Спокойных не будет

— Остановись, Трифон! — крикнул Петр.— Пролетит мгновение — не вернешь. У кого что осталось, давайте выпьем, ребята, за первых!

Трифон с сокрушением тряхнул кудрями.

— Ну, пошел... Дозволь объявить о начале лекции...

— Не надо объявлять, Трифон,— сказал Петр терпеливо и мягко.— Первыми на то большое дело, на которое нам указали, идем все-таки мы.

— Почему мы? — опять воскликнул Трифон.— Почему везде мы, а не другие? Что у нас, грудь шире или она из железа, как у бульдозера?

— Тихо, Трифон, не мешай,— сказал я.— Помолчи немного.

— Быть первым,— продолжал Петр чуть назидательно,— это уже наверняка не быть последним. Грудь у нас не шире, и она не железная. А вот душа в ней, быть может, шире. Да и рост у тебя, Трифон, как раз для правого фланга, дурачок... А другие? Они идут первыми где-нибудь в иных местах. Нам достался этот участок. Без первых ни одно дело не начинается, какое бы оно ни было, большое или малое. Первым всегда тяжелее, им всегда достается лиха больше, чем идущим следом. Легко ли первому выпрыгнуть из окона и повести за собой в атаку людей? Легко ли было первому космонавту расставаться с Землей и идти в неведомое? Мы здесь первые, со всеми вытекающими из этого звания последствиями. А ты все ворчишь — стыдно слушать!

— Уж и слова сказать нельзя...

— Ты не один тут. Твои россказни могут принять всерьез.

— А если я именно всерьез?

— Ты спросил это для того, чтобы узнать, что я отвечу? Я и отвечу. Немедленно вышвырну из отряда — катись на все четыре стороны!

Мы знали, что он так и сделает. Трифон вскочил, нагнулся над Петром.

— Меня вышвырнешь? Меня? — Он громко и ненатурально заржал.— Да вы без меня пропадете. С тоски сдохнете.

Петр понял, что Трифон шутливыми словами пытается прикрыть свое отступление.

— Конечно же, пропадем, Триша. Без тебя, без Анки, без твоего аккордеона. Тащи его сюда скорей!

— Это можно, это я мигом! — Он прикрыл кудри шапкой и убежал к колонне.

А оттуда, от машин, ребята тащили матрасы и одеяла, кидали их на хвойные подстилки и ложились по двое, по трое — ногами к огню. Устраивались в палатках.

А костры пылали, взметывая снопы искр. Дров не жалели. Колеблемое пламя рождало неверное и таинственное освещение, темень качалась, то приближаясь, то отступая и лесную чащу.

Елена Белая сидела возле Петра. Ноги ее были покрыты одеялом. Она не проронила ни слова. Смотрела, не мигая, на горящие поленья, и в огромных глазах ее, отражаясь, дрожали язычки огня. О чем она думала в эти минуты, трудно сказать, но думала глубоко, серьезно, быть может, со страданием: о коренном переломе в жизни, о новой своей судьбе, о повой дороге, по которой пойдет рядом с Петром, о том, что к прежнему возврата нет и не будет... Мало ли о чем может думать женщина такого ума, такой воли и такой страсти, как Елена, очутившаяся вдруг в этом диком таежном углу среди ночи... Петр не тревожил ее расспросами, усиленной заботливостью, преувеличенным вниманием — слишком уважал ее свободу.

Я спросил Катю, сидевшую напротив меня:

— Откуда ты? Как твоя фамилия?

— Проталина. Я из-под Горького. Из колхоза «Светлые ключи».

— Чем занималась?

— Сперва училась. После десятилетки работала счетоводом. Скучно стало. По комсомольской путевке приехала сюда.

— Здесь, думаешь, веселей?

— Пока интересно. Как будет дальше — погляжу.

— Ничего, привыкнешь. Замуж выйдешь...

Катя оживилась:

— Обязательно выйду. У меня жених есть.

— Как же он тебя отпустил одну?

— Он еще не знает, что я здесь. Он в армии. Должен был вернуться осенью. Задерживают, говорит, до весны. Устроюсь как следует — напишу ему, скажу, чтобы ехал прямо сюда, к нам...— Она сказала «к нам» так просто и так ясно, точно жила среди этих людей давно, всех знает, всех любит и считает своими.

Вернулся Трифон. Он поставил футляр с аккордеоном поближе к огню.

— Клавиши, наверно, примерзли, пусть чуть согреется.— Вопросительно-робко взглянул на Петра.— Еще бы по одной... для полноты чувств...

— Хватит,— сказал Петр.— Уймись.

