Судовая роль, или Путешествие Вероники

Немудрено, что папа Ники считался одним из лучших штурманов Южноморска и всю жизнь провел в морях Индийского и Тихого океанов (мама Ники всю жизнь провожала его на полгода, потом встречала и через месяц-другой провожала снова). Дядя Ники всю жизнь ходил на круизных лайнерах (и тетка Ники никогда не работала, потому что лайнер дядь Пети, бывало, швартовался во Владивостоке и жены летели туда, чтоб успеть повидаться с мужьями). А двоюродный дед Ники на фото стоял при полном параде в кителе и фуражке с крабом на фоне серого эсминца (жена его помаялась лет пять и убежала к скучному продавцу без визы). И старший брат присылал Нике глянцевые цветные открытки с видами Дели и Стамбула, когда ходил через полмира тестировать радиооборудование на новом исследовательском судне.

А Нике достался Коля Алешкин, который уехал из Южноморска, по настоянию мамы Клавы, испуганной подвигами залихватской дворовой компании, уехал в Ждановскую мореходку и вышел оттуда матросом-мотористом, теперь вот — механик на судах торгового флота.

Это было, по мнению Ники, ни хорошо и ни плохо, а просто — так жили почти все. И вот теперь она жена, муж которой бывает дома два-три месяца в году, и половину из этого времени Ника срывается из города, уже наизусть зная летнее расписание пассажирских комет, зимнее расписание поездов с пересадками. Привет, Жданов, Бердянск, Новороссийск, Анапа! Привет, серые вокзалы, толпы измученных советским дорожным сервисом пассажиров, привет ночные очереди в кассу на морвокзале, качка в гудящей комете, подрезающей металлом крыльев верхушки волн. Привет портовые краны, привет, проходные, где стоит кучка разновозрастных женщин с раскрытыми паспортами, а вахтер с важным видом ведет пальцем по дополнительному списку судовой роли. И вот, через грязные причалы, важные колыхания контейнеров в вечернем воздухе, блеск рельсов и рев сирен, громыхание металлолома, через запахи бензина, морской воды и арахиса из надорванных мешков с иноземными надписями…привет, крошечная каюта, откуда второй моряк выселяется, с завистью вздыхая… и наконец, одни, если ребенка получилось оставить дома, и спешные поцелуи, неловкая и немного злая с отвычки любовь, мужчина, который, вроде, и свой, но после двух-трех-четырех месяцев редких телеграмм — странно и неуютно чужой, блестит глазами и не поймешь, о чем думает, и о чем же сейчас говорить. И так неловко выходить в коридор и пробираться в халатике с полотенцем на локте к туалету, никак не привыкнув называть его противным словом гальюн. А все встречные, кивая и поздравляя с приездом, конечно же знают, что сейчас было, и это так — будто стенки, что называются на корабле переборками — сделаны из стекла.

Выручал Женечка. О нем Ника и говорила, когда лежали вместе, мокрые, смотрели, как мерно качается в иллюминаторе свет в такт хлюпанью воды за бортом. Никас слушал, задавал вопросы, смеялся, довольный. После шел на камбуз, приносил огромную тарелку тушеного мяса, картошки, с уложенными на краю огурцами и помидорами. Убегал за компотом и Ника, сидя в простыне на кожаном диванчике, слышала, как он с кем-то перекрикивается в коридоре, смеется гулко. Иногда шли вместе в столовую, там сидели сменившись с вахты, пара-тройка ребят, кивали и дальше пили чай с ломтями только что испеченного хлеба, намазанными мягким желтым маслом, смотрели видик, где без перевода прыгал Брюс Ли и скакал на лошади Конан-варвар. Возвращались обратно в каюту, и тогда Никас выдвигал упакованные сумки и, раскрывая, начинал вытаскивать на смятые простыни заморские яркие вещички. Джинсы в хрустящем целлофане, с картонными, железными и пластиковыми бирками, вельветовые штаны и сарафаны, трикотажные батники с перламутровыми кнопочками на кармашках, жуткие колготы с люрексом, и вдруг — в отдельном праздничном пакете — короткую дубленочку, тоненькую итальянскую «на рыбьем меху», но с огромным пушистым воротником. Лама.

— Меряй, а то на глаз брал.

