О ВРЕМЕНИ, О ТОВАРИЩАХ, О СЕБЕ

Когда я подходил к воротам указанного мне дома, то увидел черную потертую кожаную куртку Тевосяна.

Он встречал делегатов и направлял их в зал заседания.

– Ты иди через двор – там есть вход в помещение профсоюза металлистов, – и он рассказал мне как пройти.

– А ты иди через вход прямо с улицы и, когда войдешь, сразу же входи в дверь направо, – сказал он второму, подошедшему вслед за мной.

Когда я вошел в большую комнату, где должна была происходить конференция, там было уже человек тридцать. Из них некоторые были мне знакомы – я их встречал несколько раз в рабочем клубе.

Здесь был Вираб – высокий костлявый мужчина в огненной шевелюрой, украшавшей его большую голову. Вираб писал стихи, и иногда они появлялись на страницах наших газет.

Толпа одета в красное, Как мясо яркое, –

Запомнил я строчки из его стихотворения, написанное им в дни первомайской демонстрации.

– Почему вы такое сравнение взяли? – донимал я его, после того как он опубликовал эти стихи.

– А что, плохо? – спросил он тогда меня.

Да.

– А, мой критик явился! – протягивая руку и здороваясь, произнес Вираб.

Здесь был Полторацкий. Он был очень хорошим гравером и работал в Баку на монетном дворе. Выпущенные правительством деньги были изготовлены по его штампам. Брат Полторацкого, известный революционер, погиб в Закаспии, и его именем был назван Ашхабад. (Ашхабад в 1921-1924 годах назывался город Полторацк.) Было много других, которых я ранее встречал в рабочем клубе.

Минут через двадцать в комнате появился Тевосян. Все, кто находился в смежной комнате, вошли вслед за Тевосяном и стали занимать места. Тевосян сел на стул за столом и положил перед собой лист бумаги, а один из сидящих за этим же столом сказал:

– Конференцию считаю открытой.

Но не успели мы начать обсуждение доклада о положении в партии Адалет, как открылась дверь и на пороге появились околоточный надзиратель и полицейский.

– Что за собрание? – раздался резкий голос. Я не спускал глаз с Тевосяна, который сидел напротив меня.

Я видел, как он медленно стал разрывать лежащую перед ним бумагу.

«Протокол уничтожает», – мелькнула мысль.

– Бумаги не рвать, хуже будет, – раздался тот же резкий голос околоточного.

Околоточный надзиратель сделал от порога двери шаг вперед, но в растерянности остановился, когда увидел, сколько в комнате находилось народа.

Он явно был напуган.

Их всего двое – он и полицейский, а в комнате было около восьмидесяти человек.

Околоточный вновь отступил к двери и затем крикнул:

– Выходите сюда, все выходите!

Мы поднялись и двинулись один за другим во вторую смежную комнату, из которой было два выхода – один на Каменистую улицу, а второй через соседнюю комнату во двор.

Тевосян вышел вслед за мной и, проходя мимо, сказал: «Попытайся бежать через двор и парадный ход напротив. Если удастся, предупреди, что конференцию накрыли».

Я хорошо знал дом, где происходила конференция. Здесь в квартирах мы устанавливали телефоны, а когда делали телефонную проводку, то в подвале дома я нередко оставлял свою рабочую сумку с инструментом. Каждый день таскать ее домой и обратно было тяжело.

Под домом был очень большой подвал, и я, пряча в нем свой инструмент, облазил все закоулки подвала.

Когда я выскочил из помещения во двор, то услыхал свистки полицейских и крики: «Стой – стрелять буду!»

«Дом окружен полицией, – подумал я, – бежать бессмысленно. В подвал», – подсказало сознание.

Отсидеться в подвале, а ночью, когда стемнеет, можно будет выскользнуть.

Я стрелой устремился по лесенке вниз. По знакомым переходам в темноте пробрался к наружной стене дома, выходившей на Каменистую улицу. В то время из подвала на улицу выходили низенькие окна – щели, перекрытые железной решеткой. Когда уже в 1964 году я посетил этот дом, то окон не нашел – они были заделаны. Отсюда мне был слышен топот ног в комнатах и на тротуаре, а также голоса. Я даже узнал знакомый голос Оли Шатуновской (тогда мы ее все так звали по имени – Оля).

– Вы не имеете права, – раздавался на улице ее звонкий, протестующий голос.

– Построиться по двое, по двое! – кричал околоточный надзиратель. Его голос мне запомнился.

Вероятно, полицейский стал считать – первый, второй, третий.

– Двадцать второй не полный.

