Клуб любителей фантастики, 2005

— А зачем мне парк?

— Чтобы получать прибыль и жить безбедно.

Остальные ученики внимательно слушали. Их интерес казался почти священным: они не понимали, о чем речь, но внушенное с младенчества почтение к взрослым не позволяло им думать, что учитель может нести чушь.

— Наставник Хорк, мы не бедствовать. Все наши родня тоже жить хорошо. Куда же я деть такая куча ды?

— Дурацкий вопрос! — Дарнег уже злился, так что даже не стал поправлять ошибки. — Когда ды есть, то всегда найдется, куда их деть. Поедешь путешествовать, купишь себе много красивой одежды. Будешь есть все, что хочется и сколько хочется. Перестанешь работать.

— Да, но что же я тогда делать?

— Вот бестолочь… Развлекаться, жить в свое удовольствие, отдыхать…

— От чего? Ведь я уже не работать!

Настоящий, неэкранный Дарнег выключил запись. Щеки его пылали.

— Видел, да? Разговор с глухим. У здешнего населения такое наплевательское отношение к собственной жизни, что никакой лингват тут не поможет. Мы зря терять… тьфу!., теряем время!

Мован вздохнул. Он и сам замечал, что, хотя почти все его юные подопечные успешно усваивали лингват, язык этот оставался для них чужим и бесполезным. Они с удовольствием говорили на лингвате в классе, но едва заканчивались занятия, отбрасывали его, как рабочую одежду, и мгновенно возвращались в дебри родных интонаций и мимических оттенков. Ни учебные сенсофильмы, ни гипнопесни, ни голографические комиксы не могли ничего изменить. Дети с интересом следили, как на экране вырастают сверкающие колонны орбитальных лифтов, а вокруг, у их подножия, сияют живым электричеством гигантские мегаполисы; как возносятся в небо и погружаются глубоко в землю ярусы эстакад, и по каждому, словно расплавленное золото, текут потоки всевозможных наземных машин; как распускают стрекозиные крылья аэрокары в воздухе, пронизанном разноцветной иллюминацией; как бойкие автоматы выбрасывают длинные ленты с яркими пакетами еды и прозрачными тубами напитков… Но каждый раз Мовану казалось, что, кроме изумления и восхищения этим красочным, кишащим людьми и машинами миром, он читает на лицах своих учеников что-то еще. Недоумение, что ли, а порой и скуку…

— Ты прав, Дарнег. Среда вокруг них остается бедной на реалии внешнего мира. Того, что уже сделано, — магазинов, спортзалов и закусочных, — мало. Брилиангцы должны активно пользоваться языком, нужно вынудить их составлять новые слова по его законам, вникать в его логику. Рядом должно за короткое время появиться достаточно много новых реалий, для которых в брилиангском имен нет. Напитки, ткани, одежда, пищевые блюда, новые марки аэробаклей и каров, бары и кафе, где все устроено по-федеральному, магазины безделушек, салоны комфорт-техники… Словом, все то, что и должно достаться Брилианге после того, как она войдет в состав всеобщей цивилизации. Только при условии такого «обрушивания» этой самой цивилизации на брилиангцев у них будет стимул говорить на универсальном языке и придерживаться универсальных правил. Словом, пришло время поторопить Анамну с переходом на второй уровень.

У Дарнега заблестели глаза.

— Ты прав! Напишем научное обоснование, подберем аргументы. Министерство наверняка поощрит нашу инициативу. У меня уже наклюнулась пара идей… Не волнуйся, я на тебе мертвым грузом висеть не буду. Главное — убедить Анамну, что все, чего мы просим, нужно для дела, а не для облегчения нашего пребывания… гм… в отрыве от цивилизованного мира.

Дарнег вскочил и в возбуждении забегал по комнате. □ отлил с него ручьями, одежда липла к его крупному телу, но он этого не замечал, только изредка машинально смахивал со лба капли, чтобы они не попали в глаза.

— Вот что, Мован, не будем откладывать! Такие вещи делаются быстро и напористо. С тебя — общая стратегия, с меня — практическая часть и договоренность с Анамной о личной встрече. Скажем, на следующей неделе. Успеем подготовиться?

— Думаю, да.

