В огне аргентинского танго

– Ну да, – совершенно спокойно призналась Маня. – Я знала, что ты не промолчишь и попытаешься его как-то разговорить. Ты же психолог, к тому же Глеб к тебе очень хорошо относится, может, и получился бы у вас разговор.

– А вот не получился! – возмущалась Лиза, не забывая внимательно следить за дорогой, даже к рулю пригнулась поближе. – И, Маня, хочу тебе напомнить, что я детский психолог, к тому же не практикующий! И не занимаюсь посттравматическими синдромами у взрослых! Провалился твой план, Манечка, с громким треском, вернее криком!

– Ну, почему! – возразила так же спокойно невестка. – Это первые сильные эмоции, вообще какие-то эмоции, кроме скорби, которые он проявил за два года. По-моему, все очень неплохо удалось.

– Слушай, а ведь точно, – протянул Кирилл, удивленно уставившись на жену.

– Он ведь ни на что не реагировал, ему все было безразлично, – рассказывала Маняша. – Ольга после развода его чуть не обобрала до нитки. Горе у нее там, не горе, а билась она в суде за каждую копейку и адвоката дорогого наняла. А Протасов все игнорировал, он и на заседание суда не ходил, так бы она его и обобрала и остался бы голым, если б вовремя не вмешались дядька его да мужики наши, и Лешка своего очень грамотного юриста прислал. Ольге досталась половина квартиры, ее машина, абсолютно все вещи: мебель и вся обстановка, вообще все добро, что они там нажили, Глеб просто отдал, и все. А еще очень, очень нехилое пособие на жизнь из расчета на год, выплаченное единовременно. Она претендовала и на половину портфеля его акций, но тут уж возмутились юристы предприятия, когда к ним запрос из суда пришел, и акции остались у Глеба, ну и его дядя Иван не допустил. Тем более, что большую часть этого портфеля Протасов приобрел еще до брака. Так что, по крайней мере, ему есть сейчас на что жить на этом своем хуторе, на проценты от акций.

– Да не бабки надо было спасать, а его! – возмущалась Лиза. – Вы что, не понимаете, что он в беде! У него затянувшийся нелеченный шок! Надо было его как угодно, уговорами или за ручку, да хоть силой притащить к грамотному психологу, а лучше к психиатру! Он же закрылся, закапсулировался в себе, в своем горе, и самому ему не справиться! А вы потакаете! Носитесь с ним, как с тухлым яйцом в кармане, а надо было хоть насильственно, хоть уговорами! Какая деревня? Как можно было его отпускать! Его в работу надо по самую макушку, во что-нибудь новое, интересное! Неужели никто из вас не подумал об этом?

– Подумали! – повысила тон Маня в ответ. – И пробовали не раз, не одна ты такая умная, Лиза! Да только ты его видела, он вот такой все эти два года, и если кто-то начинал предлагать помощь и что-то дельное, и пытался как-то повлиять, он просто выставлял за порог человека, и все. Ему и психолога привозили домой, но он ни с кем не обсуждает смерть дочери, даже имя ее не произносит вслух. Он уже изменился, стал более коммуникабельным, общительным, отходит понемногу, но заметь, до сих пор он ни с кем не разговаривал и темы этой не касался категорически, только с тобой сегодня!

– Он со мной не разговаривал, если ты обратила внимание, а орал! – проворчала Лиза, понимая, что неправа и зря наехала на ребят.

– А это, знаешь, тоже разговор, – успокаиваясь, возразила Маша. – Обычно он вообще ничего не говорит.

– Не справится он сам, – заметила расстроенно Лиза. – Слишком запущенное состояние. Чтобы с таким справиться самостоятельно, надо быть очень сильной личностью и получить какой-нибудь мощный импульс, стресс, который бы потребовал включиться в социум, например – спасать кого-нибудь, мотивацию к жизни.