«Значит, сорок три человека все же схватили – это половина всей конференции», – подумал я.

Затем раздались шаги многих людей, удаляющихся от здания.

Пошали, что с ними будет?

«Захватили какие-нибудь документы или нет? Представитель партии Адалет, когда делал доклад, в руках держал целую пачку бумаг», – подумал я. И вдруг вспомнил, что на клочке бумаги я тоже делал заметки. Ведь после конференции предстояло сделать сообщение на собрании ячейки.

Где же записка? Вот она. Надо уничтожить. Как? Ведь записку могут найти – соберут даже клочки. И я решил записку разжевать и проглотить – так поступали, как мне рассказывали, старые революционеры.

Ну во г, записка уничтожена.

Я услышал, как дворник стал мести тротуар, а затем голоса:

– Что, никого, что ли, в профсоюзе нет? – спросил кто-то, видимо, дворника, так как шелест метлы прекратился.

– Никого нет. Полиция была здесь – арестовали более сотни, наверное. Какое-то собрание было. Всех забрали, – пояснил дворник.

Видимо, полиция ушла.

Можно выбираться.

Я осторожно выглянул из подвала, осмотрел двор – нигде ни души. Быстро перебежал от подвала до парадного и хотел было сразу же выскочить на улицу.

«Нет, так нельзя, – подсказывал рассудок. – А если у подъезда полицейский и он спросит, откуда я иду – из какой квартиры? Мне нечего ему даже ответить – я не могу назвать ни одной фамилии».

Вместо того чтобы выйти на улицу, я поднялся по лестнице почти до последнего этажа, читая фамилии проживающих.

На мое счастье, здесь была квартира врача, я запомнил фамилию и стал спускаться. Но у подъезда никого не было, и улица была тиха. Быстро пройдя ее, я вышел на Морскую и стал подниматься вверх домой.

…Мать сказала:

– А к нам двое с твоей работы заходили, им какие-то книжки очень нужны были. Я сказала: ну что же теперь делать? Раз нужно, то посмотрите. А ты где целый день пропадал? Верно, и не поел ничего?

– Кто был-то?

Судя по описанию матери, обыск делали свои. В одном из визитеров я узнал монтера, члена нашей ячейки. Значит, о полицейском налете уже известно. Все брошюры и книги, которые могли вызвать подозрения, исчезли.

Я направился к монтеру и, когда вошел во двор, где он жил, увидел у него еще двоих членов ячейки.

– У тебя обыск сделали и у Бутикова тоже. У него пришлось замок сломать – дома никого не было.

– Бутикова забрали, Олю Шатуновскую и еще человек сорок.

– Сорок три человека арестовано, – сказал я.

– Откуда ты знаешь?

Я рассказал, где я скрывался и все, что слышал из своего укрытия.

– Тевосяна не арестовали, а Вираб и Полторацкий даже и не пытались бежать – обоих околоточный признал.

Это случилось в воскресенье, а в понедельник вечером мы встретились с Тевосяном в гимназии, и он рассказал мне о том, как ему удалось избежать ареста.

– Я выскочил через двор на улицу. У ворот стоял полицейский, он бросился за мной, но я свернул на Торговую улицу и вбежал в шапочную мастерскую. Хозяин был армянин, и он вообразил, что начинается резня.

– Скорее сюда, – и он, спрятав меня за перегородку, запер дверь мастерской.

Полицейский не видел, куда я забежал, и через несколько часов, когда все успокоилось, я вышел из мастерской.

Через три дня полиции пришлось освободить арестованных. Никаких компрометирующих документов при них не оказалось, а удостоверения свидетельствовали о том, что собрание было посвящено рассмотрению вопросов коллективного договора и происходило в помещении, арендуемом профсоюзом металлистов.

Участие в забастовках, руководство партийной ячейкой, а позже подготовка к прямой борьбе за захват власти отнимали у меня все время. В конце 1919 года и начале 1920 вплоть до дня захвата власти мне очень часто приходилось видеться с Тевосяном и выполнять самые разнообразные его поручения.

Как-то он меня поймал в рабочем клубе, который в то время был своего рода революционным штабом:

– У тебя паспорт не засвечен?

– Что это значит?

– Ну, в полицию тебя с ним не таскали?

– Нет, а что?

– Нам срочно нужен «чистый» паспорт. Через границу требуется переправить одного парня, примерно твоих лет – с докладом к Ленину направляем. Ты и без паспорта обойдешься – все равно эти паспорта не нужны будут, когда мы власть заберем.

