Белый вождь

Прежде всего надо было отправиться в церковь получить окропление святой водой, посвятить четки, купить индульгенции и частицы мощей, чтобы наконец зачинить прореху, сделанную карточными играми в карманах иезуитов, которым вечером не терпелось продолжить игры.

Вечером по улицам тянулась процессия – шествие в честь святого Иоанна, в котором пять-шесть рослых мужчин носили на носилках по всему городу огромную статую святого Иоанна. Ноша была тяжелой, люди, носившие ее, обливались потом. Сама статуя была чрезвычайно любопытна. Представьте себе огромную куклу из воска и гипса, одетую в полинялую шелковую мантию, украшенную кружевами, перьями и разного рода мишурой. Это была католическая статуя, но переделанная на индейский лад, поскольку мексиканская религия включает столько же индейского, сколько и римско-католического.

Святой, похоже, подустал: в соединении головы с шеей что-то испортилось, голова немного наклонилась, и создавалось впечатление, что, когда несли статую, святой кивает толпе. Это выглядело бы довольно смешно где угодно, но только не здесь – в таком месте, где господствовало духовенство, – здесь такие кивки казались не нелепыми, а, как объясняли служители церкви, означали, что святой кланяется, выражая свое снисхождение к участникам шествия, и благословляет их действия, угодные Богу. Это – настоящее чудо! Так объясняли и отцы иезуиты, и священник городской церкви. Спорить с ними никто не стал бы, возражать им было опасно. В городе не нашлось бы ни единого человека, осмелившегося бы не поверить церкви. Такое чудо служило ей на пользу, укрепляя веру людей. Когда статую святого Иоанна водворили обратно в нишу в храме, впереди поставили ящичек – и в него посыпались песеты, реалы, квартильо, которые позже проиграют в карты.

Кланяющиеся святые, мигающие мадонны – не новшество для святой церкви. Свои святые чудотворцы были и у мексиканских священников, и даже в мало известной Новой Мексике, где всегда находились умельцы, способные организовывать чудеса на достаточно высоком уровне – такие, которыми прославились многие обманщики и аферисты.

По окончании процессии состоялся великолепный фейерверк, причем на самом высоком уровне, ибо пиротехника значительно развита в Новой Мексике.

По моему мнению, любовь к фейерверкам – странный, но верный признак упадка народа. Дайте мне статистику сожженного при этом пороха у какого угодно народа, и я вам представлю степень ее морального и физического состояния. Чем выше окажется эта цифра, тем соответственно ниже должен опуститься интеллектуальный уровень этого народа.

На огромной площади в Париже я видел однажды громадную толпу богачей и бедняков, любовавшуюся одним из этих жалких зрелищ, подготовленных с целью заверить людей, что они счастливы, создать у них иллюзию радости. Бедные и богатые, знатные и простолюдины жадными взорами следили за полетом ракет и разноцветных снарядов. Оживленно блестевшие их глаза, казалось, были лишены мысли. Подобно ребенку, готовому отдать драгоценный камень за кусок пирожного, они принимали дым и треск как замену свободы и смотрели на потешное зрелище с удовольствием, наслаждением и восторгом. С грустью смотрел я на их рост, на фут уменьшившийся по сравнению с ростом их предков. Они представляли некогда великий народ и еще считали себя первой нацией в мире. Но я-то видел, что это было с их стороны глубоким заблуждением: то, с каким восторгом они любовались пиротехнической забавой, доказывало мне, что у меня перед глазами нация, пережившая свой апогей и скользившая по крутому склону к разрушению, упадку и вырождению.

После фейерверка следовал бал, начали танцевать фанданго. Здесь появились те же лица, только несколько сменившие костюмы. Сеньоры и сеньориты переоделись в другие платья, а хорошенькие деревенские мастерицы заменили шерстяные юбки кисейными, украшенными оборками.

Бал происходит в большом зале Дома капитула[14], расположенном по одной стороне площади. На подобного рода балах ни для кого не бывает никаких ограничений и исключений, которые, впрочем, вообще встречаются очень редко в пограничных городах Мексики. Несмотря на социальные различия и тиранию властей, развлечения уравнивают все классы, и на публичных увеселениях господствует демократическое равенство, какого вы нигде, ни в каких странах не встретите. Это всегда поражало английских и даже североамериканских путешественников.

Каждый, кто в состоянии заплатить за вход, имеет право войти в бальный зал: богатый землевладелец, одетый в костюм из тончайшего сукна, оказывается рядом со скотоводом в кожаной куртке и бархатных панталонах; дочь богатого торговца танцует бок о бок с деревенской жительницей, простой aldeana, которая сама месит тесто, печет торты или ткет шали.