– А он сильная личность, если ты не знала. Очень сильная, – язвительно заметил братец. – А уж стресс с импульсом ты ему сегодня устроила, это точно. Осталось дело за мотивацией. Будем надеяться, что Протасову непреодолимо захочется тебя придушить. Как, по-твоему, это достаточно сильная мотивация?

– Все, хватит болтать! – распорядилась Маня. – Дорога совсем хреновая, и темень вокруг, не видно ни черта! Так что, Лиза, сосредоточься на вождении и перестань думать про Глеба. Что сделано, то сделано, а плохо ли, хорошо, там посмотрим. А сейчас просто довези нас до цивилизации.

До цивилизации в виде хорошей гостиницы в Тамбове она их довезла без происшествий, по пути и успокоившись, и передумав многое. Посовещавшись, решили, что нет смысла посреди ночи заявляться к старикам, переполошить всех, перебудить, да к тому же там и спать-то негде, полно народу и без них, разве что на полу. Тем более что в принципе они и планировали остановиться в какой-нибудь гостинице, только поближе к дому дедули с бабулей.

Когда оформлялись на ресепшен, у Кирилла зазвонил сотовый, удивив всех троих – уже за час ночи перевалило. Кирилл посмотрел на определившийся номер, его брови удивленно поползли вверх, и он поспешил быстренько ответить:

– Да! – послушал и, так и не отойдя от сильного удивления, оповестил: – Да все нормально, доехали, вот в гостиницу заселяемся, – снова послушал и совсем растерянно сказал: – Ну пока.

Нажал отбой, ошарашенно посмотрел на девушек, перевел взгляд на экран смартфона, удостоверяясь, что не ошибся, снова на девушек, протянул телефон вперед, как бы предлагая им самим убедиться в невероятном факте, и пояснил:

– Протасов звонил, спросил, доехали ли мы и все ли без происшествий.

– Значит, импульс оказался весьма мощным, – усмехнулась Маня.

– И что здесь такого, нормальное беспокойство о друзьях? – пожала плечами Лиза.

– За последние полтора года он вообще никому не звонил, кроме родителей и бабушки, – пояснила Маня, весьма довольно улыбаясь.

– Так, надоел мне ваш Протасов! – решительно заявила Лиза, подхватив сумку с вещами. – Я пошла спать!

Но это весьма громкое и решительное заявление не спасло ее от бесконечных мыслей о Глебе Протасове. Полночи она не спала и все думала о нем, вспоминала это свое странное, непреодолимое желание задеть его, разозлить, и их крик друг на друга, его лицо, перекошенное бессильной яростью и страшной болью. Незаметно проваливалась в сон, в котором ей продолжал сниться Глеб в каких-то ужасных обстоятельствах – то он бежал от кого-то, то догонял ее и что-то объяснял, а вокруг происходил какой-то конец света, все рушилось и сотрясалось, а он продирался через какие-то завалы и рвался к ней, и она просыпалась от кошмара, и снова думала о нем. И только совсем на рассвете, измученная и опустошенная, Лиза заснула, словно ухнула в черную дыру без кошмаров и сновидений.

Захлестнувшие Протасова чувства и эмоции причиняли ему почти физическую боль.

Потрясение от того, что она сказала, и от того, как она сказала. Он помнил каждое ее слово, каждый жест, выражение лица, словно их впечатывали ему в голову каленым железом. И холодящий где-то у сердца страшок, что ее слова могут оказаться правдой.

Неужели она хоть в чем-то права? Хоть в чем-то?

Он не мог избавиться от этих мыслей и от воспоминания, как Лиза, крича, тыкала его в грудь своим маленьким острым пальчиком, делая ощутимо больно.

