Вопрос на десять баллов

– Отлично! Классно ты придумал…

И мы снова в пути, на простых деревянных скамейках едем на раздолбанном автобусе из Хайдарабада в Бангалор, пока наконец где-то посреди холмов Эррамалы «Ред страйп» не делает свое дело, и я с радостью понимаю, что мой мочевой пузырь полон и как ни жаль, но мне придется отойти в туалет: «Не уходи, я сейчас вернусь, оставайся здесь, где сидишь». И когда я уже поворачиваюсь, он хватает меня за плечо, сует левую руку мне в нос и пророчески изрекает: «И не забудь! Туалетная бумага не нужна!» Я улыбаюсь и быстро ухожу прочь.

Когда я возвращаюсь, то с облегчением понимаю, что он на самом деле исчез, поэтому я подхожу к краю деревянной сцены и оказываюсь рядом с маленькой изящной девушкой, одетой не викарием или шлюхой, а членом молодежного крыла КГБ: тяжелое черное пальто, черные колготки, короткая джинсовая юбка и черная кепка советского стиля, сдвинутая на затылок, чтобы было видно маслянистую черную челку. Я улыбаюсь ей, словно говоря «не возражаешь, если я присяду?», и она отвечает улыбкой «возражаю, вали отсюда»: краткий легкий спазм, за которым мелькает вспышка крошечных белых зубов (все одинакового размера) за неуместным пятном малиновой помады. Мне, конечно же, нужно просто уйти, но пиво сделало меня бесстрашным и чересчур дружелюбным, поэтому я все равно сажусь рядом с ней. Даже булькающие басы «Two Tribes» не могут заглушить стук ее отпавшей челюсти.

Через некоторое время я поворачиваюсь и смотрю на нее. Она курит самокрутку нервными короткими затяжками, сосредоточенно глядя на танцпол. У меня выбор из двух вариантов: заговорить или уйти. Может, я попытаюсь заговорить.

– По иронии судьбы я на самом деле викарий.

Нет ответа.

– Я не видел столько проституток с тех пор, как отметил свой шестнадцатый день рождения!

Нет ответа. Может, она просто не слышит меня. Я предлагаю ей отхлебнуть «Ред страйпа» из моей банки.

– Ты слишком добр. Однако я вынуждена отказаться, спасибо большое. – И она поднимает стоявшую рядом с ней банку и покачивает ею, чтобы показать мне. Ее голос точно соответствует ее лицу: грубый и резкий. Она из Шотландии, думаю, из Глазго.

– Итак! Ты пришла в качестве кого? – весело говорю я, кивая на ее наряд.

– Я пришла в качестве нормального человека, – не улыбаясь, отвечает она.

– Могла бы, по крайней мере, попытаться! Надела бы ошейник [10]или еще что-нибудь!

– Возможно. Только я еврейка. – Она делает глоток пива из своей банки. – Ты будешь смеяться, но наряжаться в карнавальные костюмы у евреев почему-то не принято.

– Знаешь, я иногда жалею, что я не еврей.

Понимаю, что это слишком смело для словесного гамбита, и я не вполне уверен, почему сказал это; отчасти потому, что считаю очень важным разделять прогрессивные взгляды по вопросам расы, пола и личности, а также потому, что к этому времени уже порядочно поднабрался.

Она сужает глаза и смотрит на меня какую-то секунду – так смотрят итальянские актеры, играющие ковбоев в европейских вестернах, – всасывается в свою самокрутку, решая, обидеться или нет, затем спокойно спрашивает:

– Это правда?

– Извини, я не хочу показаться расистом, просто я хочу сказать, что многие из моих героев – евреи, так что…

– Что ж, рада, что мой народ получил твое одобрение. И кто же эти герои?

– Ну, знаешь, Эйнштейн, Фрейд, Маркс…

– Карл или Граучо?

– Оба. Артур Миллер, Ленни Брюс, Вуди Аллен, Дастин Хоффман, Филип Рот…

– Иисус, конечно же…

– …Стенли Кубрик, Фрейд, Сэлинджер…

– Конечно, только, строго говоря, Сэлинджер не еврей.

– Нет, еврей.

– Поверь мне, нет.

– Ты точно знаешь?

– Да. У нас на это чутье.

– Но у него еврейская фамилия!

– Его отец был евреем, а мать – католичкой, поэтому формально он не является евреем. У евреев национальность передается по материнской линии.

– Я этого не знал.

– Вот ты и приехал сюда, в университет, и уже начал учиться. – И она снова переводит сердитый взгляд на танцпол, который забит Шлюхами, хромающими под музыку. Это довольно удручающее зрелище, словно новый, только что открытый круг ада, и девушка смотрит на это с понимающим презрением, словно ожидая, когда взорвется заложенная ею мина. – Господи Иисусе, да ты посмотри на эту компашку, – протягивает она устало, a «Two Tribes» тем временем плавно перетекает в «Relax».

