Плачущий Ангел (сборник)

Звоню, открывают. Смотрю, из кухни в коридор тянется длинный стол, за ним сидят человек пятнадцать, все выпившие и довольные. Сразу видно, времени зря не теряют. Я выпаливаю заготовленную тираду, а мне в ответ под общий восторг: «Нет-нет, не ошибся!» Помогают раздеться, и, протиснувшись между столом и стенкой, я иду в гостиную.

Вхожу. В большой комнате стоит на столе гроб, в нем покоится тело пожилого мужчины. Это – дед и отец тех, кто пьет и веселится за дверью. Приглашаю народ помолиться, думаю: сейчас все встанут и пойдут, но не тут-то было! Никто даже не шелохнулся и уж тем более не стал вставать. Только как-то поскучнели все и замолчали. Веселье оборвалось, наступило тягостное молчание, и это на Новый-то год! Я почувствовал себя тем крокодилом из стишка, который у детишек солнышко отобрал.

Родственники новопреставленного начали переглядываться и о чем-то шептаться, а потом ко мне подошел молодой мужчина на голову выше меня с большими и, без сомнения, сильными руками. Он вежливо, но крепко обнял меня за плечи и попросил пройти с ним в другую комнату. Мы сели на диван, и он спросил: «Батюшка, сколько тебе надо?» Я его сначала не понял, но потом сообразил. Вопрос о пожертвовании за исполненную требу всегда для меня неприятен, хотя служу я уже давно. Как и во сколько рублей можно оценить молитву? Для меня это всегда остается загадкой. Никогда не назначаю цену – лишь принимаю пожертвование. Как правило, все требы оформляются за свечным ящиком, и не мною, но эти люди телефонным звонком вызвали священника на дом и заранее в церковь не приходили. Оно и понятно – Новый год. Парень, видимо сын усопшего, достал внушительную пачку крупных купюр и отсчитал деньги: «Батюшка, у меня к тебе просьба: ты уж сам что-нибудь придумай, только, пожалуйста, иди отсюда, не порти нам праздник!»

Я шел по улице и не знал, что мне делать, плакать или смеяться? Жалко было умершего старика: еще не закопали, а уже забыли. Если ты не нужен даже самым близким людям, то кому ты нужен вообще? Выбросят из дома, как старую ветошь, и забудут. Никто за тебя никогда не помолится. Хотя кого в этом винить? Скорее всего сам и виноват: растил, одевал, учил детей и думал, наверное, что в этом и состоит самое главное. А этого, оказывается, мало, из ребенка следует вырастить человека, а не едока. Человек, кем бы он ни был и чем бы ни занимался, всегда останется человеком, а едок, каких бы жизненных высот ни достиг, никогда и не поднимется выше уровня столешницы.

Про Серегу

Первым по-настоящему верующим человеком, с которым я познакомился, оказался баптист. Мы работали с ним в одной бригаде составителей поездов. Звали его Сергеем, но все называли Серегой. Был он человеком крупным, сильным и очень добрым. Над ним можно было подтрунивать и даже откровенно смеяться, он все сносил и лишь отшучивался в ответ. Не терпел он, лишь когда кто-нибудь переходил в своих шутках разумные границы и начинал смеяться над его верой. «Вы что, баптисты, баб тискаете?» – ржали наши остряки. Серега никогда не пускал в ход свои внушительные кулаки и только отходил подальше.

Серега происходил из Ивановской губернии. Его мать многие годы была прихожанкой православного храма в одном из тамошних районных центров. «Двадцать лет простояла у иконы Георгия Победоносца, – говорил Сергей, – и все время думала, что это и есть Христос. А потом приехал к ним баптист-миссионер и создал свою общину, перетянув в нее большую часть прихожан. Он стал с ними Библию читать, Слово Христово принес. Люди за ним и пошли, ведь Евангелие не только целовать нужно, но и исследовать его, и жить по нему!»

