У ребенка не было выбора.

Эдгар стоял и смотрел, смотрел на спящего ребенка, и ребенок беспокойно зашевелился во сне, чмокнул губами, и Эдгар поспешно вышел, и вновь остановился в прихожей, где ждала его худенькая миловидная женщина в красном халате, женщина с каштановыми волосами, зачесанными назад и кружком заплетенными на затылке, женщина с тонким лицом, женщина с карими, немного грустными глазами, женщина с бровями «домиком», женщина, которая умела так хорошо смеяться, женщина, которая обладала изумительным даром с л у ш а т ь и с л ы ш а т ь других, женщина, вынесшая на своих хрупких плечах тяжелую ношу, женщина, имевшая еще один, не менее изумительный дар, — дар о б щ е н и я…

Она с нежностью смотрела на Эдгара, и молча спрашивала его, и Эдгару так хотелось ответить, что все-все будет хорошо.

И он солгал, солгал, потому что иногда ложь бывает нужнее правды. Не лучше — но н у ж н е е.

— Все будет хорошо, — сказал Эдгар кареглазой женщине, и эти же слова он повторил ей через много-много лет, в другом месте и при совсем других обстоятельствах, но, тем не менее, повторил, опять солгав, потому что и через много лет был уверен в том, что иногда ложь бывает нужнее правды.

Не лучше, но — нужнее.

И еще иногда ложь перестает быть ложью и превращается в правду. Не только в сказках. Наяву. В том мире, в котором мы живем.

— Все будет хорошо, — сказал Эдгар и улыбнулся, и миловидная женщина тоже улыбнулась, улыбнулась успокоенно, прислушалась к шипению сковородки и бросилась на кухню.

— Все будет хорошо, — сказал Эдгар и закрыл за собой дверь.

Он был уверен в этом.

И двор исчез, и на его место пришла пустота. Эдгар пребывал в пустоте, в той самой пустоте, в какой не далее, как утром, брели двое, направляясь то ли к троллейбусной остановке, то ли на прогулку среди колец Сатурна, то ли куда-то там еще.

Через некоторое время (если бывает время в пустоте) он обнаружил подле себя Юдифь. Юдифь была все в том же знаменитом платье.

— Я ищу Эльзору, — сказала Юдифь.

— Я писал это по ночам, — ответил Эдгар.

— Ночью пишется лучше, чем днем, — сказала Юдифь.

— Если есть о чем писать, — ответил Эдгар.

— Эльзора… Там пишут все.

— А кто же читает?

— Там пишут для себя.

— А нужно ли это?

— Разговор с собой. Собственное «я» не забывается, не исчезает, остается жить хотя бы на бумаге.

— А нужно ли это? — повторил Эдгар.

— Разговор с собой необходим. Каждый пишет для себя, а ведь «пишу, творю — значит, существую».

— А нужно ли это?

— Нужно. Очень нужно тому, кто пишет. Нужно для себя. Писать, не притворяясь, не стараясь изобразить чувства, которые не испытал. Писать только правду. Для себя. Быть честным с собой до конца. Писать, когда хочется, что хочется и как хочется, но только д л я с е б я.

— Нужно ли это?..

— Ты зануда, милый, — нежно сказала Юдифь. — Ты меланхолик, нытик, весьма склонен к рефлексии и вечно витаешь в каких-то перпендикулярных мирах.

— Возможно. Пусть я не хватаю звезд с небес и довольно трезв в оценке собственных способностей, но тем не менее, мне кажется, я все-таки чуть ближе к небу, чем к земле. Во всяком случае, мне чертовски хочется в это верить.

— Вот и верь, милый. Верь! И пиши для себя, пиши, если хочется. Только найди Необходимые Вещи.

— Постараюсь.

— До встречи, — промолвила Юдифь и исчезла.

Потом, естественно, явился Серый Человек в обнимку с Двойником, густо дыша «Изабеллой», и Эдгар счел за благо покинуть пустоту, потому что в ней становилось совсем не пусто.