Решив, что цинизм, вызванный усталостью от жизни, – верный путь к успеху в этой среде, я убеждаюсь в том, что мой смешок по этому поводу был хорошо слышен, и девушка с улыбкой поворачивается ко мне:

– Знаешь, в чем заключается величайшее достижение английских школ-пансионов? Поколения патлатых мальчишек, которые знают, как надевать пояс с подвязками. Что удивительного в том, что многие из вас приезжают в университет с женской одеждой в чемодане?

Многие из вас?

– На самом деле я ходил в общеобразовательную школу, – уточняю я.

– Что ж, рада за тебя. Знаешь, ты уже шестой человек за вечер, который говорит мне это. Это что, какая-то странная левацкая манера начинать разговор? Что меня должно поразить? Наша система образования? Или твои героические академические успехи?

Если я и могу определить что-то наверняка, так это тот момент, когда меня уделали, поэтому поднимаю свою баночку с пивом, на три четверти полную, и трясу ею, словно она пустая.

– Я собираюсь сходить в бар. Могу купить что-нибудь и тебе, э-э-э…

– Ребекка.

– …Ребекка?

– Нет, спасибо.

– Хорошо. Ладно, увидимся еще. Кстати, меня зовут Брайан.

– До свидания, Брайан.

– Пока, Ребекка.

Я уже собираюсь пойти в бар, когда замечаю засевшего в засаде Криса-Хиппи, погрузившего руку по локоть в огромную пачку чипсов, поэтому я решаю немного пройтись и покидаю зал.

Я брожу по коридорам, обшитым деревянными панелями, где последняя группа новых студентов прощается со своими родителями под «Legend» Боба Марли. Одна девчонка рыдает в объятиях своей рыдающей матери, а чопорный папа нетерпеливо переминается с ноги на ногу рядом, зажав в руке небольшую пачку банкнот. Долговязый смущенный гот, одетый во все черное, с выдающейся скобкой на зубах, чуть ли не силой выпихивает своих родителей из комнаты, чтобы заняться серьезным делом: дать людям понять, насколько темная и сложная личность скрывается под всем этим металлом и пластиком. Другие вновь прибывшие знакомятся с ближайшими соседями, выдавая свои краткие биографии: предмет, место рождения, оценки на экзаменах, любимая группа, самые сильные душевные травмы, полученные в детстве. Эдакая вежливая, специально для среднего класса, версия сцены из фильмов про войну, где новобранцы прибывают в казармы и показывают друг другу фотографии девушек, которые ждут их дома.

Я останавливаюсь у доски объявлений, отхлебываю пиво и лениво просматриваю объявления – продается барабанная установка, призыв бойкотировать «Барклайз», просроченное объявление о собрании Революционной коммунистической партии в поддержку шахтеров, прослушивания на «Пиратов Пензанса» [11], клубная афиша: «Членовредители» и «Мозолистые пятки» играют в следующий вторник в клубах «Лягушка» и «Фрегат».

И только сейчас я замечаю его.

На доске объявлений висит ярко-красный плакат формата А4, сделанный на ксероксе:

Начальный вопрос

ценой десять баллов

для тебя!

Не путаешь Софокла и Сократа?

Тулуз-Лотрека с Тулузой и Лотарингией?

Carpe diemи habeas corpus?

Думаешь, у тебя есть то,

что может сделать тебя великим?

Почему бы тебе не попробовать свои силы

в «Университетском вызове»?

Отбор в команду проводится

путем короткого (и веселого!)

письменного теста.

Пятница, обед, 13:00.

Студенческий клуб, аудитория № 6.

Необходима воля к победе.

Лентяям и любителям пройти на авось

просьба не беспокоиться.

Требуются лишь лучшие умы.

Вот и оно. Наконец-то. «Вызов».

5

В о п р о с: Какой чернокожий американский эстрадный артист, провозгласивший себя самым трудолюбивым человеком в шоу-бизнесе и являющийся пионером стиля фанк, известен прежде всего как крестный отец соула?

О т в е т: Джеймс Браун.

Больше всего меня поражали их волосы: огромные, невероятные волны ломких волос, похожие на засохшую пшеницу; ниспадающие занавесы шелковистых челок; пышные бакенбарды, как в костюмированной драме для воскресного вечера. Папа мог побелеть от ярости, увидев любую прическу, кроме как «покороче затылок и виски», в передаче «Лучшие песни года», но если человек выступал в «Университетском вызове», он заслуживал право на любую чертову прическу, которую только хотел. Создавалось впечатление, что они ничего не могут с этим поделать, словно через их сумасшедшие прически выплескивалась их невероятная, неконтролируемая умственная энергия. Подобно сумасшедшему ученому, нельзя быть настолько умным и при этом иметь волосы, поддающиеся укладке, или нормальное зрение, или способность умываться и одеваться самостоятельно.