— Отлично! Извини, ты меня так взбудоражил, что я просто не могу сидеть на месте. Пойду займусь этим сейчас же. Да и ты не теряй времени! Покажем брилиангцам, что такое федеральная мощь!

Дарнег ушел стремительными шагами, что при его габаритах смотрелось забавно. Но Мован не смог улыбнуться. Ему вообще почему-то было невесело, и никакой радости от собственной инициативы он не испытывал.

Он прислушался к себе, пытаясь разобраться, что именно его настораживает, но ничего не уловил. Может, все дело было в том, что он уже не мог разбираться в своих чувствах как следует, потому что там, в блистающем, стремительном потоке цивилизованной жизни, где каждую секунду перед глазами мелькало что-то новое и яркое, у него никогда не возникало в этом потребности. Только здесь, на тихой Брилианге, Мован вдруг обнаружил, что совсем разучился понимать самого себя. И от этого вдруг сделалось тревожно.

Он проследил, чтобы автоматика тщательно навела порядок в школе, и вышел из здания.

Не все его ученики разошлись по домам, несколько ребятишек играли на школьном дворе и при виде Мована радостно заулыбались. Он неплохо ладил со своими подопечными. Маленькие забавные лица были перепачканы: напротив школы находилась федеральная закусочная, где в изобилии продавались дешевые сладости. Их названия теперь регулярно проскальзывали в речи брилиангских детей, как и названия новых игрушек и нарядов, но Мован понимал, что этого слишком мало, чтобы изменить что-то в детских головках.

Одна из девочек, ее звали Йата, подбежала к нему и бойко сообщила на лингвате:

— Наставник Мован, мы придумали про ваши уроки песню!

И тут же запела по-брилиангски. Остальные дети подхватили, сперва несмело, потом, видя, что Мован не собирается их прерывать, громче. Молодой учитель слушал песню и смотрел на подвижные детские мордашки, на жесты маленьких рук. Ему вспомнилось, что на Брилианге существует только один вид письменности — «бесстрастное письмо», которым фиксировались документы и события, не требующие от читателя эмоционального отклика. Художественной литературы, а тем более поэзии, в письменном виде здесь не существовало. Стихи и истории пелись или многократно пересказывались на разные лады, одни утрачивались, другие становились всеобщим достоянием…

В этой бесхитростной песенке шла речь о том, как добрый и справедливый наставник Мован учит детей полезному языку, на котором говорят в далеком красивом мире, куда дети попадут, если будут стараться и хорошо слушать наставника. Что-то в этом роде, наивно и без прикрас. Но выражение лиц, движения и переливы голосов маленьких исполнителей передавали такое доверие, открытость и преданность, что у Мована защемило сердце.

— Очень хорошо, — сказал он на лингвате, когда дети кончили петь и выжидательно воззрились на него. Собственный голос вдруг показался ему суховатым, фразы — бесцветными. — Мне очень по душе ваша песня, спасибо. Я рад, что вам нравится учиться здесь.

Они засмеялись и начали прощаться. Мован понял, что они ждали его, чтобы порадовать, и ему почему-то стало еще грустнее.

* * *

Ночью ему часто снились большие города. Мован плыл над ними в прозрачной капсуле аэромашины, между гигантских световых столбов орбитальных лифтов, внутри которых, как горошины, перекатывались по вертикали пассажирские челноки. Внизу все было залито светом: многие ярусы бурной и непрерывно мелькающей жизни, электрические, неоновые и флуоресцентные слои гигантского пирога. Вверху небо тоже полыхало огнями, но это были не настоящие созвездия, а правильные габаритные многоугольники орбитальных станций, медленно скользящих вокруг планеты. Было видно, как от них отделяются гигантские лайнеры, прочерчивая небо мигающими цветными пунктирами…

Меню брилиангских ресторанчиков казались смешными человеку, который много лет провел в крупных центрах галактической цивилизации, где еда давно перестала быть просто физической потребностью, а превратилась в вид изощренного наслаждения. Многочисленные добавки «для поднятия настроения» или «повышения работоспособности», активаторы вкуса и запаха, стойкие консерванты, заставлявшие мороженое не таять в самый знойный день, красители, от которых блюда сверкали и переливались всеми цветами радуги — ничего из этого мощного арсенала на Брилианге не было. Когда Мован впервые сел за столик местного кафе, принесенная еда показалась ему малопривлекательной на вид и пресной. Привыкший к деликатесам желудок не сразу научился отзываться на неяркие естественные запахи.

