«Прощай, Баку! Тебя я не увижу…»
Прощай, Баку! Тебя я не увижу.Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.И сердце под рукой теперь больней и ближе,И чувствую сильней простое слово: друг. Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай!Хладеет кровь, ослабевают силы.Но донесу, как счастье, до могилыИ волны Каспия, и балаханский май. Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая!В последний раз я друга обниму…Чтоб голова его, как роза золотая,Кивала нежно мне в сиреневом дыму. Май 1925 «Неуютная жидкая лунность…»
Неуютная жидкая лунностьИ тоска бесконечных равнин, —Вот что видел я в резвую юность,Что, любя, проклинал не один. По дорогам усохшие вербыИ тележная песня колес…Ни за что не хотел я теперь бы,Чтоб мне слушать ее привелось. Равнодушен я стал к лачугам,И очажный огонь мне не мил,Даже яблонь весеннюю вьюгуЯ за бедность полей разлюбил. Мне теперь по душе иное.И в чахоточном свете луныЧерез каменное и стальноеВижу мощь я родной стороны. Полевая Россия! ДовольноВолочиться сохой по полям!Нищету свою видеть больноИ березам и тополям. Я не знаю, что будет со мною…Может, в новую жизнь не гожусь,Но и все же хочу я стальноюВидеть бедную, нищую Русь. И, внимая моторному лаюВ сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,Ни за что я теперь не желаюСлушать песню тележных колес. <1925> «Спит ковыль. Равнина дорогая…»
Спит ковыль. Равнина дорогаяИ свинцовой свежести полынь.Никакая родина другаяНе вольет мне в грудь мою теплынь. Знать, у всех у нас такая участь,И, пожалуй, всякого спроси —Радуясь, свирепствуя и мучась,Хорошо живется на Руси? Свет луны, таинственный и длинный,Плачут вербы, шепчут тополя.Но никто под окрик журавлиныйНе разлюбит отчие поля. И теперь, когда вот новым светомИ моей коснулась жизнь судьбы,Все равно остался я поэтомЗолотой бревёнчатой избы. По ночам, прижавшись к изголовью,Вижу я, как сильного врага,Как чужая юность брызжет новьюНа мои поляны и луга. Но и все же, новью той теснимый,Я могу прочувственно пропеть:Дайте мне на родине любимой,Все любя, спокойно умереть! Июль 1925 «Над окошком месяц. Под окошком ветер…»
Над окошком месяц. Под окошком ветер.Облетевший тополь серебрист и светел. Дальний плач тальянки, голос одинокий —И такой родимый, и такой далекий. Плачет и смеется песня лиховая.Где ты, моя липа? Липа вековая? Я и сам когда-то в праздник спозаранкуВыходил к любимой, развернув тальянку. А теперь я милой ничего не значу.Под чужую песню и смеюсь и плачу. Август 1925 «Каждый труд благослови, удача!..»
Каждый труд благослови, удача!Рыбаку – чтоб с рыбой невода,Пахарю – чтоб плуг его и клячаДоставали хлеба на года. Воду пьют из кружек и стаканов,Из кувшинок также можно пить —Там, где омут розовых тумановНе устанет берег золотить. Хорошо лежать в траве зеленойИ, впиваясь в призрачную гладь,Чей-то взгляд, ревнивый и влюбленный,На себе, уставшем, вспоминать. Коростели свищут… коростели…Потому так и светлы всегдаТе, что в жизни сердцем опростелиПод веселой ношею труда. Только я забыл, что я крестьянин,И теперь рассказываю сам,Соглядатай праздный, я ль не страненДорогим мне пашням и лесам. Словно жаль кому-то и кого-то,Словно кто-то к родине отвык,И с того, поднявшись над болотом,В душу плачут чибис и кулик. 12 июля 1925 «Я иду долиной. На затылке кепи…»