И Ника влезала голыми руками в тепленькое пушистое нутро, затягивала на голом животе широкий пояс. Никас довольно крякал и придвигал табурет, чтоб она увидела себя в зеркале над привинченным столиком.

Из пушистого меха выглядывал нежный подбородок, смотрели на Нику карие глаза, будто не она, будто какая киноактриса, и волосы так красиво по плечам на всю спину, отливают золотом в свете потрескивающей лампы.

— Спасибо! Очень красивая…

Никас садился рядом с ворохом вещей на диван, как был голый, с широкими сутулыми плечами и, поворачивая могучий торс, начинал раскладывать пакеты.

— Это вот отнесешь в комок на ленте, там бабы возьмут, я договорился. Колготки — себе заберешь что? Эти?

— Нет, — пугалась Ника, отодвигая пакеты, нещадно сверкающие золотом, и подумав, отбирала пару черных кружевных с длинными листиками, — эти вот пусть будут.

— Хорошо. Девкам предложи, ну по сорок пусть. Инке можешь по тридцатчику отдать, она нам обещала путевку в пансионат сделать. Не дешеви, поняла?

— Да, — покорно говорила Ника, гоня от себя мысли о будущих очередях в комиссионках, где крикливые яркие бабы-приемщицы будут с намеренной брезгливостью разглядывать пакеты, сбивая цену, как на базаре.

Поначалу она просила мужа, ну не вези это добро, давай просто продадим валюту, нафиг нам комиссионки, там ужасно, просто ужасно. Но Никас удивленно смеялся:

— Ты что? Я на свои копейки там купил барахла, продашь, сразу впятеро наварим.

Ловко тасуя пакеты и свертки, рассказывал, подсмеиваясь:

— Петруха прикинь, урвал где-то целый рулон джинсы, а знает же — не пропустят, сныкал в машине. Я думаю, да что он лазит и лазит по трапам, щупает в закоулках, а он, когда прятал, нажрался и забыл, куда запихал. Так всю дорогу в союз и таскался в машину, шерлокхолмс… А Фрунзик понабрал где-то порнухи, журналы, мы ржали — не иначе, в урнах пошарился, ну до рейда залистал чуть не до дыр, а утром сегодня я в иллюминатор выглянул — опца — плавают журналы, раскрытые, видно зассал и побросал, когда таможня уже на борту была. Ты сама лучше не бегай, тебя бабы надурят. Отнеси маме, она разберется.

Ника кивала с облегчением, хотя и знала, что вещи, проданные мамой Клавой, превратятся в мифические «для вас денежки на сберкнижке» и в случае чего снова придется просить у нее в долг до следующего приезда мужа.

Поделенные на свои и на продажу вещички снова паковались, уже в сумку, которую Ника увезет домой. И, потянувшись, Никас вытряхивал из пакета новые джинсы, совал темноволосую голову в яркую тишотку с цифрами 54 на груди.

— Поехали в кабак. Сегодня к Ивану тоже сказка приехала, они столик заказали, на четверых, шашлыка поедим.

— Мы у вас, значит, сказки? — улыбалась Ника, влезая по просьбе мужа в новую юбку из вареной джинсы, и не знала обижаться или смеяться.

— Ага. А плохо, что ли?

Через неделю все казалось покрытым туманом, Ника сидела у себя в комнате, а Васька, дергая ногой в спущенной штанине, орала в телефон:

— Па-а-а, ну папа-а-а! Щас все носят такое! Это называется варенка! Причем тут молоко? Джинса, понимаешь? Коттон. Вареный. Ну, как моя юбка. Нет, никто не носил. И юбку никто. Да не вру я! Спросил вот у Куси, Куся, скажи ему!

Но тут же, шарахаясь от Ники, сама орала, грозно хмуря выщипанные брови:

— Ты обещал! И дешево совсем, сходи, ну, сходи на толкучку, спроси у фарцы, почем они монтану толкают! А это — суперперис, пап. Да не перец, черт. Пер-рис. Самая классная фирма!

— Ты бы ему еще про суперпенис сказала, — подначивала Ника взъерошенную после общения с папой подругу, и та сходу делала стойку:

— А что, есть такие? Покажь!

Разложив на коленях голубые штанины, вздыхала с завистью:

— Ой, Кусильда, какая ты везучая! Хоп-хоп и куча новых шмоток! Ты сказала Никасу, как я просила? Ну, сказала или нет?

— Сказала.

— Привезет?