Паспорт я отдал, а 26 апреля – новое поручение: необходимо к границе в сторону Хачмаса направить несколько человек.

Нужно было прервать всю телеграфную и телефонную связь.

Тевосян подробно объяснил задание, которое возлагалось на партийную ячейку телефонной стапции, и назвал лицо, у кого я получу более подробные инструкции.

Для выполнения этого задания мне нужно было ехать в сторону граиицы, а чтобы купить билет, необходим паспорт.

– Ну, паспорт мы тебе достанем – отберем у кого-нибудь из комсомольцев, – сказал мне, смеясь, Тевосян. – А твой паспорт теперь в Кремле. Попадешь ли ты когда-нибудь сам туда, еще не известно, а твой паспорт уже там.

Вспомипая насыщенные событиями апрельские дни 1920 года, когда партийная организация интенсивно готовилась к захвату власти, мне трудно теперь представить, что одним из активных организаторов подпольной работы в это время был худенький паренек с копной густых черных волос и большими серьезными, всегда наполненными заботой глазами. Его звали тогда Ваня или Вано.

Тевосяну в то время было всего восемнадцать лет.

Нужны специалисты

Власть завоевана. Бои закончились. Стоят новые задачи: требуйся восстановить разрушенное хозяйство и начинать его перестройку на новый лад.

Нужны специалисты. Большое количество специалистов. Часть старой интеллигенции на предложение работать отвечает саботажем, часть еще не может определиться, а те, кто твердо встал в революционные ряды, не могут справиться с обилием стоящих перед страной задач.

Молодежь отзывают из армии и направляют в университеты, на рабочие факультеты – рабфаки. По огромной стране одно за другим возникают новые высшие учебные заведения.

Я был в военном госпитале, когда получил извещение, что мне предлагают пойти учиться. Малярия. Приступы через день. Хинина не было – меня поили настоем хинной корки. В ушах стоял постоянный звон, а во рту горечь и полная атрофия вкусовых ощущений. Но я хорошо усвоил сказанное когда-то дедом: «Были бы кости, мясо всегда нарастет».

Учиться в Москву я поехал вместе с Тевосяном. Горная академия была создана по декрету Совнаркома, подписанному Лениным. Это было совершенно новое высшее учебное заведение – без каких-либо традиций, а преподавательский состав состоял из самых различных по своим политическим убеждениям лиц.

Студенчество отображало весь сложный спектр самых различных политических концепций, сложившихся к этому времени в стране. В холодных аудиториях, плохо оборудованных лабораториях, в нетопленых и неуютных общежитиях, где часто портился водопровод и канализация, а электроосвещение отключалось, так как на станции не хватало топлива, – здесь, в стенах Горной академии, совершался тот сложный процесс, который значительно позже был назван в физике синтезом.

Сюда прибывала молодежь со всех концов страны. Они воевали с Деникиным, Колчаком, Врангелем, участвовали в создании первых органов Советской власти, совершали героические поступки, сами не сознавая своего героизма.

Почему-то вспомнился студент Петров – он никогда не улыбался.

Как-то я спросил:

– Почему это Петров всегда такой угрюмый?

– Будешь угрюмый, если с того света вернешься, – ответил близкий приятель Петрова.

И рассказал, как этого парня вместе с десятками других большевиков белые расстреляли. Тех, кто остался жив, добили штыками, а Петров был без сознания и его сочли мертвым. Потом он очнулся и выбрался из кучи трупов – со дна оврага, куда сбросили после расстрела.

В числе студентов Горной академии находился Александр Фадеев – тогда просто Саша Булыга. Несколько лет мы провели вместе с ним и хранили дружбу вплоть до самой его смерти.

Среди студентов были и политкомиссары полков и дивизий, и секретари губкомов, укомов и райкомов партии, и председатели исполкомов. Иван Семенович Апряткин был руководящим деятелем профдвижения в Азербайджане, Авраамий Павлович Завенягин был секретарем укома, его всегда, даже в студенческие годы, звали – Абрам Павлович.

Хорошо в памяти сохранился Владимир Александрович Уколов – его все знали и звали Володей. В стенах академии он появился в длинной кавалерийской шинели и остроконечном шлеме. Он был неизменным организатором всех студенческих массовых мероприятий. Его можно было, кажется, одновременно видеть во всех местах – живой, энергичный, он везде поспевал, и его низкий голос можно было слышать во всех группах большого студенчества коллектива.

У некоторых из студентов на груди красовались боевые ордена. Таких было мало, не потому что среди ненаграждениых мало было достойных быть награжденными. Нет, в те времена орденами награждали вообще не часто.

Будущий писатель