Вискарра и Робладо явились на бал в полном параде; пришел алькальд, опираясь на свою трость с золотым набалдашником; чинно вступили в зал священник в шляпе с широкими полями и два отца иезуита в развевающихся сутанах.

Все самые знатные местные семейства не отказались от присутствия на балу: богатый коммерсант Хосе Ринкон привез свою тучную жену и толстых дочерей с вечно сонными физиономиями; приехало семейство алькальда Эчевариа с дочерьми и сыном, который, единственный из всех присутствовавших, был одет по парижской моде – во фрак и цилиндр. С ними также прибыл сеньор Гомес де Монте, богатый владелец бесчисленных стад, и, хотя он откармливал огромное количество быков, это не мешало ему самому оставаться тощим и иметь таких же сухощавых жену и дочерей. Всеобщее внимание обращала на себя прелестная Каталина де Крусес; отец ее, дон Амбросио, богатый владелец рудников, сидевший рядом с ней, наблюдал за дочерью самым тщательным образом.

Присутствовало здесь и множество второстепенных членов общества: служащих с рудников, приказчиков, конторщиков, молодых скотоводов из долины, пастухов, охотников на бизонов и даже бедняков с дешевыми плащами на плечах, принадлежавших к самому бедному классу городского населения.

Оркестр состоял из бандолы[15], арфы и скрипки. Танцевали вальс, болеро и коону. Надо сказать правду, что в Париже не танцуют лучше: простой работник в короткой кожаной куртке и штанах до колен демонстрировал грацию и изящество первоклассного танцора – профессора в этом искусстве; простолюдинки в коротеньких юбочках и пестрых плетеных туфлях скользили по паркету с легкостью настоящих балерин.

Робладо, как обычно, осыпал любезностями Каталину, он почти все время танцевал с ней, но его золотые эполеты, старания угодить и страстные речи производили весьма мало эффекта: молодая девушка, по-видимому, даже тяготилась этим, и взоры ее, блуждая вокруг, казалось, искали что-то или кого-то. Совершенно очевидной была ее невнимательность – общество Робладо, которого она почти не слушала, похоже, действовало ей на нервы.

Комендант Вискарра, в свою очередь, был неспокоен: подходя к разным группам, он раздраженно отходил от каждой из них, не встречая той, кого так настойчиво искал.

Понятно, речь идет о прелестной блондинке, но ему не везло: он даром терял время, Розита с матерью уехали тотчас же после фейерверка, и Карлос с дон Хуаном проводили их до дома, довольно удаленного от Сан-Ильдефонсо; но сами намеревались возвратиться на фанданго.

Было уже поздно, и танцы находились в самом разгаре, когда оба они вошли в зал. Карлоса можно было узнать издали по белоснежному султану из перьев цапли, воткнутым в его черное сомбреро. С этого момента взоры Каталины обрели цель, но, удерживаемая страхом разгневать отца или ревнивого жениха, она смотрела на охотника лишь украдкой. Карлос же, в свою очередь, старался выглядеть равнодушным, хотя сердце его пылало огнем, и он чем угодно пожертвовал бы, чтоб только танцевать с ней. Но он понимал ситуацию и знал, что вызвал бы скандал, если бы осмелился пригласить наследницу дона Амбросио. На это он не решился.

Временами ему казалось, что она больше не смотрит на него, а внимательно слушает любезности Робладо, франта Эчевариа и других. Такое поведение Каталины было продиктовано благоразумием – она хотела скрыть свою любовь ото всех, но Карлос не понял этого и начал сердиться.

«Э! – подумал он после минутного рассуждения. – Оставим эти нелепые мечтания!»

И пригласил хорошенькую юную крестьянку, которая с удовольствием приняла его предложение и пошла танцевать с ним.

Каталина, увидев это, рассердилась в свою очередь, почувствовав ревность.

Подобный немой разлад продолжался некоторое время. Наконец, Карлосу наскучила его дама, он оставил ее и уселся в одиночестве на скамье, тянувшейся во всю длину зала. С беспокойством следя за каждым движением Каталины, он читал в глазах молодой девушки любовь и только любовь, которую он вдохнул в нее и в которой она тоже призналась ему, – они уже обменялись клятвами. Что же им сомневаться друг в друге? В сердца их возвратилось доверие.

Бал постепенно оживлялся; неоднократные возлияния усыпили бдительность дона Амбросио. Избавившись от этого присмотра, влюбленные могли чаще и смелее смотреть друг на друга.