— В пакете, Вась, с лейбами и бирками. И перис у него супер и пенис тоже.

— Фи, мадам, какая ви пошлая баба… Пусть у него лучше пэнниз будут супер, а?

И она валилась на спинку дивана, закатывая влажные еврейские очи:

— Хочу! Хочу-хочу-хочу мужа-загранщика, Ку-у-уся-а-а! Только, чтоб не такой, как в прошлый раз!

ИСТОРИЯ О ПРОШЛОМ РАЗЕ, РАССКАЗАННАЯ ВЕРОНИКОЙ ЗА ЧАШЕЧКОЙ КОФЕ ЕЕ ПОДРУГЕ ТИНЕ ДИВАНОВНЕ

Я с Васькой познакомилась, когда она на практику в детсад пришла. Я уже диплом получила и трудилась по полной — план на день, отчет за день, план на неделю, отчет за неделю. План на месяц… и так далее. За этими планами хрен и детишек увидишь. И тут мне говорят, Вероника Анатольна, тебе в помощь практикантку прислали. На месяц. Каждый день значит, она будет приходить утром и до тихого часа трудиться. Так что нагружай, не скромничай. Ну, думаю, чудно. Прихожу в понедельник, пораньше, занятия приготовить, я тогда в старшей работала, с пятилетками. Дядь Петру говорю здрасти здрасти, а он мне, вызывай, Верка, милицию, я лахудру поймал. Ночевала блядь в беседке. Это не я сказала блядь, это наш чудесный дядя Петр так без детишек выражается. И машет рукой, значит, вверх, под крышу. Ты ж садик видела — в один этаж, а над боковыми подъездами такие надстроечки, типа на чердак ведут. Чердак под крышей, а в этих скворечниках — окошки, мутные, с переплетом.

Я смотрю, в окошке лицо, еле видное. Появится и исчезнет. И тоненько так — эй-эй помогите! Ну, мы туда, а дядя Петр мне ключ сует. И рассказывает. Пришел утром, стал мести двор, а в беседке девка спит, на лавочке, ноги поджала, руку под щеку и дрыхнет. Он как понес на нее матом. Она вскочила и вместо, чтоб удрать в ворота, кинулась в подъезд и полезла на лестнице на чердак. Он не будь дурак, дверцу захлопнул и замок закрыл. И снова ушел мести двор. Ну чего ты ржешь, Тинка, перестань, а то я заикаться щас начну, у меня уже слезы бегут. В общем, открыли мы двери, она стоит, дышит тяжело. И говорит — ну чего у вас такие высокие окна, я прыгаю прыгаю…

А сама страшненькая, как буратинка. Нос большой, щеки худые, какая-то рубашка бесформенная на ней и юбища по щиколотку, серая. Ну, чисто уборщица. Да. И волосы знаешь, когда химией их спалить то висят таким веничком, кажется, дунь и сломаются. Ну вот. Оказалось, эта кысильда явилась к семи утра и решила пройтись по территории, чтоб проникнуться атмосферой. Нашла в заборе свежую дыру, пролезла туда. Все обследовала, потом в беседке прилегла и задрыхла. До метлы значит. А после решила, что двери за ней сами закрылись. И вот дядя Петя метет дорожки, а она подпрыгивает и в окошко пищит «помогите!», снова подпрыгивает и опять пищит. Я потом спрашивала, он же тебя метлой гнал, чего ему орала? А она — та я думала, это мне приснился кошмар. Не поверю, говорит, что мужчина может метлой на даму. Это значит дядя наш Петя — мужчина, а она выходит — дама.

Короче в саду от нее толку не было, на третий день подралась с Семочкиным. Тина! Семочкину — пять лет! Бились, как львы. Зава, конечно, ее тут же вышвырнула, скажи, говорит спасибо, что я не написала докладную родителям бедного мальчика. Конечно, пугала, родители бедного мальчика сами его дерут, как сидорову козу, потому он и растет такой грозный. Ваську он, кстати, побил, да. Закидал кубиками. Она потом синяк еще неделю выводила. Я тогда переживала за нее, думаю, ну вот, профессия у девочки накрылась. Но она прибежала прощаться, веселая такая, под глазом синяк, я говорит, завтра иду на курсы садового дизайна, приходи в гости, с папой познакомлю, покажу каких он мне накупил лопаток и грабель японских по блату. Оказалось, мы почти соседи, дома рядом, а мать их бросила, когда Ваське было пять лет. Уехала во Владик, отец Ваську сам растит, души не чает, дальнобойщик он. Так что Васька почти все время одна. …Сидит в трусах и лифчике нулевого размера, волосья свои каким-то бальзамом мажет и мне плачется, вот я нещасная, страшненькая такая, погляди жопа, как бочка, сисек нету. Нос горбатый, и химию завтра иду новую делать, а то совсем волос не осталось. А ножки стройные, маленькие, ручки красивые. Чирикает, как воробей.

