Татуировщик

Мария Артемьева

«ТАТУИРОВЩИК»

Отомстить — вот что билось в голове, пока она бежала по улице. Жгуче-соленая влага застилала глаза, но она упорно отыскивала взглядом что-то, еще неизвестное ей, неопределенное, все равно что… Лишь бы помогло разнести Вселенную новым взрывом, и это — как минимум.

Потому что какой смысл в этой Вселенной, если она устроена так тупо: пятнадцатилетние люди, вполне самостоятельные, обязаны с утра до ночи находиться в рабстве у родителей!

В клуб не ходи, короткие юбки с лосинами — неприлично; целоваться с Вовкой Назаровым — преступление…

Всхлипывая и размазывая ладонью по щекам злые едкие слезы, она неожиданно увидела в торце дома подвальную дверь с вывеской: «Тatoo-тотем».

Странно, сколько раз бывала здесь — и никакой вывески не замечала. Наверное, они недавно открылись. Подошла ближе, глянула на табличку с указанием часов работы: тату-салон был открыт.

Отлично! Это как раз подойдет. Родители в осадок выпадут, если она явится домой с офигенной татуировкой на виске. Синие волосы еще покажутся им невинной детской шалостью! А там, глядишь, и до пирсинга доберемся.

Все-таки я их достану, злорадно подумала Айрин и, быстро сбежав по корявым ступенькам, рванула железную подвальную дверь на себя.

Стоп! Деньги? Главное — хватило бы наличности, пискнуло в голове неизжитое щенячье нутро, но отступать было поздно: дверь распахнулась. Оттуда, как из адского пекла, дохнуло горячим, и красное свечение озарило лицо Айрин.

Откинув рукой гремящую пеструю занавесь из нанизанных на лески пробок, она вошла в салон.

В тесноватой комнатушке светились на стенах разноцветные лампы. Ближе к входу горела красная, в глубине слева — зеленая, а справа — синяя. Белая лампа была только одна: она освещала рабочее место мастера.

Высокий, с темным лицом, иссиня-черными гладкими волосами до плеч, он напоминал индейца. И вел он себя так же, согласуясь скорее с этикетом вождей племени сиу, нежели с коммерческими правилами ведения бизнеса.

Встав при виде посетительницы, он не выдавил из себя ни слова приветствия.

Стоял и молча смотрел на Айрин. Лицо его было непроницаемо. Глаза черные, как погасшие угли, и бархатные, как мех черного кота, не моргали.

— Хочу татушку сделать.

Татуировщик молчал. Пауза тянулась, и Айрин нервничала. Наконец, когда щенок внутри нее готов уже был пустить под себя лужу — метафорически выражаясь, конечно, — а говоря попросту, когда Айрин уже хотела крутануться на пятках и дать деру, рвануть обратно, наверх, к людям — к маме и папе, школе и гнусной математичке, черт с ними, гады они, но хоть понятные, не то, что этот хрен…

— Выбирай! — сказал «индеец», разлепив коричневые губы.

И показал рукой на стену позади себя. Она до потолка была плотно оклеена изображениями различных животных и растений, а также всяких стилизованных значков, по правде говоря, давно всем набивших оскомину: все эти якобы руны, свастики, кресты, инь-яни и неизвестные премудрости в иероглифах и арабской вязи.

Кто его знает, что на самом деле содержат эти фразы на чужих языках: может, они сообщают всему миру, что их хозяин — дурак? А может, это и вовсе обыкновенные ценники на мясо?

Ничего такого Айрин не хотела для себя. Она бы предпочла наколоть какую-нибудь зверушку. Например, каракурта. Чтоб ни у кого такого не было! Что-нибудь совсем свое. Необычное.

— Тебе нужен тотем, — звучно сказал татуировщик, вглядываясь в глаза Айрин. — Тотем защитит тебя.