Вальсировавшие пары, танцуя, проносились мимо Карлоса. Каталина танцевала с Эчевариа. Когда пара приближалась к охотнику, каждый раз влюбленные обменивалась взглядами. Сколько в таком мимолетном взгляде может сказать испанка своему возлюбленному! По крайней мере, Карлоса приводило в восторг то, что он читал в глазах Каталины.

В третий раз проносилась эта пара по кругу. Положив руку на плечо своему кавалеру, Каталина держала в руке, лежавшей на плече партнера, небольшую веточку, покрытую темной зеленью, и, оказавшись рядом, ловко сумела бросить ее на колени Карлосу, прошептав слово «туя!».

Карлос услыхал это слово и схватил веточку, напоминавшую своим названием нежное выражение, произнесенное его возлюбленной. Это была ветвь туи, виржинского можжевельника. Поднеся этот драгоценный залог любви к губам, он вдел его в петлицу своей вышитой золотом куртки.

До конца вечера влюбленные могли передавать друг другу немым языком взглядов свою нежность и взаимное доверие.

Было уже поздно, когда полусонный дон Амбросио начал засыпать и, наконец, увез свою дочь, которую Робладо, как вежливый кавалер, сопровождал до самого дома. Вскоре богачи и чиновники последовали этому примеру и тоже разъехались; но самые неутомимые поклонники Терпсихоры оставили зал только тогда, когда первые лучи солнца проникли сквозь решетчатые ставни Дома капитула, окна которого, как и у большинства мексиканских зданий, были без стекол.

Глава X

Льяно Эстакадо

Льяно Эстакадо, или «Столбовая Равнина», – одно из самых своеобразных мест Великих Американских Равнин. Это степное плоскогорье, по форме напоминающее баранью ногу и поднимающееся футов на восемьсот над уровнем соседней равнины. Оно простирается с севера на юг на четыреста миль и на двести или триста миль в самом широком месте. Это площадь, почти равная по величине всей Ирландии.

Льяно Эстакадо не похоже на соседние территории. Вид этого обширного пространства не столь однообразен, как вид остальной американской прерии.

К северу почва, обычно голая и бесплодная, лишь местами покрыта низкорослым кустарником из породы колючих акаций. Там и сям ее перерезают страшной глубины непроходимые ущелья с крутыми отвесными неприступными стенами; уродливые скалы выпирают со дна этих исполинских пропастей; кое-где виднеются неглубокие озерки; между скал и по крутым склонам подымаются чахлые кедры, которые местами, пустив корни между расселин утесов, торчат горизонтально над бездной.

Эти глубокие расселины называются каньонами. Их нельзя перейти или даже проникнуть в них иначе как через определенные переходы, отстоящие иногда миль на двадцать один от другого.

Наверху почва ровная, гладкая и подобна шоссейной дороге, как будто ее специально утрамбовали. Местами она покрыта травой и по временам путник встречает неглубокие, заполненные водой впадины, окруженные тростником. Вода здесь то совсем соленая, то насыщена серой. После сильных дождей количество этих озер и воды в них увеличивается, и вода в них почти пресная, но дожди в этих местах – чрезвычайная редкость, а длительные засухи уничтожают большую часть этих водоемов.

Странный феномен представляет собой южная оконечность Льяно Эстакадо: на пятьдесят миль с севера на юг и в двадцать миль шириной тянется цепь песчаных холмов. Эти конусообразные или полусферические возвышения, поднимающиеся иногда футов на сто, образованы только из одного белого песка. Ни одно деревцо, ни один кустик, ни одна травинка не ломает их округлых очертаний, и даже ни один стебелек травы не оживляет их однообразной белизны. Но, по странной аномалии, необъяснимой для геологов, среди этих холмов, даже на самых высоких гребнях попадаются водоемы, озерки, пополняющиеся не от дождей. Здесь растут тростник, камыш, кувшинки, а между тем на этой местности меньше чем где бы то ни было можно ожидать воду, настолько это для нее, казалось бы, неподходящее место. Такая песчаная формация, подобные дюны довольно часто встречаются на берегах Мексиканского залива, как и на европейском побережье, где их существование понятно; но здесь, в самом центре материка такое явление непостижимо, настоящая загадка природы!

Эту песчаную местность переходят только в одном или двух местах; лошади вязнут в ней по колено на каждом шагу, и было бы опасно переправляться через нее, если бы здесь не было воды в любое время года.

Где же лежит Льяно Эстакадо?