* * *

Он стоял, облокотившись на ограду, рядом с перекрестком, взирал на бегущие мимо троллейбусы, автобусы и легковые автомобили, и ему было грустно от осознания того неизбежного и не поддающегося изменению факта, что все его предки, как и предки всех других людей, он сам и все человечество, а также его потомки и потомки всех других, жили, живут и будут жить в галактическом декабре, потому что именно такую позицию занимало, занимает и будет еще долго занимать наше ординарное светило по отношению к центру Галактики. И в этом была безысходность, которая удручала Эдгара.

Хотя, возможно, он думал совсем о другом. Троллейбусы, автобусы и легковые автомобили бежали под отполированной ветрами чашей небосвода. Прогрело солнце чашу небосвода, она отполирована ветрами, в ней перекатывается гул громов и в синеве клубятся облака, неся небесные живительные воды. В нерукотворном этом храме порою, доносясь издалека, звучат чуть слышно голоса иных миров.

Нет, это звучали не голоса иных миров. Это взлетал под чашу небосвода шум земных моторов, взлетал — и слабым эхом возвращался. И даже если бы голоса иных миров вдруг прорвались под чашу, мы не услышали бы их в шуме наших транспортных средств.

Но то, что за чашей, — молчит. Упорно молчит. «Меня ужасает вечное безмолвие этих пространств», — с отчаянием восклицал Паскаль. Молчит — или же говорит на языке, который не слышен нам, а, может быть, непонятен нам. Или посылает весточки, которые мы расцениваем не так. В совсем другой плоскости. Звездной бурей заброшен из вселенских глубин от далекого дома у зеленой реки, и неведомо — кто он? Почему он один? На кого же похож он? Много ль их, вот таких?.. Он лежит без движенья в белой пене снегов. Может, просто мишенью были мы для него? Очертания зыбки. Снег подтаял, осел. Жаль, что лишь по ошибке он сюда залетел.

Смотрим жадно, пытливо в черный холод небес. До чего ж молчалива глубина этих бездн!

Опять же, возможно, все зависит от подхода.

А дело, между тем, шло к вечеру. Солнце, боясь, что заставят остаться на вторую смену, торопливо нырнуло за крыши. Солнцу явно претило светить всегда и светить везде. На службу заступали сумерки. И, в подтверждение взаимосвязи всего сущего, похолодало.

Эдгар нехотя оставил свой наблюдательный пункт у ограды и двинулся к ближайшему переулку.

Переулок был тих, в нем уже прочно обосновались сумерки. Эдгар медленно пошел вдоль домов, глядя на освещенные окна.

Вот так и бродит, весь день бродит Эдгар, подобно мэтьюриновскому Мельмоту Скитальцу. Но у Мельмота, как известно, были на то веские причины. А какие же причины у того, кого мы условились называть Эдгаром? Вероятно, единственным оправданием или, скажем, разъяснением, может служить только о б ы к н о в е н н о с т ь (обычность, обыденность) этой прогулки, ее привычность для Эдгара.

Любой из нас рано или поздно совершает подобные прогулки, кто чаще, кто реже — но совершает, и для этого совсем необязательно выходить из дома и пускаться в странствия, выстаивать у касс предварительной продажи в надежде достать билет ну хотя бы в общий вагон, долго и тщательно собираться в дорогу, составлять список необходимого для путешествия инвентаря и метаться по магазинам в поисках хороших бритвенных лезвий и складного стаканчика. Совсе необязательно ждать отпуска. Совсем необязательно.

Достаточно всего лишь сесть у окна и помолчать в тишине. И просто посмотреть на небо, если из вашего окна видно небо, или посмотреть на соседние здания, или на улицу, или во двор, куда выходят окна вашего жилья, или вдаль. В общем-то, неважно, к у д а смотреть. Важно — к а к смотреть.

И тогда вы все увидите. И отправитесь на вашу прогулку.

Эдгар шел вдоль ограды, за которой простирался необъятный двор. Нет, теперь двор уже не казался необъятным, и причина здесь была вовсе не в сумерках, скрадывающих пространство. Двор был небольшим, очень обыкновенным, двор съежился и подряхлел под бременем лет, и уже выпали и пропали без следа многие его волосы-деревья, и морщины его не могла скрасить пудра асфальтированных дорожек, и исчезли его глаза-лужи, и дом в глубине двора был тоже очень старым, готовом рухуть и рассыпаться в прах при ударе чугунного кулака, подвешенного на стальном тросе. В углу двора громоздились кучи строительного мусора, и давным-давно сгнил в земле куст сирени, возвещавший когда-то своим цветением о приходе тепла.