Ну, я чето разозлилась, что, говорю, девочка, будем делать из щенка капитана? Только чур, слушаться тетю Веронику. Заставила ее юбки эти бабские выкинуть, пару платьишек она себе купила нормальных, хорошо, папа денег на нее не жалеет. Ну и главное, платья ж не главное, ты сама мне говорила всегда. Даму, говорю, Васька, не строй, тогда и парни ржать над тобой не будут. Получается чирикать — вот и чирикай. Она сперва погрустила, ах грит, а мне так охота, ша холопы, леди идет! Но быстро утешилась. Таскает мини, туфель накупила сто пар, крутит со всеми. А волосы видела, какие стали? Я прям горжусь… Ну, а переспать для нее никогда не проблема, и раньше так было. Васька не я, подушку не грызет.

Ну вот. И пристала ко мне — найди мне загранщика, чтоб я замуж за него. Я ей говорю, Васька, да ты ему рога навешаешь такие, что он тебя после первого рейса в ванной утопит. Обиделась. Это, говорит, во мне женская тоска играет, потому что идеала нет. Вынь мне Куся идеал и положь. Ладно б ко мне пристала, так она и Никаса стала доводить. Вздыхала, глаза мокрые, как мы вдвоем идем куда, так вся истрепещется, ах, завидую вам, такая пара! В общем как-то в отпуске Никас мне говорит, тут мой приятель в город едет, на пароход, давай Ваську познакомим. Только насчет его идеальности как-то я сомневаюсь, но тихий и очень хочет жениться. Я сразу предположила — небось, тоже идеал ищет? Короче, приехал. Тина… его звали — Эдвард. Черт и черт, я еще лоханулась, он мне ручку жмет, а я уточняю, так Эдуард говоришь? Нет! Я — Эдвард! А тут и Василина свет Леонидовна пожаловала. Вся в духах и туманах, дышит взволнованно, моргает, она ж без очков почти ничего не видит, но разве можно очки, в таких случаях. Покосились они друг на друга и Никас их довольно бесцеремонно из дома выставил. Идите, голубки, дышите воздухом.

Васька часа через три явилась. Уже в халате и бигудях, потерянная какая-то. А не поняла я, говорит, ничего. Два часа водил меня по бульварам, не смотрел, мороженое купил. А потом рассказал, что у него своя метода жить и еще метода учить испанский язык, а еще метода мариновать жесткое мясо.

…Какой из себя? Ну-у-у… без подбородка. Вот вроде снизу шарик надували, да надоело, так и осталась узкая такая голова и глаза на ней бледные. Увидела? Ну вот.

Я Ваську утешаю, видишь, какой методичный, прям идеал метОды. А она в слезы. Ты кричит, издеваешься, а он меня к дому подвел, вздохнул и ручку поцеловал. Развернулся и скрылся в ночи, а я стою, как ду-у-ура…

Вася, говорю я, не ты ли буквально вчера вопила, что же это мужики сразу лезут под юбку! Вот не полез. Радуйся. Васька радоваться отказалась, выпросила у Никаса три сигареты и свалила домой.

Через два месяца… почему пропускаю, я по порядку рассказываю! Через два месяца Никас звонит из Новороссийска, они на сутки приходили, так что я не поехала. А помнишь ли методичного Эдварда? Ну как же, как же, помню. Так вот, я его встретил, они тоже в рейс идут, в Венецию. И он мне мечтательно так: вот вернусь, поеду к Василиночке… Я подавился пивом. Прокашлялся и говорю — ну давай, да. А он смущенно так — как думаешь, куда мне ее сводить? А на футбол, мяч попинайте, отвечаю. И этот чучел сразу озаботился — ох, а я не знаю, есть ли у Василиночки бутсы…

В Южноморск он так и не попал в том году. Васька закрутила роман с бывшим одноклассником, перепугалась, что беременна, перепугала одноклассника, побежали в загс подавать заявление, потом покупали всякие дефициты по справке, разругались и заявление забрали…

Прошло еще десять месяцев…

И тут он звонит мне. Домой. Здравствуйте, Вероника, это вас беспокоит Эдвард, я буду в Южноморске через неделю, хотел бы повидаться с Василиной. До свиданья, Вероника, я вам перезвоню вечером.