Давно уже ушли спать притихшие и испуганные Коля с Верой, наведя идеальный порядок в кухне, так, что ничего и не напоминало о приезде гостей и недавнем застолье. А он все бродил и бродил, сначала по гулкому от ночной тишины и пустоты дому – поднявшись на второй этаж, постояв у окна спальни, вглядываясь в черноту ночи, спустился вниз, побродил по первому этажу. И, не выдержав давящей, словно укоряющей тишины дома, завернувшись в доху, вышел на участок, слушая собственные мысли, казавшиеся ему в ночной тишине слишком громкими.

Добрел до конюшни, зашел, погладил не спавшую Зорьку, радостно закивавшую ему головой и всхрапнувшую от удовольствия. Из закутка показалась неуклюжая, встрепанная фигура конюха.

– Чего там кричали, Максимыч? – спросил сипатым, прокуренно-пропитым голосом он.

– Ничего. Отдыхай, Витяй, все в порядке, – успокоил Глеб конюха.

– Да уж где в порядке, когда орете, как оглашенные, – проворчал недовольно мужичок и заботливо поинтересовался: – Не обидели тебя, Максимыч?

– Нет, все нормально, не переживай.

– Где ж нормально, слышу: шастаешь и шастаешь, аки волк какой, ночи не уважаешь, растеребили душу тебе, задели ретивое, – разворчался совсем уж конюх, – чего едут, доброго человека мучат.

– Может, пришла пора растеребить-то, – невесело усмехнулся Глеб, погладил Зорьку по бархатистой морде, помолчал своим мыслям непростым и спросил: – Скажи, Витяй, ты верующий?

– В Господа? – уточнил мужик и тут же ответил: – А то как же, без Господа никак. Еще бабка моя учила: знай грехи свои и дела праведные, за которые ответ держать будешь.

– Что ж пил-то так страшно, это же грех? – спросил Протасов.

– Пьяниц господь прощает, если греха страшней не совершил, – отмахнулся Витяй.

– А ты не совершил? – с интересом задал вопрос Протасов.

– А ить не знаю, – вздохнул покаянно Витяй. – Принимал-то горькую злыдню сильно, себя не помнил бывалоча.

– Ладно, отдыхай, – махнул ему рукой и вышел из конюшни Глеб.

Он постоял, послушал ночную звенящую тишину и беспокойно посмотрел на часы на руке, только теперь осознав, что постоянно думает о Лизе, которую практически выгнал в ночь. Как она водит машину, хороший ли водитель? Сможет ли без аварии доехать до трассы по абсолютно темной дороге? А если заяц или лиса выскочат под свет фар? Справится? Какого черта он вообще их отпустил! Надо было приказать остаться и ключи от машины забрать! Прогнал бы утром!

Он прикинул по времени, где они уже могут ехать при самом медленном ходе, решил, что до трассы уж наверняка добрались, и позвонил Кириллу. Сотовая связь здесь числилась, но хреновастенькая, считай, что никакая, правда жители села мобильниками пользовались, иногда для такого дела на чердаки забираясь, а Протасов всякими непростыми путями добыл и имел в своем личном распоряжении спутниковый телефон последней модели.

Обалдевший от звонка Кирилл уверил его, что они в полном порядке и уже в гостинице, Глеб подумал мимолетно, может, попросить дать трубку Лизе, захотелось вдруг услышать ее голос, но тут же отказался от этой глупости: с чего бы это вдруг, наслушался уже на сегодня ее голоса да и что он ей скажет? Попрощался и нажал отбой.

Он поднялся на веранду, запер двери на ночь, сел в кресло, поплотней закутался в доху, закрыл глаза, и первый раз за два года позволил своим мыслям течь свободно, как им заблагорассудится, не обходя осторожно и самые страшные, болевые моменты, отпустив контроль.