Разверните карту Северной Америки. Вы увидите вытекающую из Скалистых гор большую реку, которую испанцы называют Кэнедиен из-за множества омываемых ею глубоких впадин. Она течет сначала с севера на юг, потом поворачивает на восток и впадает в Арканзас. Уклонившись от первоначального направления, она протекает вдоль северной оконечности Льяно Эстакадо, отвесные стены которой то приближаются к ее берегу, то, отступая в сторону, тянутся на некотором расстоянии в виде горной цепи, что вводит в обман многих путешественников.

Западная сторона Льяно Эстакадо более отчетлива. Близ истока Кэнедиен вытекает и другая большая река – Пекос, получившая свое название по имени могущественного некогда племени. Индейцы пекосы, последние представители которых уже рассеялись, вели свое происхождение от Монтесумы. Они поклонялись солнцу и заботливо поддерживали священный огонь. Река, напоминающая об этом племени, обозначена на картах текущей с севера на юг, но это не совсем точно, ибо, прежде чем она принимает такое направление, на протяжении нескольких сот миль она течет от запада к востоку. Пекос омывает западный край Льяно Эстакадо, которое преграждает ей путь, заставляя повернуть к югу, вместо того чтобы течь на восток, как все другие степные реки, берущие начало в Скалистых горах. Пекос впадает в Рио-Гранде.

На востоке границы Льяно Эстакадо обозначены не столь определенно; для уточнения их необходимо провести линию, которая, начинаясь от Пекоса, пересекала бы верхнее течение Уошито, Ред-Ривер, Брасоса и Колорадо. Эти реки и их многочисленные притоки берут начало на восточных склонах Льяно Эстакадо и прокладывают себе по плоскогорью неровные ложа самой живописной формы.

К югу Льяно Эстакадо оканчивается мысом, вдающимся в равнины, орошаемые бесчисленными потоками небольших речушек, впадающих в Рио-Гранде.

Эта своеобразная местность не имеет постоянных жителей. Даже индеец останавливается здесь лишь на несколько часов, необходимых после перехода для отдыха. Хотя он привык ко всевозможным лишениям и долго может переносить жажду и голод, однако есть известные части Льяно Эстакадо, через которые он не решится переправиться. На этом плоскогорье в четыреста миль длиной имеются только два перехода, на которых путник не рискует остаться навеки. Упряжные животные находят на них траву в достаточном количестве, но зато нет воды, причем даже на двух существующих переходах в иное время года можно пройти шестьдесят-восемьдесят миль, не встретив ни капли воды.

В прежние времена один из этих переходов, соединявших Санта-Фе с Сан-Антонио-де-Бехар в Техасе, назывался «Испанской тропой». Для того чтобы путешественники не сбивались с пути, на определенном расстоянии были поставлены вехи. Вот отчего и произошло данное охотниками название Llano Estacado (обозначенная вехами равнина).

Давно уже одни только охотники на бизонов да команчеросы – индейские купцы, торгующие с команчами и другими племенами, – посещают Льяно Эстакадо. Они небольшими группами отправляются из поселений Новой Мексики и идут на восток степи охотиться на бизонов и торговать с индейскими племенами. Охота и торговля приносят им довольно скромные доходы, но люди, избравшие этот способ добывать себе средства на жизнь, уже втянулись в такие странствования, исполненные опасности и приключений. Эти жители с окраины Новой Мексики напоминают обитателей и охотников пограничных англо-американских лесных поселений. Только у мексиканцев отличаются оружие, одежда и способы охоты. Снаряжение охотника за бизонами весьма несложное. Сидит он, по большей части, верхом на прекрасной лошади; он очень редко вооружен ружьем, а предпочитает лук и стрелы, имеет длинный охотничий нож, копье и обязательно лассо. Это для охоты.

Для торговли у него есть немного товаров, ценность которых не превосходит двадцати долларов: несколько мешков маиса, простого хлеба, выпеченного из муки крупного помола, до которого степные индейцы большие охотники; разные безделушки для украшения индейцев; плащи, шерстяные ткани ярких цветов, вытканные мексиканками, – это главные предметы. Он редко возит металлические предметы, которые стоят очень дорого и на мексиканском рынке, куда они приходят после долгого путешествия с разными таможенными мытарствами. Он совсем не торгует огнестрельным оружием, ибо то, которое покупают степные индейцы, привозят с востока; но у них много ружей и карабинов испанской работы – команчи добывают их во время набегов на южные города Мексики.