Что ж, перемены — атрибут бытия.

Вероятно, он произнес это вслух, потому что ему ответил знакомый ласковый голос:

— Да, милый Эдгар, перемены — атрибут бытия.

Юдифь стояла в тени большого тополя у ограды в своем обычном ветилуйском одеянии и держала в руке тот самый меч.

— Но ведь ты не меняешься, — тихо произнес Эдгар, стараясь разглядеть в полумраке выражение ее глаз.

Глаза Юдифи были печальны.

— Перемены — атрибут б ы т и я, — повторила Юдифь.

И Эдгар понял.

— Тебе не холодно? — спросил он очень осторожно, словно слова были сотворены из тончайшего хрусталя и могли разбиться о прутья ограды и с шорохом покатиться по тротуару.

Юдифь качнула головой.

— И не надо меня жалеть, милый Эдгар. Я действительно ничего не могу поделать, и ты ничего не можешь изменить, и поверь: так лучше. Гораздо лучше. Ведь бывают явления и вещи, которые изменить нельзя. И кто сказал тебе, что мне плохо? Разве мне может быть плохо?

— А мне? — прошептал Эдгар.

Юдифь подошла совсем близко, подняла к нему лицо, и в глазах ее распростерлось вечернее небо. Она легонько провела пальцами по его бровям и тут же отстранилась и оперлась на меч.

— Милый Эдгар, ведь я же всегда с тобой. Ведь правда? Сколько я уже с тобой?

— Пятнадцать лет.

— Больше, гораздо больше. И согласись, для этого совсем необязательно быть все время рядом, перед глазами. Ведь правда?

— Правда…

— И не надо меня жалеть, милый Эдгар. Ведь я не только там… Перед сном я придумываю себе миры на завтра, целые россыпи миров. Знаешь, есть миры серебряные и нежные, тронь — и зазвучат. Идешь, а вокруг звуки, звуки… И небо звучит, и вода, и деревья, и каждая травинка… Бывают миры розовые, пушистые, как облака. Я их особенно люблю, когда устану. Погружаешься в такой мир, как в перину, и словно растворяешься. А силы прибывают, прибывают, и чувствуешь, что крылья растут… Есть миры хрустальные, прозрачные, с четкими гранями. Это если решимости нужно набраться. А еще есть разноцветные, струящиеся. Прыгнешь в такой мир, окунешься с головой — и понесет тебя, завертит, закружит в разноцветных струях, и летишь, как на карусели, в водовороте без начала и конца… А еще люблю коктейль из моих миров делать. Намешаешь всего понемножку, вишенкой украсишь, и с разбегу — в самую глубину! Я ведь про кого угодно мир могу придумать. Хочешь, сегодня ночью придумаю про тебя? А тебе это все приснится.

— Придумай, Юдифь. А я придумаю про тебя.

— Хорошо, милый.

Она нежно смотрела ему в глаза, потом перевела взгляд на что-то, находящееся за его спиной, и Эдгар понял, что время истекло.

— Необходимые Вещи уже ждут, — изрек сзади знакомый хрипловатый голос.

Эдгару очень хотелось оглянуться и увидеть наконец обладателя этого голоса, но он знал, что это бесполезно. Он все-таки обернулся, просто из упрямства, — и, конечно, никого не увидел.

Посудите сами: ну как можно у в и д е т ь Хрипловатый, Но Не Лишенный Приятности Голос? С таким же успехом, наверное, с каким можно услышать ассиметричное, но не лишенное приятности лицо или обонять фиолетовый, но не лишенной приятности цвет.

— Ну вот, — сказала Юдифь. — Прогулка близится к концу. Я пойду через двор, а то неудобно по улице с таким вооружением. И бросить нельзя, понимаешь, милый?

— Понимаю. Я все-все понимаю. И очень счастлив, что все-все понимаю.