Трифон вынул из футляра инструмент, взвалил на колени, мягкой тряпкой прошелся по вспотевшим клавишам, по инкрустации; поводил мехами, чтобы набрать в них тепла, пробежался пальцами по гребенке с клавишами — сверху донизу, прислушался, потом заиграл.

Быть может, впервые за многие тысячелетия услышал этот клочок тайги такие мелодичные и протяжные звуки, и деревья как будто замерли, прислушиваясь. Тихо стало вокруг. Только шумели, пылая и постреливая, дрова в кострах.

И все, кто находился на площадке и не успел уснуть, потянулись к нашему костру. Сперва мы пели, негромко и задушевно. Мы пели песни давнишние и совсем новые, модные, печальные и веселые...

Потом девчата захотели танцевать. Они поднимали с места ребят и тянули их в круг. Трифон все более увлекался. Молодые люди и девушки, в полушубках, в валенках, в платках и шапках, неуклюже утаптывали снег на тесной площадке между четырех костров. Толкались, задевая друг друга плечами, спинами... Так, с песнями, с танцами под аккордеон, с жаром костров и с жаром сердец, мы входили в новую полосу жизни. Это был праздник встречи с новой, еще непонятной для нас судьбой. Молодость моя, не пролети бесследно!

Я танцевал с Катей Проталиной. Мы были так одеты, что могли лишь держать друг друга за рукава полушубков и перебирать ногами на одном месте. Я отважился было покружить ее, но валенком зацепился за какие-то корни или за кочки, и мы чуть не упали...

Катя еще больше развеселилась, у нее блестели в улыбке зубы, сияли глаза, лицо то жарко расцветало в отблесках огня, то на секунду тонуло в черноте, чтобы тут же снова вспыхнуть.

— Как тебя зовут? — спросила Катя.

— Алеша.

— Это все твои друзья — Петр, Трифон, Анка?

— Да.

— Они мне нравятся.

— Мне тоже,— сказал я.— Мы все из одной бригады. У нас есть еще Илюша Дурасов, Серега Климов, «судья» Вася и другие парни. Они тебе тоже понравятся.

— Почему судья? Прозвище такое?

— Нет, должность. Общественная.— Я улыбнулся, вспомнив, как меня «судили», посвящая в строители.

— Чему ты улыбаешься, Алеша? Может быть, я не так что спросила?

— Нет, нет, все в порядке, Катя. Спрашивай дальше.

— А Елена — жена Петра? Боже мой, какая красивая — глаз не оторвать! У нее, наверно, большое горе. Она все время молчит. Всю дорогу молчала. Мы ехали в одной кабине. Она смотрит в окно и молчит. А если спросишь что-либо, ответит «да» или «нет» — и все. Отчего она такая, Алеша?

— Ты спроси у нее.

— Что ты! Мне и подойти-то к ней боязно.— Катя взглянула мне в глаза.— Алеша, а почему и ты грустный, тоже всё больше молчишь? Работаешь и молчишь.

— Обстановка новая, непривычная. Не тянет на беседы...

— Ой, обманываешь, по глазам вижу, что обманываешь. У тебя на душе нехорошо что-нибудь, да?

Я глядел на ее озаренное пламенем лицо и улыбался.

— Смешная ты, Катя...— Мы все еще держали друг друга за рукава и топтались на месте.

Трифон играл без остановки, кончал один танец, тут же без передышки переходил на другой.

— Алеша,— сказала Катя,— а можно мне находиться вместе с вами?

— Ты и так с нами. . __

— В вашей группе, среди вас?

— Попроси Петра, он согласится.

— Вы мне все очень понравились,— призналась она.

— По-моему, ты Петру тоже понравилась.

Катя спросила живо и обрадованно:

— Правда? А тебе, Алеша?

— Мне тоже, Катя. Ты не можешь не нравиться...

В это время Трифон перестал играть. Я взял руку «своей дамы», снял с нее варежку и поцеловал кисть, при этом галантно шаркнул валенком по снегу. Катя, чуть запрокинув голову, засмеялась. Смех ее, синие глаза, неподдельная ее прелесть омывали мне душу, в груди потеплело — сквозь утренний холодный туман пробились лучи молодого солнца.

В лагере появился старик охотник, на лыжах, с ружьем за плечами. Сухонький, бородатый, он оглядывал необычное наше становище, слушал музыку и качал головой.

— Откуда вы взялись, люди? Можно ли - погреться у вашего огня?

— Располагайтесь, отец,— сказал Петр.— Не желаете ли поужинать? Борщ еще горячий.

— Спасибо, милый человек, ужин свой имею.— Он сошел с лыж, поднял их и воткнул в снег. Затем достал из-за пазухи холщовый мешочек, развязал, вынул из него хлеб и завернутые в белую тряпицу куски мяса.