Я иду долиной. На затылке кепи,В лайковой перчатке смуглая рука.Далеко сияют розовые степи,Широко синеет тихая река. Я – беспечный парень. Ничего не надо.Только б слушать песни – сердцем подпевать,Только бы струилась легкая прохлада,Только б не сгибалась молодая стать. Выйду за дорогу, выйду под откосы, —Сколько там нарядных мужиков и баб!Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы.«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб? На земле милее. Полно плавать в небо.Как ты любишь долы, так бы труд любил.Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?Размахнись косою, покажи свой пыл». Ах, перо не грабли, ах, коса не ручка —Но косой выводят строчки хоть куда.Под весенним солнцем, под весенней тучкойИх читают люди всякие года. К черту я снимаю свой костюм английский.Что же, дайте косу, я вам покажу —Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,Памятью деревни я ль не дорожу? Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.Хорошо косою в утренний туманВыводить по долам травяные строчки,Чтобы их читали лошадь и баран. В этих строчках – песня, в этих строчках – слово.Потому и рад я в думах ни о ком,Что читать их может каждая корова,Отдавая плату теплым молоком. 18 июля 1925 «Видно, так заведено навеки…»
Видно, так заведено навеки —К тридцати годам перебесясь,Все сильней, прожженные калеки,С жизнью мы удерживаем связь. Милая, мне скоро стукнет тридцать,И земля милей мне с каждым днем.Оттого и сердцу стало сниться,Что горю я розовым огнем. Коль гореть, так уж гореть сгорая,И недаром в липовую цветьВынул я кольцо у попугая —Знак того, что вместе нам сгореть. То кольцо надела мне цыганка.Сняв с руки, я дал его тебе,И теперь, когда грустит шарманка,Не могу не думать, не робеть. В голове болотный бродит омут,И на сердце изморозь и мгла:Может быть, кому-нибудь другомуТы его со смехом отдала? Может быть, целуясь до рассвета,Он тебя расспрашивает сам,Как смешного, глупого поэтаПривела ты к чувственным стихам. Ну, и что ж! Пройдет и эта рана.Только горько видеть жизни край.В первый раз такого хулиганаОбманул проклятый попугай. 14 июля 1925 «Я помню, любимая, помню…»
Я помню, любимая, помнюСиянье твоих волос.Не радостно и не легко мнеПокинуть тебя привелось. Я помню осенние ночи,Березовый шорох теней,Пусть дни тогда были короче,Луна нам светила длинней. Я помню, ты мне говорила:«Пройдут голубые года,И ты позабудешь, мой милый,С другою меня навсегда». Сегодня цветущая липаНапомнила чувствам опять,Как нежно тогда я сыпалЦветы на кудрявую прядь. И сердце, остыть не готовясьИ грустно другую любя,Как будто любимую повестьС другой вспоминает тебя. <1925> «Жизнь – обман с чарующей тоскою…»
Жизнь – обман с чарующей тоскою,Оттого так и сильна она,Что своею грубою рукоюРоковые пишет письмена. Я всегда, когда глаза закрою,Говорю: «Лишь сердце потревожь,Жизнь – обман, но и она пороюУкрашает радостями ложь. Обратись лицом к седому небу,По луне гадая о судьбе,Успокойся, смертный, и не требуйПравды той, что не нужна тебе». Хорошо в черемуховой вьюгеДумать так, что эта жизнь – стезя.Пусть обманут легкие подруги,Пусть изменят легкие друзья. Пусть меня ласкают нежным словом,Пусть острее бритвы злой язык, —Я живу давно на все готовым,Ко всему безжалостно привык. Холодят мне душу эти выси,Нет тепла от звездного огня.Те, кого любил я, отреклися,Кем я жил – забыли про меня. Но и все ж, теснимый и гонимый,Я, смотря с улыбкой на зарю,На земле, мне близкой и любимой,Эту жизнь за все благодарю. 17 августа 1925 «Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!..»
Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!Вспомнить, что ли, юность, ту, что пролетела?Не шуми, осина, не пыли, дорога.Пусть несется песня к милой до порога. Пусть она услышит, пусть она поплачет.Ей чужая юность ничего не значит.Ну, а если значит – проживет не мучась.Где ты, моя радость? Где ты, моя участь? Лейся, песня, пуще, лейся, песня, звяньше.Все равно не будет то, что было раньше.За былую силу, гордость и осанкуТолько и осталась песня под тальянку. 8 сентября 1925 «Я красивых таких не видел…»
Сестре Шуре
Я красивых таких не видел,Только, знаешь, в душе затаюНе в плохой, а в хорошей обиде —Повторяешь ты юность мою. Ты – мое васильковое слово,Я навеки люблю тебя.Как живет теперь наша корова,Грусть соломенную теребя? Запоешь ты, а мне любимо,Исцеляй меня детским сном.Отгорела ли наша рябина,Осыпаясь под белым окном? Что поет теперь мать за куделью?Я навеки покинул село, Только знаю – багряной метельюНам листвы на крыльцо намело. Знаю то, что о нас с тобой вместеВместо ласки и вместо слезУ ворот, как о сгибшей невесте,Тихо воет покинутый пес. Но и все ж возвращаться не надо,Потому и достался не в срок,Как любовь, как печаль и отрада,Твой красивый рязанский платок. 13 сентября 1925 «Ах, как много на свете кошек…»
Сестре Шуре
Ах, как много на свете кошек,Нам с тобой их не счесть никогда.Сердцу снится душистый горошек,И звенит голубая звезда. Наяву ли, в бреду иль спросонок,Только помню с далекого дня —На лежанке мурлыкал котенок,Безразлично смотря на меня. Я еще тогда был ребенок,Но под бабкину песню вскокОн бросался, как юный тигренок,На оброненный ею клубок. Все прошло. Потерял я бабку,А еще через несколько летИз кота того сделали шапку,А ее износил наш дед. 13 сентября 1925 «Ты запой мне ту песню, что прежде…»
Сестре Шуре
Ты запой мне ту песню, что преждеНапевала нам старая мать.Не жалея о сгибшей надежде,Я сумею тебе подпевать. Я ведь знаю, и мне знакомо,Потому и волнуй и тревожь —Будто я из родимого домаСлышу в голосе нежную дрожь. Ты мне пой, ну, а я с такою,Вот с такою же песней, как ты,Лишь немного глаза прикрою —Вижу вновь дорогие черты. Ты мне пой. Ведь моя отрада —Что вовек я любил не одинИ калитку осеннего сада,И опавшие листья с рябин. Ты мне пой, ну, а я припомнюИ не буду забывчиво хмур:Так приятно и так легко мнеВидеть мать и тоскующих кур. Я навек за туманы и росыПолюбил у березки стан,И ее золотистые косы,И холщовый ее сарафан. Потому так и сердцу не жестко —Мне за песнею и за виномПоказалась ты той березкой,Что стоит под родимым окном. 13 сентября 1925 «В этом мире я только прохожий…»
Сестре Шуре
В этом мире я только прохожий,Ты махни мне веселой рукой.У осеннего месяца тожеСвет ласкающий, тихий такой. В первый раз я от месяца греюсь,В первый раз от прохлады согрет,И опять и живу и надеюсьНа любовь, которой уж нет. Это сделала наша равнинность,Посоленная белью песка,И измятая чья-то невинность,И кому-то родная тоска. Потому и навеки не скрою,Что любить не отдельно, не врозь —Нам одною любовью с тобоюЭту родину привелось. 13 сентября 1925 «Эх вы, сани! А кони, кони!..»
Эх вы, сани! А кони, кони!Видно, черт их на землю принес.В залихватском степном разгонеКолокольчик хохочет до слез. Ни луны, ни собачьего лаяВдалеке, в стороне, в пустыре.Поддержись, моя жизнь удалая,Я еще не навек постарел. Пой, ямщик, вперекор этой ночи, —Хочешь, сам я тебе подпоюПро лукавые девичьи очи,Про веселую юность мою. Эх, бывало, заломишь шапку,Да заложишь в оглобли коня,Да приляжешь на сена охапку, —Вспоминай лишь, как звали меня. И откуда бралась осанка,А в полуночную тишинуРазговорчивая тальянкаУговаривала не одну. Все прошло. Поредел мой волос.Конь издох, опустел наш двор.Потеряла тальянка голос,Разучившись вести разговор. Но и все же душа не остыла,Так приятны мне снег и мороз,Потому что над всем, что было,Колокольчик хохочет до слез. 19 сентября 1925 «Снежная замять дробится и колется…»
