чай.

– Что ж, – спокойно говорил Танасе, когда майор вносил в кабинет чашки с ароматным, правильно заваренным чаем, – это тоже многого стоит. Вот вышибем мы тебя за плохую службу, устроишься в ресторан какой-нибудь. Или в чайную.

И хохотал. Эдуард кисло улыбался, ставил чашку на стол, и выходил, мягко прикрыв за собой дверь. После этого он обычно плевал на обивку двери, кривлялся, и высовывал язык. А чтобы этого Танасе не увидел, майор залепил жевательной резинкой зрачок камеры наблюдения, расположенной над дверью. После этого Танасе решил, что камера просто сломалась (взглянуть на нее ему и в голову не пришло).

Закончив процедуру стрижки волос в носу, Эдуард сполоснул лицо холодной водой в умывальнике, стоящем в углу кабинета, вытер руки, и приступил к ушам. В это время вернулся стажер с водкой и помидорами.

– Это еще что? – покосился майор на помидоры.

– Закуска, – ответил, икнув, чуточку протрезвевший стажер, – мировая закуска. Испанцы, когда привезли томаты в Европу, называли их яблоками любви. Или это об апельсинах?

– Ты давай, – закончил с левым ухом Эдуард, – ботанику мне тут не разводи, а лучше налей водки.

– А можно и я тоже выпью?

– Можно, – поощрительно кивнул Эдуард, – только себе нальешь меньше.

– Я ходил за выпивкой, а наливаю себе меньше. Разве это справедливо? – возмутился стажер.

– Конечно нет, – весело согласился Эдуард, пряча ножнички в ящик стола, – только если тебе справедливость нужна, иди стажироваться в Комитет по правам человека.

– А что, есть у нас такой?

– Естественно. Американцы два года назад открыли. И сразу после этого сократили бюро ЦРУ в Молдавии.

– Это еще зачем?

– А на кой черт им держать в одном месте две одинаковые организации?

Эдуард снова включил камеру наблюдения, установленную в кабинете директора. Константин Танасе, неумело держа в руках бутылку коньяка, пытался открыть ее зубами.

– Ничего у него не выйдет, – глянул на экран стажер, – неправильно открывает.

– Пусть мучается, – решил Эдуард, – не пойдем же мы к нему помогать, сказав: так, мол, и так, вели наблюдение за вами в вашем же кабинете…

– Это, кстати, противозаконно, – блеснул знаниями стажер.

– Конечно, – флегматично кивнул Эдуард, – поехали. Выпьем.

– А интересно было бы посмотреть, – осторожно сказал стажер, глядя на Эдуарда снизу (он уселся на полу), – как застрелился директор всемогущей Службы информации и безопасности.

– Всемогущей она никогда не была, – отхлебнул Эдуард прямо из горлышка, на пробу, – да и не застрелится он никогда.

– И все из-за женщины… – стажер отчаянно хотел казаться взрослее.

– При чем здесь женщина, – пожал плечами Эдуард, – это все нервы.

Мужчины выпили, и погрузились в задумчивость. В открытое окно залетела муха. Эдуард лениво проследил за насекомым, и когда то уселось на спинку стула, резким ударом свернутой в трубку газеты прихлопнул муху.

– Это же негигиенично! – возмутился стажер.

– Вот так мы, – вытер пот со лба Эдуард, – расправляемся с врагами родины. А теперь слушай меня внимательно, стажер.

– Я вас и так внимательно слушаю.

– Нет, – терпеливо объяснил Эдуард, – до сих пор слушать было совсем необязательно.

Константин Танасе на черно-белом экране начал плакать навзрыд. Положив на стол голову, он всхлипывал, повизгивал, и судорожно вздыхал. Стажер закусил губу от жалости. Эдуард смеялся.

– В общем, ты нам подходишь, – сообщил он стажеру, – и мы уже зачислили тебя в штат нашей организации. Естественно, не просто так, за красивые глаза.

– У меня…

– Да, да, – нетерпеливо перебил стажера Эдуард, – обычные глаза. Знаю, потому что людей с броской внешностью не берем. Одно дело, когда за тобой ведет слежку серая мышь, другое – какой-нибудь Антонио Бандерас.

– Вы и Бандераса завербовали, – восторженно прошептал стажер, – ну и дела…

– Ну, скажем так, – стараясь не разочаровать стажера, бросил Эдуард, – мы с ним сотрудничаем. Но ты не отвлекайся. Сейчас я расскажу тебе о задании, которое предстоит выполнить. Как ты знаешь, на выборах в парламент новое руководство страны обещало населению, как можно решить проблему с Приднестровьем.

– И еще бесплатный троллейбус для студентов! – воодушевлено выкрикнул стажер.

– Троллейбус это неважно. Мы троллейбусами не занимаемся. А вот Приднестровьем занимаемся, и еще как. Так вот, первым дело, что сделал наш президент, когда стал президентом? Напоминаю: попробовал договориться с Приднестровьем миром. А в ответ? Провокации, клевета, ложь.

Стажер сочувственно покачал головой. Он очень жалел президента. По крайней мере, в этот момент, после некоторого количества водки в кабинете Эдуарда.

– А кто инициатор всей этой грязной компании против нашей родины? Правильно, некто Смирнов, который…

– Является президентом непризнанной Молдавской Приднестровской республики! – как на экзамене отчеканил стажер, и покачнулся на стуле.

– Правильно, стажер. Я горжусь тобой. Можешь выпить еще. Считай это первой благодарностью.

– Ее занесут в трудовую книжку?

– Нет, конечно, стажер. Не занесут. И трудовой книжки у тебя не будет. И если тебя вдруг схватят и начнут пытать, а ты скажешь, что работаешь на СИБ, мы от тебя отречемся. Таковы правила нашей суровой мужской игры.

– Я понимаю, – стажер приосанился, – все понимаю.

– Так вот, если бы не Смирнов, то приднестровский народ, благодарный нашему президенту за его любовь и поддержку, давно бы уже сам присоединился к Молдавии. Но этот вот Смирнов, он все портит. Всем мешает. Назойливый, как муха. А ведь он даже не из Молдавии родом. Так, приезжий. А в Россию уезжать не хочет. И, получается, что какой-то Ванька, родства не помнящий, мешает воссоединиться Молдавии и Приднестровью.

– Это ужасно…

– Это неважно, стажер. Ужасно то, что мы никак не можем Смирнова нейтрализовать. Ликвидировать. Уничтожить. Как тебе больше нравится?

– Мне больше нравится «нейтрализовать».

– Ну и молодец. Будешь, значит, его нейтрализовывать.

– Я?! – стажер даже привстал.

– Ты. И ничего не бойся: после того, как Смирнова не станет, мы воссоединимся, и ты станешь национальным героем Молдавии.

– Героем Молдавии в границах 1989 года, – поправил пунктуальный стажер.

– Хорошо, – согласился Эдуард, – пусть ты будешь национальным героем Молдавии в границах 1989 года. В любом случае, это не слагает с тебя почетной обязанности сотрудника СИБ выполнить приказ командира, получить орден, и стать живой легендой спецслужб.

– Легендой…