Возвращаясь домой после всех своих трудов и издержек, охотник привозит сушеное мясо бизонов и шкуры, добытые на охоте или выменянные на свои товары у индейцев. Степные индейцы в обмен на вещи отдают ему также лошадей, мулов и ослов, которых разводят огромными стадами. Иные из этих животных похищены у мексиканцев, живущих в нижнем течении Рио-Гранде, и еще имеют клеймо своих прежних владельцев. Странное явление для того, кто не знает нравов и обычаев Мексики. Обитатели одной провинции поощряют воровство индейцев, покупая у них награбленное в другой. Мексиканцы из Соноры не стесняясь покупают скот, украденный в Чиуауа, а обитатели Чиуауа имеют контору для приобретения скота, угнанного из Соноры. Торговля эта считается как бы совершенно законной или, по крайней мере, производится беспрепятственно.

Охотники на бизонов не отправляются в прерии многочисленными группами. Впрочем, иногда они путешествуют толпами, подобно индейским племенам, с женами и детьми. Но, как правило, экспедиция состоит из одного или двух охотников, сопровождаемых слугами. Дикари их обычно беспокоят меньше, чем других путешественников. Команчи и другие племена, зная цель этих искателей приключений, зазывают их посетить свои кочевья. Во всяком случае было бы безрассудством доверяться дикарям: коварные индейцы иногда обманывают и грабят тех, кому сначала оказывали самое дружеское расположение.

Телеги, запряженные быками или мулами, и большее или меньшее количество вьючных мулов – вот перевозочные средства охотников. Их повозка – это образчик допотопного экипажа. Сплошные колеса, вытесанные из тополя, соединяются посредством толстой деревянной оси, они скорее овальные или квадратные, нежели круглые. От оси идет дышло – деревянная доска в виде языка к более широкому месту, где прикреплен квадратный глубокий ящик. К самому узкому месту прикреплена деревянная поперечина, в которую и запрягаются две или четыре пары быков, привязываемых за рога просто ремнем. Нет ни ярма, ни сбруи, лишь усилием своих голов животные приводят в движение эти оригинальные повозки, которые катятся с таким шумом и визгом, какие невозможно описать. Только в доме с множеством маленьких детей, орущих во весь голос, можно услышать подобную чудовищную какофонию. Чтобы получить об этом истинное представление, надо отправиться на юг Мексики и послушать страшные вопли обезьяньего стада.

Глава XI

Поход охотников на бизонов

Через неделю после праздника святого Иоанна небольшая группа охотников на бизонов переправлялась через Пекос вброд близ урочища Круглого Леса (Bosque Redondo). Их было пятеро: белый, метис и трое чистокровных индейцев. С ними было три повозки, запряженные каждая двумя парами быков, и караван из пяти вьючных мулов. По смиренному виду индейцев, их одежде, сандалиям (quaroches), подвязанным ремнями, нельзя было в них не признать мирных индейцев (indios mansos). Действительно, это были наемные работники, служившие у Карлоса, единственного белого этой небольшой партии и ее предводителя.

Метис, по имени Антонио, исполнял обязанность погонщиков мулов (arriero). Индейцы управляли быками, запряженными в повозки. Каждый вел свою упряжку, направляя быков при помощи длинного стрекала. Сидя на прекрасной белой лошади и закутанный в широкий плотный плащ, Карлос ехал впереди, указывая дорогу своему каравану. Опасаясь какой-нибудь случайности во время степных похождений, он оставил дома свой богатый нарядный плащ, тем более, что он мог возбудить жадность дикарей, которые не задумались бы скальпировать его из желания овладеть такой великолепной вещью. По тем же причинам он заменил свою расшитую куртку, пунцовый шарф и бархатные штаны более простой одеждой.

Эта экспедиция имела большое значение для Карлоса, потому что он вез столько товаров, сколько еще никогда не брал с собой в прерии. Три повозки, каждую из которых тащили четыре быка, были нагружены хлебом, маисом, красными бобами и чилийским перцем. Вьючные мулы везли плащи, одеяла, шерстяные ткани, яркие безделушки и несколько испанских ножей[16].

Удача Карлоса во время празднества дала ему возможность запастись множеством всех этих товаров. К унции золота, которой он располагал, и к двум другим, выигранным как призы, молодой скотовод дон Хуан чуть не силой прибавил еще пять, упросив Карлоса взять у него взаймы эти деньги.

Маленький караван, перейдя вброд Пенос, направился к высшей точке Льяно Эстакадо. Взойдя по отлогому склону, он достиг вершины, на которой тянулось ровное, однообразное пространство, сливавшееся с горизонтом, – нигде ни деревца, ни даже кустика, никакой мелочи, которая могла бы стать приметой для неопытного путешественника.