Снежная замять дробится и колется,Сверху озябшая светит луна.Снова я вижу родную околицу,Через метель огонек у окна. Все мы бездомники, много ли нужно нам.То, что далось мне, про то и пою.Вот я опять за родительским ужином,Снова я вижу старушку мою. Смотрит, а очи слезятся, слезятся,Тихо, безмолвно, как будто без мук.Хочет за чайную чашку взяться —Чайная чашка скользит из рук. Милая, добрая, старая, нежная,С думами грустными ты не дружись,Слушай – под эту гармонику снежнуюЯ расскажу про свою тебе жизнь. Много я видел, и много я странствовал,Много любил я и много страдал,И оттого хулиганил и пьянствовал,Что лучше тебя никого не видал. Вот и опять у лежанки я греюсь,Сбросил ботинки, пиджак свой раздел.Снова я ожил и снова надеюсьТак же, как в детстве, на лучший удел. А за окном под метельные всхлипы,В диком и шумном метельном чаду,Кажется мне – осыпаются липы,Белые липы в нашем саду. 20 сентября 1925 «Слышишь – мчатся сани, слышишь – сани мчатся…»
Слышишь – мчатся сани, слышишь – сани мчатся.Хорошо с любимой в поле затеряться. Ветерок веселый робок и застенчив,По равнине голой катится бубенчик. Эх вы, сани, сани! Конь ты мой буланый!Где-то на поляне клен танцует пьяный. Мы к нему подъедем, спросим – что такое?И станцуем вместе под тальянку трое. 3 октября 1925 «Синий туман. Снеговое раздолье…»
Синий туман. Снеговое раздолье,Тонкий лимонный лунный свет.Сердцу приятно с тихою больюЧто-нибудь вспомнить из ранних лет. Снег у крыльца как песок зыбучий.Вот при такой же луне без слов,Шапку из кошки на лоб нахлобучив,Тайно покинул я отчий кров. Снова вернулся я в край родимый.Кто меня помнит? Кто позабыл?Грустно стою я, как странник гонимый, —Старый хозяин своей избы. Молча я комкаю новую шапку,Не по душе мне соболий мех.Вспомнил я дедушку, вспомнил я бабку,Вспомнил кладбищенский рыхлый снег. Все успокоились, все там будем,Как в этой жизни радей не радей, —Вот почему так тянусь я к людям,Вот почему так люблю людей. Вот отчего я чуть-чуть не заплакалИ, улыбаясь, душой погас, —Эту избу на крыльце с собакойСловно я вижу в последний раз. 24 сентября 1925 «Мелколесье. Степь и дали…»
Мелколесье. Степь и дали.Свет луны во все концы.Вот опять вдруг зарыдалиРазливные бубенцы. Неприглядная дорога,Да любимая навек,По которой ездил многоВсякий русский человек. Эх вы, сани! Что за сани!Звоны мерзлые осин.У меня отец – крестьянин,Ну, а я – крестьянский сын. Наплевать мне на известностьИ на то, что я поэт.Эту чахленькую местностьНе видал я много лет. Тот, кто видел хоть однаждыЭтот край и эту гладь,Тот почти березке каждойНожку рад поцеловать. Как же мне не прослезиться,Если с венкой в стынь и звеньБудет рядом веселитьсяЮность русских деревень. Эх, гармошка, смерть-отрава,Знать, с того под этот войНе одна лихая славаПропадала трын-травой. 21/22 октября 1925 «Цветы мне говорят – прощай…»
Цветы мне говорят – прощай,Головками склоняясь ниже,Что я навеки не увижуЕе лицо и отчий край. Любимая, ну, что ж! Ну, что ж!Я видел их и видел землюИ эту гробовую дрожьКак ласку новую приемлю. И потому, что я постигВсю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, —Я говорю на каждый миг,Что все на свете повторимо. Не все ль равно – придет другой;Печаль ушедшего не сгложет,Оставленной и дорогойПришедший лучше песню сложит. И, песне внемля в тишине,Любимая с другим любимым,Быть может, вспомнит обо мнеКак о цветке неповторимом. 27 октября 1925 «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…»