Вечерами было скучно без привычных развлечений. Библиотеки здесь оказались крайне бедны, а брилиангское оборудование по доставке информации с других планет пребывало на уровне каменного века. Кончилось тем, что Мован стал, чтобы развеяться, бродить по улицам, разговаривать с брилиангцами, чаще всего совершенно ему не знакомыми, путешествовать по планете, вспоминая те времена, когда он сам жил здесь и был, до какого-то момента, вполне доволен своей участью…

Дарнег между тем развернул бурную деятельность. Видно, ему жизнь на Брилианге была совсем не по нутру, так он старался поскорее все изменить. Федеральное министерство образования согласилось перейти ко второму этапу операции. За проявленную инициативу приятелям была перечислена премия, а в случае быстрого успеха их плана предполагалось и повышение потребительской категории, что сулило немало удовольствий, прежде казавшихся недосягаемыми. Дарнег сразу же заказал себе кое-какую провизию, уйму напитков и домашнюю виртуальную станцию с эффектом присутствия, которая давала ему возможность вечерами «выезжать» за пределы Брилианги. Мован тоже несколько раз бывал на этих сеансах, но они произвели на него неожиданно тягостное впечатление, как будто он смотрел на чужой мир, в непрерывном движении и холодном мерцании которого ощущалась агрессия вечно голодного хищника. Ему чудилась нарочитость во всем: в мельтешении рекламных искр, бесконечных сверкающих потоках машин, призрачном свечении воздуха…

После пары таких сеансов Мовану стали сниться странные, малоприятные сны. В одном из них он опять летел над большим городом в аэрокаре, и в прозрачную обшивку машины, как назойливая механическая птица, стучался пищевой разносчик. Его аляповатые разноцветные крылышки быстро трепетали, из фигурного металлического клюва то и дело выскакивали порции фруктовых эмульсий — белые, ярко-желтые, зеленые, малиновые — и яркими кляксами растекались по наружной обшивке аэрокара. Потом разносчик непонятным образом проник внутрь, и как Мован ни отбивался, все стрелял ему в лицо вязкой жидкостью с резкими фруктовыми ароматами…

После этого сна Мован перестал вечерами ходить к Дарнегу…

Зато он навестил городок, в котором вырос. Тот мало изменился за прошедшие годы; немногие предметы федеральной цивилизации, которым удалось сюда проникнуть, смотрелись яркими заплатами на полинялом полотне здешней жизни, текущем, как река, в вечность. Питье, пища, свободное времяпрепровождение оставались здесь просты, как и двенадцать лет назад, хотя Вселенная вне Брилианги, казалось, за эти годы успела несколько раз полностью сменить кожу.

— А кем ты работаешь? — спросил давний знакомый, который искренне пришел в восторг, встретив Мована на улице.

— Я учитель.

— О-о! — почтительно сказал знакомый, и Мован порадовался, что выбрал педагогику, а не одну из тех призрачных профессий, которые позволяют «делать деньги» на перепродажах, финансовых операциях и прочих малопонятных для конкретного мышления вещах. Впрочем, радость его была недолгой. Учитель — это тот, кто учит, и во все времена в эти слова вкладывался хороший, уважительный смысл. А Мован уже не понимал, чему он учит своих подопечных. Еще недавно он умилялся, видя, что его ученики воспринимают жизнь внешнего мира как один большой фокус, а теперь сам относился к ней похоже, разве что никаких загадок и восторгов для него в этом фокусе не было.

* * *

Спустя три месяца Мован и Дарнег встретились с Анамной для обсуждения дальнейшей стратегии. Встреча проходила в уже знакомом кабинете, где по одной стене, облицованной рельефным пластиком, — в жалкой попытке имитировать скалу, струился ядовито-голубой искусственный водопад, воздух явственно пах синтетическим ароматизатором, а в прозрачных тубах с гангой мельтешили бессмысленные анимационные картинки.