Глеб Протасов родился и вырос в Москве. Еще в садике у него обнаружилась тяга и дарование ко всякого рода устройствам и механизмам. Все взрослые знали – дай этому ребенку новую механическую игрушку, и два часа полной тишины и спокойствия тебе обеспечено! Будет пыхтеть, развинчивать, раскурочивать, рассматривать, все детальки разложит вокруг себя на полу в одном ему известном порядке. А потом примется собирать назад. Отец специально для такого занятия подарил сынку детский наборчик инструментов, мама, правда, волновалась, что травмирует себя ребенок, но, понаблюдав за его действиями, успокоилась.

В школе Глебу было почти скучно – точные науки, которыми он так увлекался, и физкультура давались ему слишком легко и просто, а гуманитарные с трудом и пробуксовкой. Попробовал он кружки всяческие моделирования и техники, понравилось, но все равно чего-то не хватало, хотелось больше и интереснее, пока не попал он по рекомендации одного из преподавателей на курсы механики при политехническом институте. И понял Глеб, что это его стихия, как вода для рыбы!

Уже с первого курса института он постоянно подрабатывал – там схемку собрать кому-нибудь, починить что, там механизм какой перебрать, и зарабатывал, надо сказать, вполне приличные деньги. А уж на втором курсе устроился в одном автосервисе старые импортные тачки реанимировать, так вообще стал, считай, богачом. Времена-то какие? Правильно, девяностые! Хозяин его на руках готов был носить, пылинки сдувать и исполнять любые его желания, – например, что работать он будет только по вечерам после учебы.

Так что с семнадцати лет Глеб Протасов мог не только сводить любую девушку в любой ресторан или клуб и заплатить за ее капризы и имел свой кусок хлеба с маслом и черной икрой, но и родителям, и бабушке с тогда еще живым дедом помогал весьма ощутимо. И считался в семье самостоятельным человеком, снискав настоящее уважение родных.

Он окончил институт, Плешку, по специальности инженер-механик, а через год окончил учебу по второму высшему образованию, стал еще и инженером-электриком.

И на этом его вольная жизнь закончилась. Ну, почти закончилась. Он мог устроиться работать куда угодно: в любой самый крутой автосервис с баснословной зарплатой, на любое производство, причем сразу в качестве ведущего инженера. Настолько его специальность, а главным образом, его уникальные способности и инженерный талант и постоянная готовность осваивать что-то новое и учиться были в катастрофическом дефиците и имели высочайшую востребованность. Но Родина в лице его родного дядьки сказала: мне тоже такое добро надо!

Мамин родной брат Иван Константинович Мишин занимал не последнее кресло в Министерстве промышленности и торговли. И сразу, как только Глеб получил диплом о втором высшем образовании, вызвал его к себе на разговор.

– Я понимаю, ты вольный казак, привык за эти годы быть самому себе хозяином и диктовать свои условия работодателям, и к достойному заработку привык, всегда при деньгах. И, разумеется, цену себе знаешь, – начал разговор дядька, принимая племянника в своем министерском кабинете. – Но, распыляясь по мелким кустарям и небольшим производствам, можно и от науки отстать, и квалификацию потерять. Институт это что, это четверть дела, а вот практика, это все остальное. Так что послужи-ка, Глебка, Родине.

– В каком смысле? – усмехнулся Протасов такому наезду. – На завод, в город Челябинск или еще куда?

– На завод всегда успеешь, – отмахнулся Иван Константинович. – Я ж понимаю, ты молодой, тебе интерес особый нужен. Вот и собираюсь послать тебя в Аргентину.

– Куда? – необычайно подивился такому неожиданному повороту разговора племянничек.

– Что, заинтриговал? – хохотнул дядька родной. – То-то же. Но и я при своем интересе. Точнее, министерство наше свои интересы соблюдет. Ты про Аргентину что-то знаешь?

– Нет, кроме того, что это Южная Америка, – честно признался Глеб.