Клен ты мой опавший, клен заледенелый,Что стоишь нагнувшись под метелью белой? Или что увидел? Или что услышал?Словно за деревню погулять ты вышел. И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,Утонул в сугробе, приморозил ногу. Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,Не дойду до дома с дружеской попойки. Там вон встретил вербу, там сосну приметил,Распевал им песни под метель о лете. Сам себе казался я таким же кленом,Только не опавшим, а вовсю зеленым. И, утратив скромность, одуревши в доску,Как жену чужую, обнимал березку. 28 ноября 1925 «Какая ночь! Я не могу…»
Какая ночь! Я не могу.Не спится мне. Такая лунность.Еще как будто берегуВ душе утраченную юность. Подруга охладевших лет,Не называй игру любовью,Пусть лучше этот лунный светКо мне струится к изголовью. Пусть искаженные чертыОн обрисовывает смело, —Ведь разлюбить не сможешь ты,Как полюбить ты не сумела. Любить лишь можно только раз.Вот оттого ты мне чужая,Что липы тщетно манят нас,В сугробы ноги погружая. Ведь знаю я и знаешь ты,Что в этот отсвет лунный, синийНа этих липах не цветы —На этих липах снег да иней. Что отлюбили мы давно,Ты не меня, а я – другую,И нам обоим все равноИграть в любовь недорогую. Но все ж ласкай и обнимайВ лукавой страсти поцелуя,Пусть сердцу вечно снится майИ та, что навсегда люблю я. 30 ноября 1925 «Ты меня не любишь, не жалеешь…»
Ты меня не любишь, не жалеешь,Разве я немного не красив?Не смотря в лицо, от страсти млеешь,Мне на плечи руки опустив. Молодая, с чувственным оскалом,Я с тобой не нежен и не груб.Расскажи мне, скольких ты ласкала?Сколько рук ты помнишь? Сколько губ? Знаю я – они прошли, как тени,Не коснувшись твоего огня,Многим ты садилась на колени,А теперь сидишь вот у меня. Пусть твои полузакрыты очиИ ты думаешь о ком-нибудь другом,Я ведь сам люблю тебя не очень,Утопая в дальнем дорогом. Этот пыл не называй судьбою,Легкодумна вспыльчивая связь, —Как случайно встретился с тобою,Улыбнусь, спокойно разойдясь. Да и ты пойдешь своей дорогойРаспылять безрадостные дни,Только нецелованных не трогай,Только негоревших не мани. И когда с другим по переулкуТы пройдешь, болтая про любовь,Может быть, я выйду на прогулку,И с тобою встретимся мы вновь. Отвернув к другому ближе плечиИ немного наклонившись вниз,Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер!»Я отвечу: «Добрый вечер, miss». И ничто души не потревожит,И ничто ее не бросит в дрожь, —Кто любил, уж тот любить не может,Кто сгорел, того не подожжешь. 4 декабря 1925 «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель…»
Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,Синь очей утративший во мгле,Эту жизнь прожил я словно кстати,Заодно с другими на земле. И с тобой целуюсь по привычке,Потому что многих целовал,И, как будто зажигая спички,Говорю любовные слова. «Дорогая», «милая», «навеки»,А в душе всегда одно и то ж,Если тронуть страсти в человеке,То, конечно, правды не найдешь. Оттого душе моей не жесткоНе желать, не требовать огня,Ты, моя ходячая березка,Создана для многих и меня. Но, всегда ища себе роднуюИ томясь в неласковом плену,Я тебя нисколько не ревную,Я тебя нисколько не кляну. Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,Синь очей утративший во мгле,И тебя любил я только кстати,Заодно с другими на земле. <1925> «До свиданья, друг мой, до свиданья…»
До свиданья, друг мой, до свиданья.Милый мой, ты у меня в груди.Предназначенное расставаньеОбещает встречу впереди. До свиданья, друг мой, без руки, без слова,Не грусти и не печаль бровей, —В этой жизни умирать не ново,Но и жить, конечно, не новей. <1925> 
Персидские мотивы
1924–1925
«Улеглась моя былая рана…»