Я тапки на ноги и к Ваське. Она дверь открывает, одной рукой к пузу полотенце держит а за спиной мужик орет — Василина, беги скорее в кровать, а дальше непечатная рифма к слову копать… Выслушала Васька новости о методичном Эдварде и говорит — та тьфу на него, скажи я замужем и родила ребенка, пока он там методично раскачивался. И двери перед носом закрыла, потому что полотенце падало с нее на пол, стесняется, ага.

А я домой иду и в уме считаю. А ведь и правда, год с хвостиком парень свято полагал, что Васька сидит консервой и ждет-пождет, когда он раскачается на второе свидание. Если б была у нее тогда беременность, то вовсю б возила коляску.

Странные все же люди — мужчины. Им, наверное, кажется, что когда они отворачиваются, то женщины перестают существовать? Или просто им все равно — одна испортилась, так будут и другие?

Глава 6 Васька, тряпки и внезапная встреча

От съеденного на набережной ледяного мороженого у Ники разболелся зуб, и она этому даже обрадовалась. Пусть поболит. Зато не нужно решать, ехать или оставаться. И ведь дело не только в ее страхах, думала, валяясь на диване и баюкая ноющую щеку. Если поедет сама, значит — проверяет. Никас, конечно, поймет. Обидится. И будет прав, разве можно обижать своего мужчину недоверием.

Мама тихонько бродила по коридору, звякала в кухне, готовя лечебные полоскания из каких-то экзотических, выращенных товарищем Эдуардом растений. И Ника покаянно садилась, принимая из рук Нины Петровны чашку. Вот, заботится. Лучше б ругала дальше, сказал ехидно внутренний голос, было б тебе, Кусенька, проще хвостом махнуть и улететь на свободу. Но зуб стрельнул, отдавая в скулу, боль заглушила ехидные речи, и Ника снова повалилась на подушку. Задремывая, строго наказала себе: никаких слонов и никаких левконой, пусть просто зуб пройдет, а то надоел…

Когда проснулась, незадернутое окно чернело поздним вечером, чиркали по бледному свету фонаря резкие тени листьев. В коридоре мама сдавленно беседовала по телефону. Ника прислушалась, языком ощупывая зуб. Не болит. А мама — с Васькой разговаривает.

— Она уже спит. Завтра, я ей скажу, завтра…

— Мам? Я сейчас.

Васька взволнованно сопела в трубку. Сказала кому-то тихо:

— Отзынь. Сичас я. Куся? Куся, слуу-шай, я чего вдруг подумала!

— Чего же?

— А зуб болит еще?

— Да перестал вроде…

— Ой. Бедная Куся, бедная… А давай ты мне завтра дашь свой пропуск, в бонный. А я себе куплю босоножки. У меня, наверное, хватит. Подожди. Не хватай! Это я не тебе.

— Да поняла я.

— Кусинька, ну дай, а? А то мы все собирались и когда же, наконец!

— Там фотка.

— А я очки надену. Черные.

— Васька шпион, — Ника рассмеялась, — ладно, приходи завтра, ну к десяти, поедем.

— О-о-о! — закричала Васька, и вдруг зашептала, еле слышно, от кого-то попутно отбрыкиваясь, — там же моряки да? Не тока жены, там же и мальчики! Да ты что, отстань, я по делу. Иди на кухню, Мить, пожарь, что ли, яйца.

— Вася, ты дождешься, что тебе синяков наставят, ну точно, — Ника тоже шептала, чтоб не услышала мама.

— Не. Я ему сказала, что журналистка, пишу расследование, для «Огонька». Про то, как в валютном продавцы мухлюют. Он мне очки принес, точно как в кино, этот помнишь, лапочка такой, мордатый, носил. В кино про бездну.

— О господи. А что ты еще ему сказала?

— Что мне тридцать восемь. А он совсем дурачок, поверил. Куся, пацаны, если женщина старше пятнадцати, так в любой ее возраст поверят! Потому что — взрослая.