– Понятно. В прошлом году у них случился ужасный дефолт, беспорядки с мародерством, бедлам, одним словом. Но суть этого бардака в том, что у них практически рухнула экономика. А мы туда много чего интересного поставляли, и поставляем, и будем поставлять, да с платежеспособностью у них сейчас, сам понимаешь. Так вот, «Энергомашэкспорт» продал им и помог в установке нескольких ГЭС, на одной из них какие-то неполадки в оборудовании. По контракту «Машэкспорт» обязан своего специалиста направить, но заплатить гонорар, который указан в том же контракте, аргентинцы не хотят, жалуются на дефолт и просят уменьшить сумму. А у нас тут требуется проверка еще на одном небольшом предприятии нашего электротехнического оборудования. Смекаешь? У тебя второе образование инженер-электрик, испанский ты знаешь, и вместо двух командировочных мы можем послать тебя одного. К тому же тебе, как молодому специалисту, и оплата меньше. Все по-честному. Но не обидим, не переживай. И аргентинцам выгодно и нам, и ты страну посмотришь и заработаешь неплохо. Ну как, согласен?

– Да какой разговор, дядь Вань, конечно! – согласился тут же Протасов.

Домой он вернулся уже зачисленным в штат министерства специалистом и с направлением в командировку на руках, оставалось уладить лишь некоторые формальности.

– Ах, Аргентина! – мечтательно воскликнула бабушка, когда он рассказал семье, куда и зачем уезжает. – Вино, танго, мужественные гаучо…

– Ба, в твоем возрасте это несколько опасная мечтательность, – усмехнулся Глеб.

– Я говорю про их знаменитые национальные фетиши, – рассмеялась бабушка и посоветовала: – Ты бы поинтересовался страной, ее историей, известными национальными традициями. В библиотеку сходил или хотя бы в этом вашем Интернете посмотрел.

– Не-а, не буду, – покрутил отрицательно головой внучок. – Подумал и решил, что мне интересней вот так, ничего не зная, все посмотреть и разузнать на месте из первых, как говорится, мозолистых рук, а лучше девичьих.

– Ну, смотри, – усмехнулась бабуля и предупредила: – Но помни, что можно попасть в неловкую ситуацию от незнания традиций и правил другой страны.

– Я рискну! – улыбнулся и поцеловал бабулю в щечку Глеб.

Бабушку свою, Антонину Степановну, он обожал.

Они были друзья и великие заговорщики, и у них имелся свой интересный мир на двоих, с тайнами и играми, который создавала-колдовала его необыкновенная бабуля.

Когда Глебка был маленьким, они жили все вместе – бабушка с дедом и его родители. Дед преподавал в вузе, родители очень много работали, учились, по очереди защищали свои кандидатские, и ребенок практически полностью оказался на попечении бабушки, которая, чтобы помочь сыну с невесткой, ради внука ушла с любимой работы и вела весь дом.

Когда бабушка была еще не Антониной Степановной, а маленькой девочкой Тоней, с ними по соседству поселилась семья испанских беженцев, из числа тех, которым правительство Советского Союза помогло бежать от пришедшего к власти Франко. И была в этой семье ровесница Тонечки, девочка с необыкновенным именем Лусия. Дворовые ребятишки, патриотические и сочувствующие испанским антифашистам, борющимся против диктатора, взяли под свою опеку и заботу девочку Лусию и ее старшего брата Гарсию.

Забота – дело хорошее, но еще как-то общаться, разговаривать не мешало бы, а вот с этим обнаружилось затруднение – ни та, ни другая сторона языка друг друга не понимали.

Но Тонечка так сразу сдружилась с испанской девочкой, что у них затруднений в общении практически не возникало – сначала на пальцах и жестами, потом слова стали понимать, названия предметов, учили друг друга. Папа Антонины где-то раздобыл и принес домой старинный русско-испанский словарь в помощь дочери, и вся семья помогала ребенку осваивать незнакомые слова, так как читала Тонечка в свои семь лет хорошо, но пока еще не очень бойко. А уже через два месяца они с Лусией совершенно свободно объяснялись, а через полгода она тараторила на испанском, как на русском.