Мама его была человеком темным, неграмотным. Она так наставляла сына: «Твой отец был рабочим, твой дед был рабочим, и тебе, сынок, суждено стать работягой. Так что ты головку-то слишком в школе не напрягай. Научился читать да писать, и хватит с тебя!» В детстве он, сколько себя помнил, все пытался раздобыть денег. Бутылки вдоль путей собирал, макулатуру сдавал, на дачах у стариков подрабатывал. Рос он крупным парнем, поэтому всегда есть хотелось, а мама не могла заработать на еду досыта, поэтому и трудился. Многое умел и никогда не чурался никакой работы, даже самой грязной. Спокоен был как удав. Помню, он рассказывал, как к нему в квартиру ломились двое пьяных мужиков, все какую-то Аллу требовали. Серега из-за двери твердил, что такая здесь не проживает, но разве им что-нибудь докажешь? Вот они дверь вместе с коробкой и вынесли.

– Ну а ты-то что, Сережа?

– Я отошел подальше и ждал.

– Почему же ты милицию не вызвал? Ну, хоть пугнул бы их.

– А зачем? – отвечает он вопросом на вопрос. – Я давно уже собирался дверь металлическую поставить. Вот, думаю, и пускай они мне старую вышибут бесплатно. Все польза будет!

– Ну, вышибли, а потом что?

– А потом они меня увидели. Протрезвели и сбежали. А наутро мне уже новую дверь привезли, так что все удачно получилось…

Серега был человеком внутренне очень чистым и молитвенным. Все свободное время он читал Евангелие и размышлял над ним. Кстати, именно он и научил меня относиться к Слову Божьему как к святыне, которую нужно знать и которой нужно жить. Приглашал он меня к ним на служения. Люди эти мне понравились, но через какое-то время почувствовал, что мне скучно с ними, нет движения вперед. Словно подвели меня к открытым вратам храма и говорят: «Смотри, как там хорошо», а внутрь не вводят. А потом я еще и в лавру попал. Так что мы с Сережей оставались друзьями, но я выбрал православие.

Вспоминаю, как Серега женился. Вместе с группой молодых единоверцев они поехали в Иваново, в тамошнюю общину. Поехали вроде бы просто помолиться, а на самом деле – присмотреть себе невест. Вот там мой друг и влюбился. Девица была высокой, с простым лицом и добрыми глазами. По природной своей застенчивости он не посмел сказать ей ни слова, а только молча поедал ее глазами, на что девушка обратила внимание. Потом, уже вернувшись, он написал письмо одной знакомой из той общины и поручил ей спросить у избранницы, не будет ли девушка возражать, если он напишет и ей.

Сложность состояла в том, что Серега не сообразил узнать имя понравившейся ему девицы и действовал наобум. Девушка разрешила ей написать, и мы с Серегой вдвоем занялись эпистолярным жанром. Мой друг был тогда, мягко говоря, не силен в орфографии, хотя, думаю, и сегодня не слишком прибавил в знаниях.

В конце концов он попросил разрешения приехать к ним в гости. Родители дали добро, Сережа сложил свой чемоданчик и поехал. Потом он мне рассказывал, как боялся приехать не к той, но все сложилось благополучно. Его тепло приняли в доме невесты, а потом и она, в свою очередь, вместе с мамой приезжала в дом будущего супруга.

Когда девушка уехала, Серега вдогонку сделал ей письменное предложение. С каким волнением наш товарищ ожидал ответа! Он весь осунулся, погрустнел и беспокойно расхаживал взад и вперед по горке, где мы работали. Как-то выходит он из автобуса, а к нему подходит незнакомая старушка и говорит: «Не волнуйся, сынок! Завтра жди письма!» И действительно, на следующий день мой друг получил согласие.

Свадьбу справляли в молельном доме. Перед этим молодые расписались в ЗАГСе. На прозвучавшее предложение поцеловать невесту Серега ответил просто: «Подождите, она мне еще не жена! Когда пресвитер нас благословит, тогда и поцелую». Вот такой с нами работал замечательный парень…

Люба, так звали Сережину жену, была чрезвычайно консервативна и на дух не переносила телевизор. Когда муж под предлогом просмотра благочестивых видеокассет приобрел «злое око», а сам пристрастился к боевикам, Любаша проходила в комнату, только повернувшись к экрану спиной. В конце концов Сережа отдал телевизор в воскресную школу.