— Вот еще! — ляпнула было Айрин, чисто по инерции. Но спохватилась. — Можно и тотем. Главное, чтоб ни у кого…

— Я знаю, — сказал «индеец» и сделал жест рукой, приглашая Айрин занять место под белой лампой.

— Но… А сколько возьмешь? — сглотнув слюну, спросила Айрин. Щенок все еще трепыхался, вилял хвостом. Пора рубить этот хвост к чертям.

— За маленькую — четыреста.

— Правда?

Айрин обрадовалась. Она думала, татуировка обойдется куда дороже. Маринка в школе свистела, что делала своего скорпиончика на бедре аж за семьсот. Но то где-то в центре… А этот салон открылся недавно, значит, им не с руки цены задирать. Да ладно, что тут думать? Повезло!

— Но я ж еще картинку не выбрала? — спохватилась Айрин, подскакивая на мягкой кушетке.

— Тотем, — напомнил «индеец». — Твой тотем — шершень.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Айрин. Шершень? А что, прикольно. Уж лучше, чем какой-нибудь банальный скорпиончик.

«А больно не будет?» — хотела спросить Айрин, но щенок внутри нее, видимо, уже все-таки сдох от огорчения.

Слабости следует изживать, постоянно призывала в школе завучиха. Эта толстуха набирала жиру с каждым новым учебным годом, но Айрин надеялась покинуть ненавистную школу еще до того, как эта дрянь не сможет влезть в школьные ворота.

Больно — не больно, здесь тебе не прививку делают, и нет школьной медсестры, деточка, одернула саму себя Айрин. И промолчала, стиснув покрепче зубы.

Татуировщик усмехнулся и крепко взял Айрин за руку, наклонившись вперед. Лицо его закрылось тенью.

* * *

Домой Айрин явилась только в половине двенадцатого.

Путь от тату-салона до дверей квартиры она проделала на автопилоте. Ей было весело, но она забыла — почему. И это как раз лучше всего: давно она не ощущала в себе такой легкости, такой по-настоящему беззаботной пустоты внутри. Вселенная вокруг притихла, сжалась в комок: в таком виде она Айрин вполне устраивала.

Открыв дверь, она первым делом увидела брата, восьмилетнего Лешу.

— Ирка! Ты чего так поздно? — испуганно спросил он, стоя на пороге детской и поджимая босые пальцы от холодного сквозняка. — Мама с папой побежали искать тебя. Где ты была, Ирка?!

— Я тебе не Ирка, — прошипела Айрин.

В прихожей горел свет, повсюду валялись шмотки родителей. Мамин плащ висел, зацепившись рукавом за крючок. Наверное, они собиралась в спешке. Из корзины в хозяйственном шкафу выкатился и замер посреди коридора клубок красных шерстяных ниток, пронзенный, как стрелой Амура, сияющей стальной вязальной спицей. Другая спица, выскочив из клубка, валялась неподалеку.

— Я тебе не Ирка, — повторила Айрин.

Взъерошенный Леша таращил на сестру круглые синие глаза; он был со сна, явно только что из постели, на нем была пижама с разноцветными слониками и еще — он пах… Пах детством: мятной жвачкой, карамельным шампунем, сонным теплом постели и сладкими гренками, размоченными в какао. И все это бесило Айрин. Она ведь уже убила щенка в себе, чтобы стать взрослой. А тут — этот, пахнущий молоком…

Подобрав с пола спицу, Айрин метнулась, обхватила шею брата пружинистым захватом и приставила к тонкой детской коже стальное острие. Леша взвизгнул и дернулся от страха. Она не дала ему вырваться. Приблизив губы к розовому уху, горячо прошептала:

— Повторяй за мной, гаденыш! Я — Айрин! Айрин. Понял?

— Ирка, ты чего? — всхлипнул мальчишка. — Ты Айрин, Айрин, — повторил Леша, но было поздно.

Шершень на виске Айрин дрогнул, шевельнул крыльями. Сознавая опасность, переместился чуть вправо, перебирая лапками. Защищаться — так защищаться. Даже ценою жизни: два стремительных удара, один за другим, и тело мальчишки опрокинулось набок.