Улеглась моя былая рана —Пьяный бред не гложет сердце мне.Синими цветами ТегеранаЯ лечу их нынче в чайхане. Сам чайханщик с круглыми плечами,Чтобы славилась пред русским чайхана,Угощает меня красным чаемВместо крепкой водки и вина. Угощай, хозяин, да не очень.Много роз цветет в твоем саду.Незадаром мне мигнули очи,Приоткинув черную чадру. Мы в России девушек весеннихНа цепи не держим, как собак,Поцелуям учимся без денег,Без кинжальных хитростей и драк. Ну, а этой за движенья стана,Что лицом похожа на зарю,Подарю я шаль из ХороссанаИ ковер ширазский подарю. Наливай, хозяин, крепче чаю,Я тебе вовеки не солгу.За себя я нынче отвечаю,За тебя ответить не могу. И на дверь ты взглядывай не очень,Все равно калитка есть в саду…Незадаром мне мигнули очи,Приоткинув черную чадру. 1924 «Я спросил сегодня у менялы…»
Я спросил сегодня у менялы,Что дает за полтумана по рублю,Как сказать мне для прекрасной ЛалыПо-персидски нежное «люблю»? Я спросил сегодня у менялыЛегче ветра, тише Ванских струй,Как назвать мне для прекрасной ЛалыСлово ласковое «поцелуй»? И еще спросил я у менялы,В сердце робость глубже притая,Как сказать мне для прекрасной Лалы,Как сказать ей, что она «моя»? И ответил мне меняла кратко:О любви в словах не говорят,О любви вздыхают лишь украдкой,Да глаза, как яхонты, горят. Поцелуй названья не имеет,Поцелуй не надпись на гробах.Красной розой поцелуи веют,Лепестками тая на губах. От любви не требуют поруки,С нею знают радость и беду.«Ты – моя» сказать лишь могут руки,Что срывали черную чадру. 1924 «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»
Шаганэ ты моя, Шаганэ!Потому, что я с севера, что ли,Я готов рассказать тебе поле,Про волнистую рожь при луне.Шаганэ ты моя, Шаганэ. Потому, что я с севера, что ли,Что луна там огромней в сто раз,Как бы ни был красив Шираз,Он не лучше рязанских раздолий.Потому, что я с севера, что ли. Я готов рассказать тебе поле,Эти волосы взял я у ржи,Если хочешь, на палец вяжи —Я нисколько не чувствую боли.Я готов рассказать тебе поле. Про волнистую рожь при лунеПо кудрям ты моим догадайся.Дорогая, шути, улыбайся,Не буди только память во мнеПро волнистую рожь при луне. Шаганэ ты моя, Шаганэ!Там, на севере, девушка тоже,На тебя она страшно похожа,Может, думает обо мне…Шаганэ ты моя, Шаганэ. 1924 «Ты сказала, что Саади…»
Ты сказала, что СаадиЦеловал лишь только в грудь.Подожди ты, Бога ради,Обучусь когда-нибудь! Ты пропела: «За ЕвфратомРозы лучше смертных дев».Если был бы я богатым,То другой сложил напев. Я б порезал розы эти,Ведь одна отрада мне —Чтобы не было на светеЛучше милой Шаганэ. И не мучь меня заветом,У меня заветов нет.Коль родился я поэтом,То целуюсь, как поэт. 19 декабря 1924 «Никогда я не был на Босфоре…»
Никогда я не был на Босфоре,Ты меня не спрашивай о нем.Я в твоих глазах увидел море,Полыхающее голубым огнем. Не ходил в Багдад я с караваном,Не возил я шелк туда и хну.Наклонись своим красивым станом,На коленях дай мне отдохнуть. Или снова, сколько ни проси я,Для тебя навеки дела нет,Что в далеком имени – Россия —Я известный, признанный поэт. У меня в душе звенит тальянка,При луне собачий слышу лай.Разве ты не хочешь, персиянка,Увидать далекий синий край? Я сюда приехал не от скуки —Ты меня, незримая, звала.И меня твои лебяжьи рукиОбвивали, словно два крыла. Я давно ищу в судьбе покоя,И хоть прошлой жизни не кляну,Расскажи мне что-нибудь такоеПро твою веселую страну. Заглуши в душе тоску тальянки,Напои дыханьем свежих чар,Чтобы я о дальней северянкеНе вздыхал, не думал, не скучал. И хотя я не был на Босфоре —Я тебе придумаю о нем.Все равно – глаза твои, как море,Голубым колышутся огнем. 21 декабря 1924 «Свет вечерний шафранного края…»
Свет вечерний шафранного края,Тихо розы бегут по полям.Спой мне песню, моя дорогая,Ту, которую пел Хаям.Тихо розы бегут по полям. Лунным светом Шираз осиянен,Кружит звезд мотыльковый рой.Мне не нравится, что персиянеДержат женщин и дев под чадрой.Лунным светом Шираз осиянен. Иль они от тепла застыли,Закрывая телесную медь?Или, чтобы их больше любили,Не желают лицом загореть,Закрывая телесную медь? Дорогая, с чадрой не дружись,Заучи эту заповедь вкратце,Ведь и так коротка наша жизнь,Мало счастьем дано любоваться.Заучи эту заповедь вкратце. Даже все некрасивое в рокеОсеняет своя благодать.Потому и прекрасные щекиПеред миром грешно закрывать,Коль дала их природа-мать. Тихо розы бегут по полям.Сердцу снится страна другая.Я спою тебе сам, дорогая,То, что сроду не пел Хаям…Тихо розы бегут по полям. 1924 «Воздух прозрачный и синий…»