Вы, наверное, знаете, что баптисты не употребляют спиртные напитки, но из этого отнюдь не следует, что они не могут выпить. Могут, и еще как! Когда Сереге надоели приставания наших работяг выпить с ними водочки, он молча взял у них бутылку и, налив себе полный стакан, молча его выпил. Потом оглядел умолкшую публику, наполнил до краев второй стакан, отправил его вслед за первым и, не закусывая и даже не покачнувшись, ушел домой. Больше я не слышал, чтобы кто-то предлагал ему выпить.

Как-то приехали к Сереге в гости четверо Любашиных братьев, – понятное дело, тоже баптистов. А Люба в то время с двумя детишками и свекровью отправилась навестить своих родителей. Братья приходили к нам на работу посмотреть, чем занимается их сродник. Все они были как на подбор, под два метра ростом и в плечах широки, так что Серега на их фоне даже слегка терялся. Пятеро мужиков в одном доме… Тут уж, сколько ни молись, а в магазин они заглянут обязательно. Взяли по бутылочке на брата и посидели вечерком. На следующий день ребята собрались уезжать обратно. А Серега, наводя порядок, обратил внимание на пустые бутылки и не досчитался одной. «Братья, где еще один сосуд? Если Люба его найдет, то всем нам мало не покажется!» Братья подумали, живо представив себе неизбежные последствия, и стали методично обшаривать каждый уголок в квартире. Представляю, как пятеро здоровенных мужиков ползали на коленках по полу в поисках компрометирующей их бутылки! Вот как сестричка держала братцев в руках!

Одновременно с восстановлением нашего храма и Сережина община принялась строить в городе дом молитвы. Сережа приспособился торговать по электричкам книжками, изданными Библейским обществом, продавал их и на работе. Все заработанное, до последней копейки, отдавал на стройку, а ведь к тому времени у него было уже трое ребятишек! Кстати, он рассказывал мне об их американском благодетеле. Тот время от времени наведывался к ним, показывал фотографии своих домов, подробно рассказывал об их стоимости, хвалился, что купил внучке машину за триста тысяч долларов, а на стройку выделял по две-три тысячи в год, а потом мучил справками и отчетами. Вот мой друг и зарабатывал на молельный дом.

– Серега, – спросил я его, – а ты не боишься, что дом, который ты строишь, лет через пятнадцать превратят в какой-нибудь клуб собаководов?

Он ответил так, что я запомнил его слова на всю жизнь и до сих пор руководствуюсь ими:

– Меня Бог не спросит за то, во что этот дом превратят люди, но он меня обязательно спросит за то, что строил я.

Через несколько лет, давно уже уволившись со станции, я на улице встретил одного из наших ребят. Мы искренне обрадовались друг другу, разговорились, и я принялся расспрашивать о бывших сослуживцах.

– Живем хорошо, – отвечал он мне, – кредиты сейчас дают всем старослужащим. Я вот машину себе новую взял, другие расширились – кто в «двушку», кто в «трешку» переехал, а один из наших сейчас даже коттедж себе строит!

– А как Серега? – спрашиваю. – Он-то, наконец, в нормальную квартиру перебрался?

Товарищ тяжело вздохнул:

– А Серега наш сошел с ума…

У меня сердце екнуло: «А как же Любаша, как дети?»

– Серж на днях уже шестого из роддома привез. Представляешь? Люба, понятное дело, с детьми нянчится, а Серега один работает. Какой ему кредит? Мы тут и так, и так прикидывали, ничего не получается. Так и живут вдевятером в «двушке». А ведь он и седьмого сделает, это я тебе точно говорю! Совсем тронулся мужик!

Я слушал своего товарища и с радостью думал: «Господи, как же хорошо, что у нас еще остались такие «сумасшедшие» как наш друг Серега!»

«Спас Оплечный»

По-разному приходят в храм иконы, и в связи с радостными событиями, и в связи с грустными.

У каждой – своя история, и тоже, иногда – счастливая, а порой – и печальная, как и у людей, с судьбами которых они связываются неразрывно.

– Батюшка, вас просят выйти, – говорит мне моя алтарница, матушка Вера. – Там молодая пара пришла. Хотят с вами поговорить, по-моему, они икону принесли, – уточняет она.

Выхожу из алтаря. Молодой человек показывает мне образ Пресвятой Богородицы середины девятнадцатого века в старом киоте. Икона хорошо сохранилась, будто была написана всего с десяток лет назад.