Испанская девочка стала лучшей и самой закадычной подругой Тонечки на всю жизнь. После окончания войны семья Лусии вернулась назад, на родину. Перед самым их отъездом девчонки договорились навсегда быть как сестры и скрепили страшную клятву кровью, перестаравшись с порезами ладоней так, что маме Лусии, тете Марии, пришлось перевязывать руки обеих, громко отчитывая подружек за плохо продуманную подготовку к ритуалу. Удивительная женщина! Другие в такой ситуации упрекали бы в глупости и неосмотрительности!

Обливаясь слезами, подружки расстались и долго махали друг другу забинтованными ладонями – Тоня, стоя у подъезда, а Лусия с заднего сиденья автомобиля, увозившего ее от подружки.

Клятвенный шрам навсегда остался у обеих на ладонях. И надо признать, что клятву свою они держали крепко, и долгие годы переписывались, отправляя письма друг другу не реже раза в неделю.

Тоня закончила истфак, понятное дело, специализируясь на истории зарубежных стран и в частности Испании, а потом и искусствоведческий факультет с тем же уклоном, но теперь целиком в испанскую культуру. Пошла в аспирантуру, защитилась и стала ведущим специалистом по Испанскому средневековью. Даже сумела несколько раз побывать в Испании в составе советских научных делегаций и встречалась там с любимой подругой. Ну, это отдельная история, их встречи: обнимания, горячие поцелуи, слезы без конца, смех, снова обнимания, разговоры ночи напролет и снова слезы – целая жизнь.

Первую настоящую длительную поездку в Испанию не по работе, а конкретно в гости к Лусии и ее семье, аж на целых три недели, оплатил и организовал ей Глеб еще в девяносто седьмом году. Потом несколько лет поехать не получалось, а вот последние лет десять, невзирая на солидный возраст обеих дам, эти поездки стали регулярными – как Антонины Семеновны в Испанию к подруге, так и Лусии в Москву, по мере, разумеется, достаточно хорошего самочувствия.

Получилось так, что Максим Игнатьевич, отец Глеба, испанский не освоил и, кроме нескольких ходовых выражений (как водится, в первую очередь ругательств), язык не знал. Наверное, потому, что в семье на нем не разговаривали, отец его Игнатий Прохорович, дед Глеба, владел английским, а учить сына в то время Антонине Степановне было некогда.

Зато с внуком у них образовалась полная любовь и взаимопонимание! Она читала ему сказки и стихи на двух языках и пела испанские песенки и русские колыбельные, и уже в три года он болтал, перемешивая два языка – испанский с русским.

Понятное дело, что, проводя большую часть времени с бабулей, Глеб с детства проникся испанской историей и культурой, и учиться его отправили в специальную школу с испанским языком. Так что он был не просто испаноговорящим юношей, а владел языком, как родным, да еще и диалектами интересовался.

Но вот одна загвоздка встала на пути его дальнейшего глубокого культурного просвещения в целом – его талант оказался иного рода, технического. И вместо исторических и художественных книг он «зачитывался» чертежами и схемами и ночи напролет засиживался за каким-нибудь сложным механизмом. Но, как заметила на это бабуля:

– Немного испанских кружев твоим железкам не повредит, а русское искусство освоишь по ходу жизни.

Итак, Аргентина!

В аэропорту Буэнос-Айреса его встретил представитель заказчика, поприветствовал на ломаном русском и необычайно обрадовался, услышав родную речь в ответ, чуть обниматься не кинулся и принялся быстро-быстро объяснять, куда они поедут и что их ожидает.