А еще одежды: загадочная староанглийская традиция сочетания алых мантий с нарочито эксцентричными галстуками расцветки клавиш пианино, бесконечными шарфами ручной вязки и афганскими жилетами. Конечно же, ребенку, который смотрит телик, все кажутся старыми, и уже сейчас я понимаю, что они должны были быть молодыми – формально, если считать прожитые годы, – но если им на самом деле и было по двадцать, то выглядели они на все шестьдесят два. Естественно, в их лицах не было ничего, напоминавшего о юности, или задоре, или добром здравии. Напротив, они были уставшими, одутловатыми, измученными заботами, словно боролись с весом всей этой информации: период полураспада трития, происхождение термина «серый кардинал», первые двадцать совершенных чисел, строфа сонетов Петрарки – все это давалось ценой невероятного физического напряжения.

Конечно же, мы с папой редко давали правильные ответы, но дело было даже не в этом. Это была не ерунда – это было ощущение самодовольства и благодушия, когда ты что-тознаешь, и в то же время ощущение робости перед всей той огромной вселенной вещей, о которых тыи понятия не имеешь. Дело было в том, что на участников передачи следовало смотреть с благоговением, потому что нам с папой казалось, что эти странные существа на самом деле знают все. Задай им любой вопрос: сколько весит Солнце? почему мы здесь? бесконечна ли Вселенная? в чем секрет настоящего счастья?– и если даже они и не дадут мгновенного ответа, они, по крайней мере, посовещаются, о чем-то тихо и неразборчиво перешептываясь друг с другом, а затем выдадут ответ, который, даже если не совсем верен, все равно звучит как вполне хорошее предположение.

И неважно, что участники викторины были абсолютно неприспособленными к жизни, или немного прыщавыми и неопрятными, или старыми девами, а иногда и просто откровенно странными; важным было то, что где-то было место, где люди на самом делезнали все эти вещи, и им нравилось это знание, и они любовно лелеяли свои знания, считали их важными и нужными, и в один прекрасный день отец сказал, что стоит мне усердно, усердно поработать, и однажды я смогу попасть туда…

– Прикидываешь свои шансы? – звучит сзади девичий голос.

Я оборачиваюсь и вижу, что обладательница голоса настолько красива, что я чуть не роняю свою банку пива…

– Прикидываешь свои шансы?

Не думаю, чтобы стоял когда-нибудь рядом с чем-либо настолько прекрасным. Конечно же, красота присутствует в книгах, или, например, в картинах, или в пейзаже, вроде экскурсионной поездки на остров Пурбек в рамках курса географии, но до сих пор я не припомню, чтобы встречался с настоящей красотой, которой обладает живое, теплое, мягкое человеческое существо, которое даже можно потрогать – по крайней мере, теоретически. Она настолько совершенна, что я буквально вздрагиваю, когда вижу ее. Мышцы груди сводит судорогой, и мне приходится напомнить себе о необходимости дышать. Да, я знаю, это звучит как огромное преувеличение, но она на самом деле похожа на молодую светловолосую Кейт Буш.

– Прикидываешь свои шансы? – спрашивает она меня.

– Ммм? – парирую я, как заправский фехтовальщик.

– Думаешь, это для тебя? – спрашивает она, кивая в сторону объявления.

Быстро выдай что-нибудь остроумное.

– Пфхм, – саркастически усмехаюсь я, и она сочувственно улыбается мне, как добрая молодая медсестра улыбнулась бы, глядя на человека-слона.

– Тогда увидимся завтра, – говорит она и уходит прочь.

Она одета в причудливое, но в то же время достаточно сдержанное платье, которое выдает уверенность его владелицы в себе, вкус и чувство юмора. Она выбрала наряд Французской Шлюхи: черно-белый полосатый топ в обтяжку, широкий черный эластичный пояс балерины, черная юбка-карандаш с разрезом и колготки в сеточку. Или это чулки? Чулки или колготки, чулки или колготки, чулки или колготки…

Я следую за ней по коридору на приличном расстоянии, чтобы не вызвать ее тревоги, наблюдая за ее покачивающейся походкой – совсем как у Мерилин Монро, когда она выходит из клубов пара в фильме «В джазе только девушки»… Чулки или колготки, чулки или колготки… Когда она проходит мимо спален, из каждой двери высовывается чья-нибудь голова и говорит «привет», «здорово», «как дела», «прекрасно выглядишь», но ведь она пробыла здесь всего восемь часов, ну максимум день, так как же это вышло, что она знакома, похоже, со всеми?