Юдифь опять приблизилась к нему, легко коснулась своими губами его губ и исчезла, скрылась в темноте за калиткой. Звякнул ее меч — и все стихло.

Нет, не все. Из окна второго этажа приглушенно стекала на тротуар электронная музыка, а к Эдгару приближались двое, из коих один шел твердо, поддерживая второго под локоть, а второй шел несколько расхлябанно, спотыкаясь о выбоины, и расслабленным голосом, с запинками, декламировал рифмованные слова.

— Холодной лаской дышит вышина, — декламировал расхлябанный. — Прозрачна даль. Торжест… торжественна, спокойна и ясна м-моя печаль. Моя печаль тиха и холодна, одна навек, без… бездонна, словно неба глубина, чиста, как снег. Всегда со мной, как возд… как воздух, как листва, как свет дневной, как шум дождя, как неба с-синева. Со мной, со мной…

Эдгар предусмотрительно остался в тени, и двое прошли мимо, причем первый негромко втолковывал второму:

— Ну хватит. Слышишь, ты, поэт-самоучка? В носу свербит от строчек твоих рифмованных. В-версификатор! Кончай с этим гнусным делом и займись лучше чем-нибудь полезным. Огород заведи. Опять же квартирой займись. Кафель там, моющиеся обои и всякое такое. Или книжки коллекционируй. Полные собрания. Сгреби все свои опусы и сдай в макулатуру — взамен что-нибудь толковое получишь.

Последнее предложение подействовало на расхлябанного несколько неожиданно. Он резко остановился, так что рассудительный выпустил его локоть, воздел руки к фонарю и с пафосом произнес:

— Пока был жив — творил, всю жизнь стремился к цели, вдали огнем сверкающей жемчужным, но без следа надежды улетели и все, чем жил, пока был жив, ни мне, ни вам не нужно. Так соберите все, что создал я, так соберите — стихи, рассказы, повести, романы — и на приемный пункт снесите — в обмен получите Дюма иль Мопассана…

Декламатор обессиленно уронил руки. Рассудительный воспользовался этим, обнял его за талию и повлек в глубины переулка, приговаривая:

— Вот это мне нравится! Вот это мне нравится! Мысль оч-чень хорошая. Это мне нравится!

Эдгар подождал, пока их голоса не стихли в отдалении, и пошел следом. Он, конечно, узнал в этой парочке Двойника и Похмельную Личность-Серого Человека и общаться с ними не имел особого желания. Он и так слишком часто с ними общался.

* * *

Переулок и не думал кончаться, уютно горели фонари, и над ними в направлении движения Эдгара неторопливо проследовал давешний НЛО с псевдо-Грузчиком на борту.

Эдгар одобрял путь постижения земной цивилизации, избранный нашими собратьями с 62-й звезды Лебедя. Никакая разведка сверху, сбоку или снизу не может дать того, что дает взгляд изнутри. Вторая голова маскируется, изготавливается копия земного паспорта с пропиской в данном населенном пункте, через соответствующие каналы пробивается место грузчика в магазине «Детский мир» — и можно, не привлекая ничьего внимания, спокойно наблюдать, сопоставлять, анализировать, делать выводы. Правда, существует опасность настолько вжиться в образ, что докатиться до продажи через служебный вход дефицитных товаров массового спроса, каковая продажа является деянием противозаконным.

Известен и другой, почти достоверный случай с инопланетным разведчиком. Он полюбил нашу девушку и ни в какую не хотел возвращаться в свои зазвездные дали. Справиться с ним удалось только после прилета специального отряда спасательной службы с необходимым инвентарем, а побочным эффектом сопротивления влюбленного инопланетянина стало явление, известное под названием «падение Тунгусского метеорита». Вот так — влюбился он, а пострадали мы.

Да, взгляд изнутри — удобная штука. И кто знает, сколько н а ст о я щ и х землян ходит сейчас по улицам наших городов? Может быть, мы, сами того не ведая, целый день общаемся только с представителями Альдебарана и Сириуса, Геммы и Фомальгаута, Проциона и Канопуса и поверяем им свои заботы и печали, делимся радостями и обмениваемся впечатлениями. Что ж, пусть будет так. Пусть наши соседи узнают о нас как можно больше, ведь знание — лучший путь к пониманию.