Однако Карлос не нуждался в приметах: никто на всем свете лучше него не знал Льяно Эстакадо. Повернув к юго-востоку, он направился по одному из главных притоков Ред-Ривер в Луизиане, на берегах которой, как его уверяли, вот уже несколько лет водилось огромное количество бизонов. Это была местность, которой он еще никогда не исследовал, потому что целью первоначальных его экспедиций были верховья Брасоса и Колорадо, двух главных рек Техаса. Но на равнинах, орошаемых ими, кочевали в то время могущественные племена команчей[17] и их союзников – киавасов, липанов и танкевасов. Индейцы эти беспрепятственно охотились на бизонов, которые уже стали слишком пугливы, не подпускали близко человека, и стада которых значительно поредели.

На берегах Ред-Ривер охота, напротив, обещала быть вполне успешной. Вако, пане, осаджи охотились там, соперничая с отрядами ирокезов, кикапу и других племен с востока[18]. Между этими индейцами нередко возникали кровавые схватки в месте преследования дичи, и они, стараясь избегать друг друга, таким образом упускали благоприятное время охотничьего сезона. В это время бизоны жили спокойно, их никто не тревожил. Факт, не подлежащий сомнению, заключается в том, что бизоны, как и другие дикие животные, и многочисленнее, и доступнее в нейтральных местностях, или в странах, владение которыми оспаривается.

Зная эти обстоятельства, Карлос, охотник на бизонов, решился посетить берега Ред-Ривер, которая берет начало на восточном склоне Льяно Эстакадо, а не в Скалистых горах, как это ошибочно обозначается на картах.

Погонщик метис Антонио и двое из служителей были такие же искусные охотники, как и Карлос. Они имели при себе луки и стрелы, которые охотники на бизонов предпочитают огнестрельному оружию. Охотясь верхом, они часто не успевают зарядить на скаку ружье или даже пистолет, а поскольку им приходится стрелять с расстояния лишь в несколько шагов, то лук является самым удобным при этих обстоятельствах.

Впрочем, на одной из повозок виднелся длинноствольный американский карабин с почерневшим стволом. Карлос умел им пользоваться, оставляя его для своей личной защиты. Но каким образом подобное оружие попало в руки мексиканского охотника? Следует припомнить, что Карлос был родом из Соединенных Штатов: карабин этот достался ему от отца и был семейной реликвией.

Мы не станем подробно описывать тягостное, утомительное путешествие Карлоса с караваном через пустынную прерию. Однажды шли целый день, миль двадцать, не встретив ни капли воды; но, благодаря своей опытности, Карлос не потерял ни одного быка, ни одного мула. Напоив животных вдоволь на последнем водопое, они отправлялись с вечера и находились в пути до рассвета. Затем караван останавливался часа на два, в течение которых животные паслись на траве, еще увлаженной росой; потом снова шел до полудня, располагался снова на трех– или четырехчасовой отдых, после чего, дождавшись вечерней прохлады, трогался в путь до глубокой ночи, достигая водопоя. Так обычно и сейчас путешествуют в пустынях Соноры, Чиуауа и северной Мексики.

Через несколько дней караван охотников спустился уже по восточному склону с высокого нагорья и добрался до одного из притоков Ред-Ривер. Здесь местность совершенно изменилась и выглядела совершенно иначе – вокруг расстилалась волнистая прерия. Это были ряды холмов с закругленными вершинами и отлогими склонами, переходящими в зеленые долины, орошенные сверкающими на солнце прозрачными потоками. Местами вдоль берегов группировались рощи из вечнозеленых дубов; здесь же теснились пеканы (caria olivoformis) с вкусными съедобными орехами; червецовые дубы, овальные желуди которых до половины вросли в иглистую чашечку, серебристые тополя и ряды железного дерева (celtis oxidenlaks) с пиловидными листьями и сладкими вкусными плодами. По склонам холмов одиноко возвышались могучие деревья на равных расстояниях, словно их посадила рука человека. По их густым вершинам, светлым перистым листьям и длинным коричневым стручкам, свисающим с ветвей, легко узнать знаменитую американскую акацию. В низинах, у ручья растет шелковица, и тут и там виднеется китайское дерево с овальными листьями и прелестными фиолетовыми цветами. Холмы и долины покрыты богатым ярко-зеленым ковром бизоньей травы (sesteria dactyloides), короткие стебли которой придавали этой местности вид недавно скошенного луга, пустившего новые ростки. Это были замечательные места, и понятно, что они стали любимыми пастбищами бизонов.