— А ему сколько?

— Семнадцать, — покаянно ответила Васька и хихикнула, — я ж и сказала, думала, отстанет. А он слюнями меня всю закапал, вот грит, так хотел попробовать со зрелой женщиной.

— Тьфу ты, а вдруг и он соврал? Вдруг ему пятнадцать?

Ника оглянулась на прямоугольник просвеченного матового стекла в кухонной двери, подозрительно тихий. И громко сказала в трубку:

— Договорились. Завтра.

После звонка побродила по комнате, беря в руки то наметанную юбку, то книжку с загнутой страничкой. Увидев, что стрелка настенных часов подобралась к одиннадцати, легла, не зная, хотеть ли, чтоб наступил завтрашний день. Васька половину дня займет, уже хорошо.

Сон не шел, зато приходили мысли. Не те, которых так страшилась Ника, о письме думать она устала, и о встрече с Атосом подумала равнодушно, ну напишет песню этой прекрасной Ронке, да и фиг с ними. Думала о Ваське, о том, как однажды та болтала-болтала о лапочках и красавчиках, а после сказала серьезно:

— Думаешь, я не понимаю, что страшненькая? Пусть даже могу бедром и глазом, но все равно. Но вот не отказываются же. Был бы у меня один мужик, я б только на него и смотрела, но видишь, разок-другой перепихнемся и гуляй рванина — к избе подъезжают сваты, уже таскается мой хахаль с другой девкой. Ну и чего мне сидеть, чего ждать? Пенсии — выгуливать пуделя или кошек слюнявить поцелуями? Пусть хоть будет, что вспомнить.

Ника тогда не нашлась, что ответить. Но Ваське поверила, насчет того, что был бы один, так один и был бы. И задумалась над тем, что шебутная Васька со своей слегка циничной философией получает секса в десять раз больше, чем благополучная замужняя Ника.

Однажды в гостях у приятельницы поругалась Ника с полузнакомой дамочкой, которая долго рассматривала ее с презрением и наконец не выдержала и стала высказываться по поводу того, что вот, мол, как жены загранщиков мило в жизни устраиваются. Муж пашет и тряпки везет, а жена в это время…

— Да никогда не поверю, что молодая, здоровая баба (тут она окинула взглядом Нику, сидящую в кресле с чашкой на коленях) полгода живет всухомятку! У всех есть!

— Наташа, да перестань, ну что ты, — урезонивала подругу хозяйка, криво улыбаясь Нике.

Но Наташа, возможно, имеющая какие-то свои причины, подстегиваемая хмелем, стучала по столу кулачком, кричала уже именно Нике, бросая ей в лицо бессвязные слова:

— Да! Да! Такие вот! Бедных их. А ты, значит, работай там! Пока она тут. С-стерва…

Ника встала и ушла. А что отвечать? Рвать на груди платье, божиться? Да кто она ей такая, эта несчастная Наташа, чтоб отчитываться, пока другие переводят глаза с жадным интересом.

Но с тех пор задумываться стала, в общем. Вычитала как-то в статейке, которые стали печатать видимо-невидимо в каждой газете, что через два месяца без секса женщина перестает смотреть на мужские лица, а сперва глядит на штаны. Расхохоталась и вдруг поняла — а ведь так и есть. Идет по улице и выше пояса на встречных парней не смотрит. Потом едет к Никасу, и все проходит, на два-три месяца. Да. Это так. Но разве это повод, чтоб изменять?

Ника повернулась на бок и пихнула кулаком нагретую подушку.

Конечно, не повод. Но как жалко всех, кто так же, как она — смотрит в зеркало на все еще красивую фигуру, гладкую кожу и слышит, как тихо шуршит песок в женских часах, неумолимо истекая в прошлое. Не успеешь оглянуться — год прошел, еще два, пять лет… А вся любовь сводится к телеграммам, редким телефонным разговорам, да лихорадочным поспешным ночам, хочешь — не хочешь, надо, а то через неделю снова врозь.

А потом, во время ежемесячных визитов к врачу с санитарной детсадовской книжечкой, лежишь дурой в кресле, раскинув ноги, и старая гинекологиня, заглядывая, обязательно спросит:

— Половой жизнь живешь? Регулярно? Надо, милая, а то скоро начнутся болячки.