— Поздравляю вас с успешным началом второго этапа внедрения в местную культуру, — сказал чиновник Анамна, и Мован, который виделся с ним не так уж давно, вдруг поразился бедности его мимики и интонаций. Создавалось впечатление, что эмоциональная жизнь Анамны вообще крайне скудна и охватывает, в лучшем случае, лишь то, что происходит в этих апартаментах, включая тень привязанности к одинокому чахлому растеньицу с невзрачными цветками.

Дарнег же чувствовал себя в кабинете Анамны как рыба в воде.

— Да уж, наконец-то первый этап пройден! Как быстро вы планируете завершить второй?

— В течение шести — восьми месяцев. За это время закончат монтаж орбитальных и энергетических станций и электронных заводов: без них переход на третью ступень будет невозможен. Что касается бытовой сферы, то мы построили еще триста развлекательных городков, расширили сеть пищевых центров, салонов комфорт-техники и открыли несколько десятков крупных многоэтажных магазинов. Сейчас на очереди — игорные дома… Словом, движемся по опробованной модели.

— А что дальше? — спросил Мован, почему-то заранее холодея.

— Третья ступень предписывает нам открытие большого порта и орбитальных лифтов — для окончательного встраивания Брилианги в федеральное сообщество. На это у нас пока нет разрешения старейшин — местные власти почему-то упорно держатся за древние предрассудки вроде суверенитета. Если второй этап затянется, придется подключать ментальное воздействие. Пока мы стараемся избегать этого: брилиангцы, по оценкам наших специалистов, входят в группу риска сразу по нескольким параметрам, включая эмоциональную непредсказуемость. Возможен резкий всплеск числа самоубийств, скачок уровня преступности и подобные малоприятные отклонения. Нужно хорошо подготовиться к такому радикальному вмешательству. Надеюсь, вы оба понимаете, что это средство будет использовано только в крайнем случае?

Дарнег с готовностью закивал, потягивая гангу, над поверхностью которой прыгали ярко-сиреневые пауки. Мован же внимательно смотрел Анамне в лицо — и не верил. Человеку, привыкшему извлекать значительную часть информации из мимики, жестов и интонации собеседника, не составит труда прочесть больше, чем тому хотелось бы…

* * *

При обучении лингвату в школе использовалась и методика «эмоционального погружения». Последняя срабатывала очень хорошо в силу развитости эмоциональной сферы у подопечных Мована. По сравнению с брилиангской, душевная жизнь носителей лингвата казалась, мягко говоря, бедноватой. В брилиангском языке было около двух сотен определений улыбки, около полутора сотен — печали. Шкала состояний между счастьем и отчаянием насчитывала тысячи градаций. Скудные определения чувств, зафиксированные лингватом, ученики Мована усваивали почти мгновенно, при этом расцвечивая их разными выражениями лица, плавными или резкими движениями, голосовыми вариациями. Брилианга пока не собиралась говорить на лингвате, она ассимилировала его, перекраивая на свой лад, наполняла своей, кажущейся остальному миру парадоксальной, логикой, радужным богатством своих чувств.

Но так могло продолжаться лишь до тех пор, пока вкрапления лингвата были ограничены и слабо подкреплены внешней атрибутикой. Что будет, когда на Брилиангу хлынет настоящая лавина вещей, явлений и образов, для которых в здешнем языке аналогов попросту нет? Когда чужие фразы начнут диктовать непривычные связи между словами, навязывать готовые синтаксические конструкции, настойчиво прививать чуждую логику? Когда, наряду с брилиангскими способами словообразования, будут множиться другие — более простые, компактные, удобные в том стремительном течении жизни, которая воцарится на этой тихой планете через годик-другой? Когда чужая речь и музыка будут ежеминутно низвергаться с экранов, притворяясь искусством и одновременно настойчиво предлагая что-нибудь купить, надеть, съесть?

И все это на планете, где население не может даже опереться на память прежних поколений, потому что у него нет письменной художественной культуры, а есть только живая жизнь, живые эмоции! Останется ли тогда в душе здешних жителей место для нынешних чувств, понадобятся ли им все те же двести наименований улыбки, сто с лишним названий для скорби?