Вскоре охотник обнаружил их следы: протоптанные ими дорожки, водопои, ободранную кору деревьев, круглые ямки, которые они вырывают, кружась на месте и отбиваясь от разных насекомых. На другой день Карлос очутился посреди огромного стада: бизоны спокойно, как обыкновенные коровы, паслись по степи и до такой степени не были пугливы, что даже не пытались уйти с места при его приближении.

Итак, Карлос достиг цели своего путешествия, прибыл в свое владение, к стадам: ему оставалось только убивать их и заниматься обработкой шкур и заготовкой мяса.

Что же касается торговли с индейцами, то он не торопился, ожидая случая, который, как он полагал, без сомнения, должен представиться, и он не раз повстречается с ними.

Подобно всем жителям степей, охотникам, звероловам, будь то трапперы[19] или индейцы, Карлос любил красоту окружающей природы и потому выбрал для лагеря живописное место, на зеленом берегу кристального ручья, протекавшего под сводом пекан, шелковиц и дикого китайского дерева.

Карлос поставил повозки и разбил здесь палатку.

Глава XIII

Вако

Карлос принялся охотиться, и на первый раз весьма успешно: за два дня он убил не менее двадцати бизонов. Вдвоем с Антонио они гонялись за животными и поражали их стрелами, а два работника разбирали добычу, разрезали на части и перевозили в лагерь, третий индеец разрезал мясо на тоненькие полоски и вялил, высушивая на солнце. Приготовленное подобным образом и сохраняемое без соли мясо называется тасайо (tasajo) и служит почти единственной мясной пищей для деревенских жителей.

Охота обещала значительную прибыль. Карлос надеялся добыть огромное количество тасайо и шкур, которые легко сможет распродавать в городах Новой Мексики.

Однако на третий день охотники заметили перемену в поведении бизонов, которые вдруг стали неспокойны и пугливы. Время от времени их стада проносились мимо с огромной скоростью, словно их кто-то испугал или преследовал. Но это были не Карлос с Антонио.

Что же за причина их такого поведения?

Карлос предположил, что в окрестность на охоту прибыло индейское племя, и оказался прав. Поднявшись на возвышенность, с которой видна была вся долина, Карлос на берегу одного ручья увидел лагерь индейцев, около пятидесяти вигвамов конической формы, сделанных из связанных жердей, соединенных вверху и покрытых шкурами бизонов. Едва взглянув на них опытным взглядом, охотник воскликнул:

– Это вигвамы вако!

– Откуда вы знаете? – спросил Антонио.

Метис был менее опытен, чем его господин, привыкший к прериям с самого детства.

– Откуда знаю? – переспросил Карлос. – Просто по вигвамам.

– Я думал, это лагерь команчи, – возразил Антонио. – Я видел такие же вигвамы у дикарей, которые являются частью этого племени, их называют «пожирателями бизонов».

– Ты ошибаешься, Антонио: в шалашах команчей жерди плотно соединены по самой верхушке и доверху прикрыты шкурами. В этих же, напротив, между концами жердей оставлено отверстие для прохода дыма. Получается не полный, а усеченный конус.

– Вы правы, – согласился метис, немного подумав.

– Вако не враждебны, – продолжал охотник. – Я полагаю, нам нечего их бояться. Без сомнения, они согласятся торговать с нами, но прежде всего необходимо отыскать их. Где же они в самом деле?

Карлос задавал такой вопрос потому, что в лагере не было видно ни мужчин, ни женщин, ни детей – ни одного живого существа. Между тем это не был опустевший лагерь: индейцы не покинули бы вигвамы, не сняв предварительно с них таких дорогих, прекрасных шкур. Их хозяева должны быть где-то близко, возможно, на соседней равнине, в поисках бизонов среди холмов.

Карлос угадал. В то время, как они оглядывали лагерь, раздались шумные восклицания, громкие крики, и на соседней возвышенности показалось несколько сот всадников. Они ехали шагом, но их изнуренные и взмыленные лошади служили убедительным доказательством долгого и утомительного путешествия. Другой, более многочисленный, отряд следовал за ними. Здесь были лошади и мулы, везшие громадные темные вьюки – четверти бизонов, завернутые в их же косматые шкуры. Животные эти шли под надзором женщин и мальчиков-подростков, за которыми тянулись крикливые детишки и собаки.