Едва заметные пятнышки крови — крохотные следы жала — ширились, росли, распускались багровыми побегами, заползая на пижаму с разноцветными слониками.

— Я — Айрин, — сказала Ирка Громова и хихикнула, выпустив из руки окровавленную спицу. Зрачки сузились, почти скрылись в глубине глаз, отгородив все внутри от внешнего влияния.

Шершень, потоптавшись на влажном от пота девичьем виске, затрепетал крыльями и улетел.

Когда родители пришли домой, Ирка без сил спала на полу рядом с телом мертвого брата. Во сне ее вырвало.

* * *

Собаки окружили Миху, подойдя со стороны гаражей. Он издалека слышал, как они глотают слюну и прищелкивают зубами, глядя на бутерброд, который он, не удержавшись, решил сожрать по дороге от школы.

— Э, э! Вы чего? Песик… хороший песик, — залепетал Миха, опасливо глядя в глаза высокого черного кобеля с желтыми глазами. Кобель смотрел жестко, и не в рот или на кусок колбасы, как другие — он смотрел в глаза.

Это все байки, что звери боятся человеческого взгляда, вдруг понял Миха по кличке Жирбас. Во всяком случае, не похоже, чтобы этот пес чего-то боялся. И уж во всяком случае — не меня. Он так пристально смотрит, как будто оценивает — смогу я отбиться или нет…

От этой мысли Миху кинуло в жар.

Отбиться? Смогу ли я от него убежать — вот о чем думает эта сволочная псина. И, судя по тому, как что-то мигнуло в желтом собачьем глазу, он уже принял решение. А я?..

Черт, что делать-то?

Швырнув остатки бутерброда на снег — псы рванулись вперед, и первым вцепился в булку лохматый, похожий на водолаза, пес-калека — Миха пружинисто отскочил и дал стрекача вдоль глухой стены гаражного кооператива. Как назло, никого из автолюбителей не оказалось рядом, хотя здесь-то их чаще всего и можно было встретить — могучих жилистых мужиков с монтировками. Никого нет, кто бы мог отогнать голодную стаю приблудных собак.

Черный кобель рванулся вслед за ним.

Ветер свистел в ушах, но даже сквозь этот свист Мишка слышал дыхание зверя, его злобное ворчание и лязг зубов.

В отличие от пса, измученного голодом, но поджарого и сильного, Миха начал задыхаться уже через пару метров. Преодолев на своих мягких ногах с трясущимися ляжками расстояние от пятого до восьмого бокса, он уже весь был в мыле; в сердце и в боку кололо, лицо и глаза заливал пот.

На уроках физкультуры Миха Жирбас давно не бегал. Восседал на скамеечке, как почетный гость из управы. То ли пария, то ли священная корова, которую никто не смеет трогать.

Пару раз в школе менялись учителя, и каждая новая физкультурница поначалу с энтузиазмом заставляла Миху бегать вместе со всеми, но всякий раз он или подворачивал, или вывихивал ногу от своей крайней неуклюжести, и это создавало массу проблем: приходилось звать медсестру, учительницы писали объяснительные директору, мама ходила ругаться в школу…

В конце концов, на Миху наплевали даже самые большие энтузиасты и приверженцы школьного спорта. А потом мама дала взятку в поликлинике, и он принес завучу справку, навсегда освободившую его от беспокойств дурацкой «физры».

Так что теперь, если по-честному, шансов у него не было.

Каюк тебе, Жирбас, долго ведь ты не протянешь, подумал он о самом себе. И черный кобель, догоняющий толстого мальчишку, подумал так же.

Миха еще трепыхался, но собачье дыхание слышалось уже совсем близко за спиной, и кожа на затылке в ожидании нападения натянулась и налилась холодом.

И тут неловкий Жирбас споткнулся, зацепившись ногой за какую-то арматурину.