Воздух прозрачный и синий,Выйду в цветочные чащи.Путник, в лазурь уходящий,Ты не дойдешь до пустыни.Воздух прозрачный и синий. Лугом пройдешь, как садом,Садом – в цветенье диком,Ты не удержишься взглядом,Чтоб не припасть к гвоздикам.Лугом пройдешь, как садом. Шепот ли, шорох иль шелест —Нежность, как песни Саади.Вмиг отразится во взглядеМесяца желтая прелесть,Нежность, как песни Саади. Голос раздастся пери,Тихий, как флейта Гассана.В крепких объятиях станаНет ни тревог, ни потери,Только лишь флейта Гассана. Вот он, удел желанныйВсех, кто в пути устали.Ветер благоуханныйПью я сухими устами,Ветер благоуханный. <1925> «Золото холодное луны…»
Золото холодное луны,Запах олеандра и левкоя.Хорошо бродить среди покояГолубой и ласковой страны. Далеко-далече там Багдад,Где жила и пела Шахразада.Но теперь ей ничего не надо.Отзвенел давно звеневший сад. Призраки далекие землиПоросли кладбищенской травою.Ты же, путник, мертвым не внемли,Не склоняйся к плитам головою. Оглянись, как хорошо кругом:Губы к розам так и тянет, тянет.Помирись лишь в сердце со врагом —И тебя блаженством ошафранит. Жить – так жить, любить – так уж влюбляться,В лунном золоте целуйся и гуляй,Если ж хочешь мертвым поклоняться,То живых тем сном не отравляй. Это пела даже Шахразада, —Так вторично скажет листьев медь.Тех, которым ничего не надо,Только можно в мире пожалеть. <1925> «В Хороссане есть такие двери…»
В Хороссане есть такие двери,Где обсыпан розами порог.Там живет задумчивая пери.В Хороссане есть такие двери,Но открыть те двери я не мог. У меня в руках довольно силы,В волосах есть золото и медь.Голос пери нежный и красивый.У меня в руках довольно силы,Но дверей не смог я отпереть. Ни к чему в любви моей отвага.И зачем? Кому мне песни петь? —Если стала неревнивой Шага,Коль дверей не смог я отпереть,Ни к чему в любви моей отвага. Мне пора обратно ехать в Русь.Персия! Тебя ли покидаю?Навсегда ль с тобою расстаюсьИз любви к родимому мне краю?Мне пора обратно ехать в Русь. До свиданья, пери, до свиданья,Пусть не смог я двери отпереть,Ты дала красивое страданье,Про тебя на родине мне петь.До свиданья, пери, до свиданья. Март 1925 «Голубая родина Фирдуси…»
Голубая родина Фирдуси,Ты не можешь, памятью простыв,Позабыть о ласковом урусеИ глазах, задумчиво простых,Голубая родина Фирдуси. Хороша ты, Персия, я знаю,Розы, как светильники, горятИ опять мне о далеком краеСвежестью упругой говорят.Хороша ты, Персия, я знаю. Я сегодня пью в последний разАроматы, что хмельны, как брага.И твой голос, дорогая Шага,В этот трудный расставанья часСлушаю в последний раз. Но тебя я разве позабуду?И в моей скитальческой судьбеБлизкому и дальнему мне людуБуду говорить я о тебе —И тебя навеки не забуду. Я твоих несчастий не боюсь,Но на всякий случай твой угрюмыйОставляю песенку про Русь:Запевая, обо мне подумай,И тебе я в песне отзовусь… Март 1925 «Быть поэтом – это значит то же…»
Быть поэтом – это значит то же,Если правды жизни не нарушить,Рубцевать себя по нежной коже,Кровью чувств ласкать чужие души. Быть поэтом – значит петь раздолье,Чтобы было для тебя известней.Соловей поет – ему не больно,У него одна и та же песня. Канарейка с голоса чужого —Жалкая, смешная побрякушка.Миру нужно песенное словоПеть по-свойски, даже как лягушка. Магомет перехитрил в Коране,Запрещая крепкие напитки,Потому поэт не перестанетПить вино, когда идет на пытки. И когда поэт идет к любимой,А любимая с другим лежит на ложе,Влагою живительной хранимый,Он ей в сердце не запустит ножик. Но, горя ревнивою отвагой,Будет вслух насвистывать до дома:«Ну и что ж, помру себе бродягой,На земле и это нам знакомо». Август 1925 «Руки милой – пара лебедей…»