Затем она возвращается на вечеринку, проходит сквозь толпу ахающих Викариев и направляется к небольшому скоплению девчонок, которые стоят с краю танцплощадки, – знаете, такие крутые, все из себя модные девчонки, которые всегда видят друг друга издалека и тусуются вместе. Диджей крутит «Tainted Love», и атмосфера в комнате кажется сгустившейся, более сексуально-хищнической и упаднической. Конечно, это не совсем Берлин времен Веймарской республики, а скорее постановка «Кабаре» силами выпускников колледжа Восточного Суссекса. Я стою в тени и веду наблюдение. Я собираюсь показать свое остроумие, все, на что я способен, а для этого мне нужно еще немного пива. Я иду и покупаю шестую банку. Или седьмую? Не уверен. Не важно.

Я спешу обратно (а вдруг она ушла?), но она на месте, стоит у танцпола с четырьмя девчонками, смеется и шутит так, словно знает их всю жизнь, а не весь вечер. Я изображаю на своем лице нечто вроде легкой скуки и совершаю несколько вылазок, с индифферентным видом проходя мимо незнакомки в надежде, что она посмотрит на меня, схватит за локоть и скажет: «Расскажи мне все о себе, очаровательное создание». Она этого не делает, поэтому я решаю пройти мимо нее еще разок. Я повторяю это раз четырнадцать-пятнадцать, но она не замечает меня, поэтому я решаю использовать более прямолинейную тактику. Я подхожу к ней и становлюсь у нее за спиной.

Я выстаиваю у нее за спиной весь бесконечный расширенный микс «Blue Monday» группы «New Order». Наконец одна из новых подруг незнакомки, девушка с треугольным лицом, тонкими губами, кошачьими глазами и обесцвеченным ежиком волос, перехватывает мой взгляд и инстинктивно хватается за свою сумочку, словно решила, что я здесь для того, чтобы украсть чей-нибудь кошелек. Поэтому я успокаивающе улыбаюсь, и она начинает сумасшедшим взглядом осматривать своих подруг и, похоже, издает какой-то ультразвуковой сигнал, потому что вся группа наконец оборачивается и смотрит на меня, и белокурая Кейт Буш вдруг оказывается прямо передо мной – ее прекрасное лицо всего лишь в паре дюймов от моего. На этот раз я готов продемонстрировать свое остроумие, поэтому заявляю не в бровь, а в глаз: «Привет!»

Это интригует ее меньше, чем я надеялся, потому что она просто бросает в ответ: «Приветик» – и начинает поворачиваться ко мне спиной.

– Мы встречались… Только что… В коридоре… – мямлю я.

Ее лицо остается безучастным. Несмотря на объем выпитой жидкости, во рту у меня все стало вязким и клейким, словно слюна загустела от овсянки, но я облизываю губы и говорю:

– Помнишь, ты спросила меня, прикидываю ли я свои шансы? В «Университетском вызове»?

– Ах да, – отвечает она и поворачивается снова, но ее подружки разошлись, почувствовав промелькнувшую между нами искру, и мы наконец-то остались одни, как предначертано судьбой.

– По иронии судьбы я на самом деле викарий! – говорю я.

– Извини, не расслышала. – Она наклоняется поближе ко мне, и я пользуюсь возможностью приставить руку к ее уху и погладить ее прекрасную голову.

– Я на самом деле викарий! – кричу я.

– Ты?

– Кто?

– Викарий?

– Нет, я не викарий.

– Мне показалось или ты только что сказал, что ты викарий?

– Нет, не викарий…

– Что же ты тогда сказал?

– Ну да, то есть да, я сказал, что я викарий, да, но я просто… просто пошутил!

– Ой, извини, я не понима…

– Кстати, меня зовут Брайан. – Без паники…

– Привет, Брайан. – И она снова начинает оборачиваться, чтобы высмотреть в толпе своих подружек. Не останавливайся, не останавливайся…

– А что? Разве я не похож на викария? – интересуюсь я.

– Не знаю. Может, самую малость…

– Опа! Отлично! Ну, спасибо! Спасибо огромное. – Теперь я пускаю в ход ложное негодование: скрещиваю руки на груди и, пытаясь заставить незнакомку рассмеяться, перехожу к остроумному, беззаботному, добродушному подшучиванию: – Викарий, да! Спасибо тебе большое! В таком случае ты выглядишь как… э… как настоящая… настоящая шлюха!

– Извини – кто?

Должно быть, она меня не расслышала, потому что не смеется, так что я повышаю голос:

– ШЛЮХА! Ты выглядишь как проститутка! Шикарная проститутка, кстати…