Конечно, это случится не сразу, но уже нынешние дети Брилианги растут совсем другими, чем их родители и деды…

Взволнованный этими мыслями, Мован вышел из дому и отправился бродить по улицам Агианхо. В голове его звучала детская песенка о том, как добрый и справедливый учитель ведет своих учеников в сказочный мир больших, сверкающих огнями городов,

* * *

Неожиданно все планы по вовлечению Брилианги в федеральное братство Галактики рухнули. Мован и Дарнег узнали об этом от Анамны, который позвонил в учительскую, где они обсуждали проведенные уроки. Сигнал «министерской» связи заставил приятелей вздрогнуть от неожиданности.

Лицо Анамны на экране, на первый взгляд, казалось безмятежным, но Мован мгновенно распознал за этой безмятежностью напряжение.

— Мне жаль сообщать вам эту новость, мои уважаемые ассистенты, но, судя по всему, наш проект будет закрыт.

— Как? Почему? — вырвалось у потрясенных учителей.

— Принято решение о создании первого пространственного тоннеля для сверхскоростных лайнеров. Идея, которую человечество лелеяло чуть ли не с двадцатого века, но тогда даже самые смелые фантасты не могли всерьез поверить в возможность ее осуществления. И вот — представьте: тоннель станет не просто реальностью, а даже обыденностью буквально на наших глазах, через пару-тройку лет! Он протянется от Жахабры до Адальгора и пройдет вблизи здешней звездной системы. Все космические тела, способные вызвать заметные помехи в работе тоннеля, будут уничтожены. Мне очень жаль, но Брилианга в этом списке стоит первой. Население будет эвакуировано и расселено по федеральным планетам в течение ближайших трех месяцев. Дольше ждать невозможно: встречные энергетические потоки, необходимые для создания нужного напряжения, уже пущены. В силу того, что брилиангцы будут ассимилированы другими народами, ваши усилия по приспособлению их психики к внешнему миру не пропадут втуне. Надеюсь, этим людям будет теперь легче адаптироваться в чуждой среде… Наш с вами договор о вознаграждении остается в силе.

Дарнег, на языке которого, видимо, как раз вертелся этот вопрос, облегченно вздохнул. Он давно мечтал покинуть Брилиангу.

Мован спросил:

— Но ведь они могут не захотеть уезжать. Что тогда?

— Кто «они»? — изумился Анамна. — Брилиангцы? Как они могут не захотеть — они же иначе погибнут!

— Но здесь их дом. Здесь они жили веками. Почему никто не спросил их, согласны ли они пожертвовать своей планетой для тоннеля, который не имеет к ним никакого отношения?

— Пока не имеет, это во-первых. Переселятся в другие условия, научатся летать на лайнерах — очень даже будет иметь. Во-вторых, никому в наше время тотальной ответственности и в голову не придет, что кто-то может руководствоваться капризами «хочу — не хочу», когда речь идет о благе всей цивилизации. Вы представляете, сколько проблем решит этот тоннель? Как приблизятся к нам дальние концы Галактики, насколько удобнее людям станет путешествовать между звезд? И что, ради этого нельзя отказаться от одной планетки, где нет ничего по-настоящему ценного — ни редких ископаемых, ни развитой промышленности, ни уникальных технологий, ни культурных памятников?

— Но у нас есть ценности! Причем такие, которые везде в Галактике уже давно утрачены. Я имею в виду язык, сохранивший богатейший спектр чувств, эмоций, — Брили-анга обладает просто потрясающим сокровищем!

— Помилуйте, ну кому в наше время нужны эмоции! Это же просто какой-то тормоз, пережиток диких веков. Вот вами сейчас руководят именно эмоции, а не здравый смысл. Попробуйте рассуждать разумно. Как объяснить брилиангцам, что такое транспортный энергетический тоннель, если они даже к обычным орбитальным челнокам относятся с недоверием? Не надо эмоций, в таких делах нужен строгий расчет. Здесь проходит самый экономный маршрут. При малейшем отклонении потока затраты энергии возрастают в десятки и сотни раз. Чтобы бороться с помехами, понадобится обесточить несколько планет. Вы хотите, чтобы из-за вас кто-то остался без жизненно важных света и тепла?

— Я не хочу, но…

— Нет, все-таки как прочно даже в лучших из нас сидят местнические интересы! Дескать, мы не против пользоваться всеми благами федеральной цивилизации, но поступиться чем-то своим в ответ — ни-ни! И это я слышу от вас, Мован, человека, воспитанного на федеральных идеалах! Извините, у меня мало времени. Сообщаю вам эту новость заранее, чтобы она не было для вас неожиданностью. Надеюсь, вы сумеете донести до родителей ваших учеников, что разумнее будет повиноваться. Никто не собирается вступать с ними в споры. Те, кто не покинет Брилиангу добровольно, будут депортированы федеральными войсками. Никто не должен пострадать — у нас же гуманное сообщество!