«Все», — признался Миха. Он полетел на землю кубарем, упал лицом вниз и закрыл глаза в ожидании, когда в спину вцепятся острые клыки и начнут полосовать, грызть и рвать на куски…

Темнота. Перестук крови в ушах. Ожидание смерти.

И вдруг — жалкий визг собаки, тишина и сразу после — голос.

— Вставай. Зачем лег? — раздалось сверху.

Жирбас, пыхтя, осторожно поднял голову: прямо перед ним, словно столбы, вырастали чьи-то громадные ноги в джинсах и кожаных сапогах с латунными шпорами над каблуком.

Черного пса нигде не было. Вообще ни одной собаки не было рядом: вся стая смылась, исчезла.

Жирбас перевернулся на бок; встав на четвереньки, задрал голову: над ним, усмехаясь уголками губ, стоял высокий черноволосый тип.

Кожа его отливала красноватой бронзой, и Жирбас немедленно ему позавидовал: на такой коже никакие прыщи не могут быть видны. Интересно, он от рождения смуглый или где-то загорел до такого состояния?

Во всяком случае, от прыщей этот тип явно не страдал. Да и вообще ни от чего: глаза его смотрели на мир расслабленно и беззаботно. И собаки ему нипочем, и гаражи эти вонючие… Он стоял, как Терминатор посреди мира, весь такой крепкий и самодостаточный, сам себе целый мир.

Жирбас, кряхтя, поднялся. Втянув пузо, попытался застегнуть молнию на штанах — она разъехалась во время позорного падения. Жирное белое брюхо, вывалившись из брюк, колыхалось над ширинкой, как беспозвоночный моллюск, вылезший из раковины.

Черноволосый с презрением смотрел на его дурацкие попытки.

— Тебе нужен тотем. Защитник, — сказал он.

Жирбас глянул: черноволосый не смеялся, не шутил, не ерничал. Глаза его были темны и непроницаемы, взгляд спокоен и скучен, как пляж на заливе в ноябре.

И от этого его ровного и уверенного спокойствия у Михи вдруг потеплело на душе — жаркая волна благодарности всколыхнула и затопила сердце.

— Пойдем со мной. Я тебе помогу, — сказал черноволосый.

Затолкав на место пузо, Жирбас вперевалку заторопился за удивительным незнакомцем. Он боялся упустить его. Ведь это был единственный в его недлинной четырнадцатилетней жизни человек, который не насмехался над его весом, не укорял его размерами одежды и даже не призывал к немедленному переходу на здоровый образ жизни и правильное питание.

Он просто хотел помочь. И благодарный Жирбас торопился изо всех сил, чтобы принять эту выпавшую на его долю частицу счастья.

Его тотемом, как ни странно, сделался стриж. Стремительная легкая птица.

Он совсем не приспособлен к тому, чтобы добывать пищу, ходя по земле. Стриж питается только в полете. Раскрыв острый клювик, он на лету заглатывает нерасторопных насекомых. И никакого другого способа жить стрижи не знают.

Если стриж не сумел полететь — он погибнет…

— Жирбас! Ты что там делаешь? — окликали его знакомые пацаны со двора. Все до единого — подонки.

Голоса их звучали странно, будто бы испугано. А он стоял на самом краю брандмауэра, раскинув в стороны руки, и просто ловил ртом ветер… Наколотая сзади, на жирной шее, птица топорщила крылья, и перья шелестели от колебаний воздуха.

Жирбас сделал уверенный шаг вперед. Он не испытывал ни капли страха.

Когда его тело распласталось на асфальте, птица уже кувыркалась в воздухе, радостно ныряя в свежих потоках зюйд-оста.

— Жирбас? — неуверенно прозвенел одинокий мальчишеский голос.

По карнизам, постукивая коготками и курлыкая, бродили голуби.

* * *

— Не передумаешь?

— Ты что? Я? Никогда!

— Во веки веков?

— Бесконечно!