А ожидала Глеба работа. И пока только она. На несколько дней погрузившись с головой в чертежи и изучение агрегата, Протасов практически ничего вокруг не видел, да и внимания не обращал. А справившись с задачей и наладив механизм, осознал, что очень сильно переживал и волновался, только старательно прятал от себя страх, что может не справиться, подвести министерство и дядю Ваню, и боязнь просто тупо напортачить с незнакомым и сложным, высокотехничным агрегатом – слишком уж ответственное задание дали для столь молодого специалиста. Не по годам и не по знаниям.

И тут почувствовал – попустило! Я молодец! Ура!

Аргентинские коллеги пригласили отметить успех в лучшем заведении города, где делают парилью, то есть мясо на решетке. Отмечать они начали там, но горячие аргентинские парни не остановились на одном из национальных пристрастий – жареном мясе с терпким, душистым вином, и потащили русского «комрада» в клуб, где танцуют танго.

Увидев первый раз в своей жизни настоящее, истинно аргентинское танго, Глеб испытал глубокое потрясение. Зрелище невероятной красоты и эротической силы. То, как можно с помощью человеческого тела, его движений, гибкости, жестов передать совершенную духовную и физическую красоту, буквально заворожило его.

Он обратил особое внимание на одну пару – мужчина лет за шестьдесят и молодая женщина; они танцевали бесподобно, а когда танец закончился, Глеб с нарастающим удивлением наблюдал, как партнер подводит даму к столику, за которым сидела их компания, целует ей ручку, кланяется и отходит.

– Познакомься, Глеб, – поднялся со стула, уступая место девушке, один из его товарищей. – Это Флоренсия, моя кузина. Приехала из Буэнос-Айреса к нам в гости.

– Очень приятно, – приветствуя даму, встал со своего места Глеб.

Их руки сошлись в рукопожатии, они заглянули друг другу в глаза, и у Глеба горячие мурашки пробежали по позвоночнику и ощутимо стрельнуло в пах. У нее была особая красота, для которой есть старинное выражение, если переводить на русский, это звучало бы приблизительно, как «длинной испанской крови», что-то в этом роде. Есть такое понятие в латинских странах, как передающаяся из поколения в поколение красота женщин-аристократок, принадлежавших одному роду. Старинному, как вы понимаете. У нас бы сказали проще: истинно испанская красота – масса непокорных черных, слегка вьющихся волос, идеальный овал лица, великолепные дугообразные брови, большие карие выразительные глаза, чувственный пухлый рот и тонкий прямой носик с трепещущими крыльями ноздрей.

– Так это вы тот самый русский, о котором рассказывает всем Хуан, расхваливая вас до небес? – спросила она низким, томным, эротическим голосом, вызвавшим в Протасове новую порцию позвоночных обжигающих мурашек и уже серьезную заявку в паху.

– Не знаю, кого он расхваливает, но русский – это я, – признался Глеб, отстранив Хуана и сам галантно отодвигая стул для дамы.

– Вас, я уверена, что вас, – легко рассмеялась девушка.

После первых неловких для Глеба минут, из-за его серьезно заявивших о себе эротических желаний и первого коктейля разговор между ними принял вполне дружеский и открытый тон. И уже скоро они болтали, как старые проверенные друзья, хорошо знавшие друг друга.

Флоренсия рассказала, что приехала в этот город навестить бабушку с дедом, тетю с дядей и двоюродных братьев по пути к родителям, которые живут на вилле в своем винодельческом хозяйстве. Она работала в небольшой туристической фирме в Буэнос-Айресе, ориентированной на внутренний туризм, для аргентинцев, а вечерами преподавала танго в одной известной студии танца, но из-за кризиса и дефолта фирма перестала существовать, а на мизерную зарплату преподавателя танцев не проживешь, вот и приходится возвращаться к родителям, чтобы помогать в семейном бизнесе. Она сумела накопить немного денег и, прежде чем окончательно вернуться в родовое гнездо, решила навестить некоторых друзей и родственников.

Они очень здорово провели этот вечер, но разошлись – Глеб в гостиницу, Фло, как она просила ее называть, ушла с братом.