Загудело, загрохотало, задребезжали стекла в оконных рамах, метнулась под ноги Эдгару с проезжей части ошалевшая кошка и канула в подворотне. С такими шумовыми эффектами по переулку мог проследовать только Дракон, в чем Эдгар и убедился, разглядев номерной знак проползшего мимо грузовика. Грузовик уходил в недра переулка вслед за летательным аппаратом инопланетной цивилизации 62-й звезды Лебедя. Грузовик фырчал и пыхтел гораздо громче, чем необходимо, по крайней мере, так показалось Эдгару. И Эдгар понимал Дракона. В глубине души Дракон, конечно, испытывал ностальгию по тем невозвратным временам, когда он господствовал в воздухе и своим появлением нагонял страх на мирных жителей, не знакомых еще с основами гражданской и не овладевших пока средствами противовоздушной обороны. И теперь Дракон пытался сохранить хотя бы остатки былой славы, что, впрочем, не могло привести ни к чему, кроме неприятностей со стороны автоинспекции. А еще Дракон страдал комплексом неполноценности из-за запрета на звуковые сигналы.

Интересно, как восприняли бы появление грохочущего по бездорожью грузовика наши далекие предки? Вероятно, приняли бы его за диковинного зверя с круглыми глазами. Тот же Иезекииль наговорил бы потом, что видел чудище, идущее в клубах пыли и дыма, и вид чудища был омерзителен, и ужасен был рев его. Чудище, конечно, являлось бы неопровержимым доказательством греховности людей и провозвестником грядущего конца света.

А если взять другую ситуацию? Из вероятного будущего. На далекой планете высадился разведывательный отряд землян и обнаружил такой вот грузовик, подъезжающий к их ракете. Что в первую очередь предположили земляне? Конечно, подумали, что это приближается какой-то механизм. Механизм, искусственное образование, творение чьего-то разума. И каково же было изумление землян, когда в ходе тщательного изучения выяснился тот поразительный факт, что грузовик является живым организмом, плодом многовековой эволюции животного мира далекой планеты! В ходе раскопок были найдены останки предков грузовика: автомобилей «АМО» и «ЗиС». Тупиковой ветвью эволюции оказались гусеничные артиллерийские тягачи.

Невероятно? Не так уж невероятно, если исходить из бесконечности Вселенной. Не более невероятно, чем появление человеческой цивилизации.

Черноволосая Обладательница стояла под фонарем у магазинчика, держа в руке неизменного М. Булгакова, и словно поджидала Эдгара. Сумочка была изящно перекинута через плечо и мягко поблескивала черным лаком, тонкие каблуки на сапожках изящно и четко отбивали ритм в стиле «рэггей».

— Салют! — сказала Инга и послала Эдгару элегантный воздушный поцелуй. — Давно не виделись. Ходишь перед сном трусцой? А где твой приятель? Угости сигареткой, будь другом.

Эдгар устоял под напором бывшей пленницы водоемов, протянул ей пачку, поднес спичку и в свою очередь спросил, кивая на книгу:

— Инга, только честно: вы прочитали?

Инга обиженно отпрянула и поперхнулась болгарским дымом.

— Зачем девочку обижаешь? Я же как-никак будущий филолог. Думаешь, я совсем уж пустомеля? Да ведь это я так, подстраиваюсь. Боюсь несовременной показаться.

Эдгар спрятал улыбку. Инга раскрыла книгу, полистала, придерживая рукой с сигаретой спадающие на лоб черные волосы, очень красиво блестящие в свете фонаря.

— Если честно, не все понравилось. — Она убрала книгу в сумочку. — Понты все эти про Понтия Пилата и этого Иешуа не очень. Не фонтан. А вот про варьете, как они там чудеса вытворяли, про кота этого уматного — класс! Про Степу этого потрясно! Жаль только, что мало и кончается все как-то непонятно. И опять этого Понтия туда приплели. Лучше бы больше про этих чудаков. Номера они, конечно, классные отрывали.