Руки милой – пара лебедей —В золоте волос моих ныряют.Все на этом свете из людейПеснь любви поют и повторяют. Пел и я когда-то далекоИ теперь пою про то же снова,Потому и дышит глубокоНежностью пропитанное слово. Если душу вылюбить до дна,Сердце станет глыбой золотою,Только тегеранская лунаНе согреет песни теплотою. Я не знаю, как мне жизнь прожить:Догореть ли в ласках милой ШагиИль под старость трепетно тужитьО прошедшей песенной отваге? У всего своя походка есть:Что приятно уху, что – для глаза.Если перс слагает плохо песнь,Значит, он вовек не из Шираза. Про меня же и за эти песниГоворите так среди людей:Он бы пел нежнее и чудесней,Да сгубила пара лебедей. Август 1925 «Отчего луна так светит тускло…»
«Отчего луна так светит тусклоНа сады и стены Хороссана?Словно я хожу равниной русскойПод шуршащим пологом тумана», — Так спросил я, дорогая Лала,У молчащих ночью кипарисов,Но их рать ни слова не сказала,К небу гордо головы завысив. «Отчего луна так светит грустно?» —У цветов спросил я в тихой чаще,И цветы сказали: «Ты почувствуйПо печали розы шелестящей». Лепестками роза расплескалась,Лепестками тайно мне сказала:«Шаганэ твоя с другим ласкалась,Шаганэ другого целовала. Говорила: «Русский не заметит…Сердцу – песнь, а песне – жизнь и тело…»Оттого луна так тускло светит,Оттого печально побледнела. Слишком много виделось измены,Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет.…………………………Но и все ж вовек благословенныНа земле сиреневые ночи. Август 1925 «Глупое сердце, не бейся!..»
Глупое сердце, не бейся!Все мы обмануты счастьем,Нищий лишь просит участья…Глупое сердце, не бейся. Месяца желтые чарыЛьют по каштанам в пролесь.Лале склонясь на шальвары,Я под чадрою укроюсь.Глупое сердце, не бейся. Все мы порою, как дети,Часто смеемся и плачем:Выпали нам на светеРадости и неудачи.Глупое сердце, не бейся. Многие видел я страны,Счастья искал повсюду,Только удел желанныйБольше искать не буду.Глупое сердце, не бейся. Жизнь не совсем обманула.Новой напьемся силой.Сердце, ты хоть бы заснулоЗдесь, на коленях у милой.Жизнь не совсем обманула. Может, и нас отметитРок, что течет лавиной,И на любовь ответитПеснею соловьиной.Глупое сердце, не бейся. Август 1925 «Голубая да веселая страна…»
Голубая да веселая страна.Честь моя за песню продана.Ветер с моря, тише дуй и вей —Слышишь, розу кличет соловей? Слышишь, роза клонится и гнется —Эта песня в сердце отзовется.Ветер с моря, тише дуй и вей —Слышишь, розу кличет соловей? Ты – ребенок, в этом спора нет,Да и я ведь разве не поэт?Ветер с моря, тише дуй и вей —Слышишь, розу кличет соловей? Дорогая Гелия, прости.Много роз бывает на пути,Много роз склоняется и гнется,Но одна лишь сердцем улыбнется. Улыбнемся вместе. Ты и я.За такие милые края.Ветер с моря, тише дуй и вей —Слышишь, розу кличет соловей? Голубая да веселая страна.Пусть вся жизнь моя за песню продана,Но за Гелию в тенях ветвейОбнимает розу соловей. 8 апреля 1925 «Море голосов воробьиных…»
Море голосов воробьиных.Ночь, а как будто ясно,Так ведь всегда прекрасно.Ночь, а как будто ясно,И на устах невинныхМоре голосов воробьиных. Ах, у луны такоеСветит – хоть кинься в воду.Я не хочу покояВ синюю эту погоду.Ах, у луны такоеСветит – хоть кинься в воду. Милая, ты ли? та ли?Эти уста не устали.Эти уста, как в струях,Жизнь утолят в поцелуях.Милая, ты ли? та ли?Розы ль мне то нашептали? Сам я не знаю, что будет.Близко, а может, гдей-тоПлачет веселая флейта.В тихом вечернем гудеЧту я за лилии груди.Плачет веселая флейта,Сам я не знаю, что будет. <1925> 
Поэмы
Пугачев
Анатолию Мариенгофу
1
Появление Пугачева в Яицком городке