Карлос и Антонио находились на противоположной стороне, и потому индейцы пока не заметили их. Однако по прибытии в лагерь, тотчас же кто-то, особенно бдительный и внимательный, увидел две головы, выглядывавшие из-за соседнего гребня.

Раздался крик тревоги. Воины, слезшие было на землю, снова вскочили на лошадей и оказались в состоянии боевой готовности, приготовились к битве. Одни поскакали в разных направлениях – распорядиться относительно обороны, другие бросились предупредить следующий отряд, еще не достигший лагеря. Очевидно, они боялись нечаянного нападения пане – своих злейших врагов.

Чтобы поскорее успокоить их, Карлос дал шпоры коню и выехал на вершину холма, остановившись на глазах у индейцев. Затем он подал несколько определенных знаков и изо всей силы закричал:

– Amigo! (друг!).

Индейцы тут же успокоились. Отделясь от толпы, парламентер – молодой индеец – подъехал к незнакомцам, приблизившись так, чтобы можно было разговаривать, и переговорил с ними наполовину знаками, наполовину на испанском языке. Стороны отлично поняли друг друга. Индеец поскакал назад и вскоре возвратился, чтобы пригласить охотника и его товарища в лагерь.

Это любезное предложение, конечно, было принято. Женщины племени спешили зажарить куски свежего бизоньего мяса, и гости приняли участие в пиршестве с хозяевами, с которыми быстро оказались в самых дружеских отношениях. Предположение Карлоса оправдалось: это было благородное племя вако, принадлежавшее к самым благородным и разумным из всех степных индейцев.

Вождь, рослый, красивый индеец, по-видимому, пользовавшийся безграничной властью, выказывал самое искреннее расположение к Карлосу и очень обрадовался, узнав, что у него много товаров. Он обещал побывать в его лагере на другой день и посмотреть его товары и разрешить своему племени вести с ним торговлю. Это все, чего только желал Карлос, и просто в восторге возвратился в свой лагерь. Он осуществит свою мечту – обменяет свои товары на мулов, как обещал вождь, а он-то в основном за ними отправился в прерию.

Верные обещанию, индейцы пришли наутро к охотнику, и небольшая долина, где Карлос разбил свой лагерь, заполнилась мужчинами, женщинами и ребятишками. Распаковали тюки, выложили все товары, и началась оживленная торговля. Покупатели проявили замечательную активность, так что когда они ушли, у Карлоса не осталось уже ничего из его товаров. Он же стал обладателем стада мулов (mulada) голов в тридцать, которых и привязали к кольям, вбитым в глубине долины. Охотнику они обошлись в восемь унций золотом – цена действительно чрезвычайно выгодная. Они не только дадут ему прибыль, когда они возвратятся из своего путешествия, но и пригодятся в пути домой: их навьючат шкурами и бизоньим мясом.

С той минуты Карлосу стала мерещиться счастливая будущность. Эта удача вдохновила его, вселила надежду на то, что он сможет разбогатеть, и он уже мечтал о том, что, сколотив достойное состояние, он будет вправе открыто просить руки прелестной Каталины.

«Как только буду богат, – думал он, – сам дон Амбросио не будет возражать против моего сватовства».

Целую ночь Карлос, охотник на бизонов, спал сладким сном, убаюкиваемый самыми чудесными сновидениями.

Глава XIII

Опрокинутая крынка молока

На следующее утро Карлос начал охоту с удвоенным рвением, потому что, обладая достаточными перевозочными средствами, не опасался, что придется бросить и шкуры, и вяленое мясо. Тридцать пять мулов, включая те пять, с которыми он пришел в прерии, и три повозки могли перевезти груз, по крайней мере, на сотни долларов.

Кроме мулов, Карлос получил от индейцев несколько выделанных шкур, за которые отдал все, чем располагал на тот момент: пуговицы, как свои, так и с курток своих слуг, золотые ленты и сверкающую тесьму с сомбреро, – одним словом, все, что блестело.

Вако не прельщало их оружие, ибо они имели такое же и могли даже сами мастерить его в случае необходимости. Они, конечно, охотно приобрели бы длинный карабин, но Карлос не отдал бы этой вещи, ценимой им как память, даже за двадцать мулов.

Еще пару дней Карлос продолжал охотиться, но с каждым часом бизоны становились пугливее и недоступнее. Он заметил, что их стада бежали с севера, в то время, как вако охотились на юге: значит, бизоны убегали не от них. Что же могло до такой степени их растревожить?

Карлос так и уснул, не найдя разгадки этому обстоятельству. Антонио оставался на часах до полуночи, после чего его должен был сменить один из работников.