– Батюшка, – обращается он ко мне, – у нас бабушка умерла, а ее икона нам досталась. Вот мы и решили принести ее в храм.

Конечно радостно, что приходят такие замечательные образы, но почему они принесли ее нам, а не оставили у себя как память о родном человеке? В ответ слышу:

– Эта вещь, к сожалению, не вписывается в интерьер нашей квартиры. Мы уж и так, и так смотрели, ну никак не подходит.

– Ребятки, а ведь эту икону держали в руках как минимум пять-шесть поколений ваших предков. Она связывает вас с ними. Может, все-таки передумаете, оставите у себя? – спрашиваю с робкой надеждой.

– Нет-нет, батюшка, мы уже решили. Ну не выбрасывать же нам ее, правда? Так что забирайте!

Вот и еще один образ обретает пристанище в нашем храме…

Как-то соборовал женщину лет сорока. Она умирала, и я понимал, что дни ее сочтены. Муж показывал мне иконы, хранившиеся у них в доме, и среди них – миниатюрный образок Пресвятой Богородицы, выполненный в металле.

– Это – не просто иконочка, батюшка. Это – наша семейная реликвия! С ней мой дед прошел еще Первую мировую войну и ни разу не был ранен. Его мать, моя прабабушка, благословила ею перед уходом на фронт. А потом уже моя бабушка благословляла моего отца, когда его призвали воевать с фашистами. И ведь тоже за всю войну ни одного серьезного ранения!

Было видно, что мой собеседник – человек нецерковный, да, пожалуй, и неверующий, но мой приход к ним, видимо, стал для него последней надеждой. После исповеди, соборования и причастия, когда я уже уходил, Геннадий – так звали мужа умирающей – с надеждой спросил, протягивая мне пожертвование на храм:

– Ну что, батюшка, она останется жить?

– На все воля Божия! Я ничего не могу вам сказать определенно, но думаю, что чувство, с которым причащалась ваша жена, позволяет надеяться: душа ее будет жить.

Денег я у него не взял.

Женщина умерла, а через несколько дней, проходя мимо их дома, я увидел Геннадия. Он жег костер. Иногда люди сжигают личные вещи усопших. Он заметил меня и крикнул, чтобы я подошел. Когда я приблизился к костру, то увидел, что горят иконы, – те, что стояли в их доме.

– Ума не приложу только, что делать с этой железкой. – Он протянул ладонь, на которой лежала их семейная реликвия, тот самый образ Пресвятой Богородицы. – На помойку выбросить рука не подымается. Утопить разве? Не знаю…

– Отдайте ее мне, – попросил я.

Он легко и даже как-то с видимым облегчением избавился от иконы.

– Она будет находиться у меня в алтаре, и в любой момент вы сможете забрать ее.

Как хорошо, что я не взял тогда его деньги…

Примерно год спустя я увидел его вновь. Он на велосипеде проезжал мимо храма на дачу.

– Геннадий, – окликнул я его. – Ваша иконочка по-прежнему у меня. Не хотите ли забрать?

Он лишь отмахнулся.

– Тогда я отдам ее в надежные руки. Вы не возражаете?

– Делайте с ней что хотите, – ответил Геннадий, не останавливаясь и не слезая с велосипеда.

Сейчас икона находится дома у одного из моих друзей. Ему приходится много ездить, встречаться с людьми. Когда я передавал ему образ, то рассказал его историю. Мой друг взял в руки икону, благоговейно поцеловал ее и положил в карман пиджака – напротив сердца. Я знаю, что он с ней никогда не расстается…

А однажды по дороге из храма в поселок меня остановил мужчина лет тридцати пяти:

– Батюшка, нам икону продали, очень дешево. Такая большая старинная икона, как нам сказали, «Спас Оплечный». Надеялись, что в семье у нас лучше станет, а только, наоборот, все ухудшилось. Может, она ворованная?

– Все может быть, – отвечаю.

– Я хочу икону принести в храм. Возьмете?

– Конечно возьмем, приносите.

Прошло какое-то время, я уже и забыл о том разговоре, но, вновь столкнувшись с этим человеком, вспомнил.

Правда, только после того, как он снова первым заговорил со мной:

– Батюшка, совсем у нас плохо! Я обязательно принесу «Спаса».