— Медвежатина небось? — спросил я.

— Лось,— ответил старик, нарезая ножом ломтики мяса.— Медведь жестковат холодный-то и черен.

Петр кивнул Кате, и та, поняв, поспешно принесла почти полный стакан водки.

— Трудно, жевать всухомятку, отец,— сказал Петр.— Выпейте вот, если не побрезгаете...

Из-под заячьей шапки, из-под лохматых бровей в узенькие щелочки засветились глаза.

— Неужто водка?

— Она.

Старик принял стакан, понюхал и опять качнул головой.

— Справно живете. И гармонь у вас, и водочка, и техника. В таком оснащении по тайге гуляй — не хочу! — Выпил, сунул под усы корочку хлеба, ломтик мяса.— Ну, удружили, в самую середку попали. А то ноги начало поламывать.— Старику стало жарко, и он отодвинулся от огня.

— Откуда вы так поздно, отец? — спросил Петр.— Не боитесь заплутаться ночью или зверя встретить?

— Приходил к дочке погостить, тут недалеко, километров сорок отсюда, и припозднился. Чего мне бояться в тайге-то? Медведь залег до весны — пушкой не разбудишь, рысь пошаливает... ну, да кто ловчее... А вы на Ильбин путь держите?

— Туда,— сказал Петр.

— Слыхали мы, что новую станцию начинать будете... Дело хорошее... Дальше лес пойдет посильней, погуще. Но ничего, одолеете, у вас машины. Пробьетесь.

— Пробьемся, отец,— сказал Петр.— Как вы думаете, долго такая погода простоит?

— Дня три побудет. А там, я чую, снег упадет. Ноги поламывает...— Старик потер варежками коленки, подобрал их к самому подбородку и задремал.

Через полчаса лагерь спал. Только не гас огонь в кострах да не спали дежурные возле них.

Мы шли уже третий день. Попадались места, где сосны стояли одна к одной, стройными колоннами, величественными и прекрасными. Мы пробивались сквозь эту колоннаду с неимоверными усилиями. Мне и Трифону доставалось больше всех. Мы просто выбивались из сил, руки едва держали пилы. Но сознаться в своей слабости не смели даже друг перед другом.

Деревья опрокидывались то вправо, то влево от дороги, и бульдозеры отодвигали их с пути. Ребята, помогавшие нам, тоже уставали за день лазить по пояс в снегу. Брюки и валенки, отсыревшие за день, не успевали просыхать ночью. Уже не было песен возле костров, не было танцев, и аккордеон Трифона Будорагина замолк...

В походе, в общежитии выявлялись слабые и упорные, работящие, не жалеющие себя и те, что с ленцой; выявлялись оптимисты, которые жили по принципу «чем трудней, тем веселей»,— они невольно оттеняли других, отчаявшихся...

Я замечал, как Серега Климов, помогавший мне валить деревья, с каждым днем все мрачнел. Он осунулся и обозлился, жил в неотступном молчании, стиснув челюсти. На мои вопросы отвечал отрывисто, враждебно, не глядя в глаза, лишь ворчал что-то под нос. Держался особняком. Получив обед, отходил подальше от других и ел один. Суетливый, нерасчетливый в деле, он намаивался за день, хотел есть, но добавки из упрямства не просил и еще более злился от этого.

В перекур я подошел к Петру.

— С Серегой что-то неладное творится. На ребят огрызается, чуть что — кидается с кулаками. Еще в поезде он вел себя как-то странно. Ночью не спал, ворочался, вздыхал...

— Разве ты его не знаешь, Алеша? — сказал Петр.— Собственник... Пойдем к нему.

Над лесом в стылой и блеклой синеве стояли облака, по-летнему густые, упругие и белые. Деревья чуть покачивали вершинами, словно тихо толкали их туда, в сторону реки.

На площадке, окутываясь сизым дымом, рокотали моторами машины. Ребята курили, отдыхая. Катя Проталина и Федя разносили бутерброды — ломоть хлеба с котлетой.

Серега Климов сидел на поваленной сосне, сгорбившийся, нелюдимый; бутерброд у Кати не взял, а будто вырвал и, отвернувшись, стал есть. Он видел, как мы лезли по снегу, и ждал нас, еще более сжавшись, не оборачиваясь.

— Серега,— позвал Петр, приблизившись, и хлопнул варежкой по его плечу.

Климов резко, с вывертом крутанулся и вскочил. Небольшие глаза спрятались под лоб, ноздри острого носа напряглись, скулы выперли, кисточки усов в уголках губ встали торчком, как у кота.