* * *

Силовое поле, отделявшее взлетно-посадочный сектор от общедоступного, переливалось всеми цветами радуги и тихо гудело. Казалось, в воздухе между людьми и маячившими далеко вдали орбитальными челноками дрожит мыльная пленка, готовая вот-вот лопнуть. Единственным проходом сквозь нее были пропускные шлюзы, где пассажиры садились в надежно защищенные от радиации посадочные шлюпки.

Люди, собравшиеся сейчас у одного из таких шлюзов, тихо переговаривались, ожидая, когда откроются массивные ворота. Людей было немного — гораздо меньше, чем рассчитывали чиновники федеральных ведомств, выделившие для эвакуации населения дополнительные челноки. Брилиангцев почти не было, в основном у шлюзов ожидали посадки специалисты, присланные сюда по служебной надобности и теперь стремившиеся оказаться на безопасном расстоянии от обреченной планеты. Вели они себя сдержанно, цивилизованно: не толкались, не плакали и не затевали ожесточенных дискуссий, кто прав, кто виноват. Для них это был лишь один из сотен миров, причем далеко не лучший. Временами эти люди посматривали в светло-голубое брилиангское небо, полинявшее от многодневного зноя, как будто именно оттуда кто-то невидимый должен был дать сигнал к отправлению.

Мован и Дарнег стояли чуть в стороне от общей группы.

— Когда ты собираешься улетать?

— Что? — Мован оторвал взгляд от радужной пленки силового поля. — Да пока не собираюсь…

Дарнег озабоченно покачал головой.

— Я бы на твоем месте не откладывал. Это только так сказано, что впереди еще три месяца. На самом деле, уже недель через шесть, с приближением энергетического потока, здесь начнет повышаться радиационный фон. Это может привести к выходу из строя техники и прочим опасным последствиям.

Мован не ответил. Челнок, на котором Дарнег должен был подняться на орбиту, находился очень далеко, но все же было видно, как возле него катаются туда-сюда разноцветные драже погрузочных автоматов.

Дарнег снова заговорил:

— Это правда, что старейшины Брилианги отказались покинуть планету?

— Правда. Они обратились в Федеральный Центр с просьбой найти другое место для прокладки тоннеля. Им вежливо ответили, что отменить уже ничего нельзя. Тогда они заявили, что не намерены уезжать.

— Ну и глупо! Теперь, глядя на них, половина населения будет сидеть и ждать, пока здесь не останется даже пепла. Какой-то стадный инстинкт, уж извини за прямоту!

Мован молча смотрел на него. До Дарнега начало доходить.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что и ты тоже… решил остаться?

— Да.

Дарнег застонал и изо всех хлопнул себя ладонями по бокам, Мовану даже стало его жаль: видимо, напарник действительно был к нему привязан.

— Мован, ты же разумный человек! Как ты можешь следовать за толпой, где твоя индивидуальность? У тебя блестящее образование, светлая голова. Ты способен начать с нуля на любом месте и добиться успеха. Что ты забыл в этом захолустье?

Мован улыбнулся.

— Видишь ли, я родился и вырос на Брилианге. Меня учили, что наши чувства — это не только страх или покой, сытость или голод, а также стремление ко всевозможным удовольствиям. Их гораздо больше, и многие из них гораздо тоньше, прекраснее и важнее…

Дарнег с досадой отмахнулся. Мовану было видно, как за спиной приятеля от челнока отделились ртутные шарики посадочных шлюпок и двинулись по направлению к шлюзам.

— Красивые слова! Ты пойми, ведь за ними нет никакого смысла! Эмоции — это как раз то, что заставляет людей терять голову и делать глупости. Вот как тебя сейчас.

И потом, пока ты жив, ты можешь проповедовать свои воззрения где угодно. Федеральные законы этого не запрещают. А если ты умрешь, кто скажет все это людям? Хотя бы такое соображение должно тебя останавливать!

Мован грустно усмехнулся.