Принес он его только месяца через два. Меня в это время в храме не было, но мои матушки рассказали, как мужчина поставил образ на столик и произнес, обращаясь к нему, словно к живому:

– Ну, вот Ты и снова в храме! Думаю, что Тебе здесь будет хорошо, это будет Твой новый дом.

А потом, повернувшись к моим помощницам, сказал:

– Попросите батюшку помолиться об Ольге. Это моя женщина, она пропала.

На все расспросы он лишь повторял, словно сомнамбула:

– Ольга пропала… Ушла из дома и не вернулась. Документы, деньги и все вещи на месте, а ее нет…

Мы молились об Ольге, но только тот человек в храм больше не приходил.

После этого события прошло, наверно, года три, и я, как обычно по вторникам, отправился в область, в семинарию, читать лекции своим студентам. Стоял небольшой утренний туман, да еще и торфяники горели, поэтому ехал осторожно. Впрочем, на ижевском «москвиче» и при желании особенно не разгонишься. Уже отъехав от дома километров тридцать, машина внезапно вошла в полосу сплошного тумана. Никогда – ни до, ни после этого я не оказывался в таком мареве. Как будто лобовое стекло оклеили белой бумагой.

Резко сбросив скорость, я еще ехал вперед по инерции, но куда двигался на самом деле, определить не мог. Вдруг вижу контуры горящих фар и понимаю, что выскочил на встречную полосу. Резко вывернул руль вправо, в сторону кювета. Как ни странно, я мог различить границу асфальта и гравийной отсыпки обочины.

Остановился и зажег все огни. Думаю, пережду, но не тут-то было: вижу, прямо на меня дрейфует такой же бедолага. Пришлось выйти из машины и улечься ему на капот, чтобы он меня увидел и отвернул в сторону. Потом я снова двинулся потихоньку вперед, поскольку стоять при таких обстоятельствах – еще опаснее, чем ехать. Вдруг слева меня обгоняет высокий автобус с метровыми стоп-сигналами. Я пристроился за ним как за маяком, и мы «помчались» со скоростью километров в двадцать.

Вдруг автобус резко затормозил, остановился и я, а вслед за мной встали и те, что шли за нами. Образовался затор, мы стояли и видели, как проехали «скорые» и пожарные. Пока ждали, я достал канон своему святому и принялся читать. Только окончил молитву, как правая дверь моей машины открылась и я увидел голову местного жителя.

– Мужик, – говорит он мне, – езжай назад, там, впереди, – он махнул рукой, – разгребать на целый день!

– Как же я поеду? По встречке? Ведь меня снесут!

– Не снесут, вся трасса перекрыта.

Позже из новостей я узнал, что в этом месте столкнулись более пятидесяти автомобилей. Именно на нас с автобусом прервался этот скорбный счет. Слава Богу, жертв для такой аварии оказалось на удивление немного.

Разворачиваюсь и снова еду в густом тумане, но теперь уже в противоположную сторону. Хорошо, когда кто-нибудь идет у тебя перед носом и прокладывает путь, но на этот раз идущего в авангарде не оказалось. Вдруг кто-то ложится мне на капот, точно так же, как и я недавно:

– Друг, подбрось до N! – Человек назвал районный городок. – Мне в ГАИ надо. Я тут в аварию попал…

Общими усилиями мы благополучно выбрались на свежий ветер.

– Представляешь? За месяц три машины разбил, и все – на левых поворотах! Вот ведь не везет!

– А ты бы их освятил, машины-то, да перед тем, как на поворот вставать, еще бы и молился.

– Да я в Бога верю, ты не думай! В церковь иногда захожу, а года три назад так даже икону старинную пожертвовал в храм. – И он назвал наше село.

– А какую? – спрашиваю.

– «Спас Оплечный», – отвечает.

Мы едем, и в моей памяти всплывает и этот человек, и имя его пропавшей подруги.

– Слушай, – говорю, – а Ольга-то нашлась?

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня широко открытыми то ли от удивления, то ли от ужаса глазами.

– Нет-нет, ты не подумай, я не фокусник и не колдун, я – священник того самого храма, в который ты передал икону. Мы молились о ней, ты же просил. Так нашлась Ольга?

Мужчина вздохнул и заговорил. Было видно, с каким трудом ему давались слова: