Инга. Мир

- Вы куда? - ясный, немного раздраженный голос догнал и остановил ее, - фаранж верните.

Свет фонарика слепил глаза и, быстро отворачиваясь, Инга наугад ткнула мягкий комок женщине. Та взяла, одновременно продолжая говорить негромким и деловито-усталым голосом:

- После танца избранной сбор у общего костра, там чай. Дамы уже почти все там, танец - действо для мужчин. Постойте. А как ваша фамилия?

Фонарик следил за ней, голос ждал ответа.

- Я... - сказала Инга, отступая за черные стволы, - я, извините, сейчас я...

И быстро пошла, вытягивая руки, чтоб не стукнуться лбом.

- Эй! - удивленно и с раздражением позвал голос. И обращаясь к кому-то еще, повторил уже сказанное, - идите к костру, девочки, после танца избранной Скала разделит с вами трапезу.

Под босыми ногами то кололо, то увертывалось. Руки натыкались на шершавые стволы и верткие ветви. И оступившись, Инга встала, хрипло дыша и сторожко оглядываясь. За ней никто не шел. Самое время потихоньку выбраться из этих райских кущей и уйти к старому Гордею. Такой хороший, такой понятный живой Гордей, весь в трусах, и голова седая. Чинит сеть, жарит картошку для мальчиков. А тут... Да что тут происходит-то...

Она села и стала натягивать кроссовки, криво завязывая шнурки. Успокаиваясь, неуверенно засмеялась тихонько, чтоб никто не услышал. Скажите, какое божество. Трапезу разделит. Сидел там, будда доморощенный.

Ловила невидимые шнурки, а сама, горячо краснея, вспоминала, как мерный голос, такой, полный знакомой ей текучей угрожающей сладости, вынул из сердца воспоминания. И раскрывая, показал ей, будто они - ладони, освещенные багровым светом костерка. Она не хотела! Не от него. Она с Сережей хочет сама, и ей не нужен Петр, чтоб помнить. И вообще - скотина!

Не вставая, уперлась ладонями в песок, нагибаясь вперед и слушая свои мысли. Не подозревала, что сидит точно так, как девочка Инга на картине, написанная когда-то Петром, еще Каменевым. И горько усмехнулась, поняв, почему злится. Не потому что он брал деньги с одиноких дамочек, продавая им свои сочные поцелуи. Не-ет. Оказалось, ей на эти моральные и аморальные аспекты наплевать. Но когда ехала, и отворачивалась к окну, чтоб не болтать с соседом, то думала, тайно гордясь: я хороша. В свои тридцать восемь никто не даст мне больше двадцати семи. Встретимся, увидит и ахнет. Поймет, гад такой, не причитать должен был, насчет ее коварства, а радоваться, что, может быть, Олега - его кровь. И вышло бы все по-человечески. Ну да, помогал бы. Ведь было тяжело, не хватало денег. И мальчишка рос без отца. А раз не было этого, то хотела хотя бы раскаяния. Пусть не отцовского, а просто мужского. Смотри, думала, пока за окном плыли желтые степи и синие зеркала ставков, смотри, какую прошляпил ты женщину, Петр слабак.

А он не узнал. И у него - избранная. Танец для мужчин.

- Ага, - шепотом сказала себе и встала, отряхивая сарафан, - чай, говорите, пока там мужчины насладятся. Ну-ну.

И решительно направилась обратно, обходя палаточный лагерь, чтоб выйти к песку поодаль сбоку.

***

- Еще, что ли, налить? - перед опущенным лицом замаячила потертая эмалированная кружка. Инга, кивая, схватила ее, стукнулась зубами о шершавый край.

Гордей заботливо проследил, как гулко хлебая, выпила, отняла от губ. Отобрал и сунул кусок хлеба, намазанный маслом. Инга послушно откусила.

- Терновка. Понравилось?

- Да. Еще хочу.

- Ты ешь, давай, ешь. Кура вон жареная.

Вытянул длинные ноги, поворачивая жилистое коричневое тело, подцепил рукой пластмассовую ручку, бухнул сковороду на дощатый стол. В лужице жира лежала согнутая нога, цветом, как сам Гордей.

Инга уныло посмотрела на мясо. Попробовала возразить, но язык заплетался и она, вздохнув, подцепила угощение, отгрызла кусок и стала жевать, вздыхая.

- Ешь, - напоминал старик, как только она останавливалась. И та слушалась, продолжая работать челюстями. Обглодав косточку, огляделась, а Гордей свистнул негромко, и на свист, стуча когтями, прискакал черно-белый косматый песик, задышал тяжело и умильно, молотя по Ингиной щиколотке лохматым хвостом.

- Бери, Кузька, лопай, - в голосе Гордея была такая же забота.

Экие мы ему собачки, усмехнулась Инга, отдавая Кузьке кость. И снова приняла подсунутую кружку.

- Теперь вот пей, - разрешил дед.

Сам он ел яблоко, сидя напротив, уперев в стол локти, насекал зеленый глянец жалом сточенного ножа, и подхватив ломтик лезвием, отправлял в рот.

Инга выпила, оперлась на руку и стала разглядывать косматые седые пряди, торчащие за крупными ушами. Сказала собеседнику:

- Она такая. Прям, сирена. Или... ну эта... нифма. Нет, ним-фа. А там луна. Понимаешь? Те... понимаете? Серебро. Вода черная. Она сперва в кисее вся. Фа... эта сказала, как же... а... фаранджа. Нет, фаранж. Во! Саломея. Танец одного покрывала. Не семи. Черт. Плету я.

- Да я понял.

- Да? - удивилась Инга.

Но вспомнила, как пряталась за перевернутым топчаном и смотрела на серебристую воду. И на девушку, что танцевала Петру Скале. От щиколоток бежали по серебру зигзаги, потом нога поднималась, как-то так хитро, взметывались тонкие руки, складки съезжали к плечам. И потом...

- Да, - кивнула, соглашаясь с Гордеем. Как тут не понять, все понятно же. Танец, фаранж, вода, тихая музыка. Смутная фигура Петра у самой воды, сидит буддой. А поодаль, за его спиной, мужские фигуры, замотанные в покрывала. Только глаза блестят из-под складок, отражая луну.

- Если б я. Мужик бы, - с силой пожаловалась Гордею, - ха, я б тоже там блестела б. Еще бы. Глазами.

- Угу, - кивнул Гордей и захрустел яблоком.

- А где? - спохватилась Инга, поворачивая тяжелую голову.

- К утру придут, - успокоил старик, - Кузька! На!

Кузька умильно подскочил, огрызок исчез в освещенной лампочкой пасти.

- Жрет! - удивилась Инга, - яблок даже да?

- Та все он жрет, - согласился Гордей, - чисто саранча, - чаю что ли?

- Мне?

- Ну не Кузьке ж.

Гордей встал, поддергивая свои прозрачные трусы, и согнулся над замурзанной газовой плиткой. Инга откинулась к стене, моргая сонными глазами. Какой он. Наверное, если б Маугли, то такой был бы с него дед. Дед Маугли.

- Гордей?

- У?

- А я можно тебя... ну... сфото... - не сумела выговорить и засмеялась.

- Чего ж. Да. Завтра, как солнце будет. Или щас прям надо?

Она замотала головой и подняла руку, что-то там ею показав. Это было проще, чем говорить.

Старик снова сел, налил себе еще вина и выпил, разглядывая Ингу острыми небольшими глазами.

- А мужа чего не взяла? Или плохо живете?

- Я? А... да, я... А нету!

- Угу.

Он повертел на столе кружку. Инга вяло подумала, какой чай. Может, еще выпить. Или не надо уже.

- Не надо уже, - кивнул Гордей, и стал пытать дальше, - а чего горюешь? Этот царь блох тебе кто?

- Кто? - она расхохоталась, и Кузька тут же подскочил, готовно виляя хвостом.

- Ой. Ох-х. Повелитель мух который? Петр? Мне было, шестнадцать. влюблена была. У-у-у... Гордей, знаешь, как здорово, я была влюблена. Совсем же девчонка.

- Жалеешь теперя?

Она покачала головой и положила руку на косматую Кузькину башку. Вдруг стало как-то весело и смешно, над собой смешно. И как же славно, что сидит Гордей и хоть смотрит так, слишком уж пристально, но все равно.

- Нет. Это счастье. Я была... горячая такая. Это же я была. Понимаешь? Не в книжке. Нигде. Просто - я. А любить, не, я его не люблю. Это, наверное, кризис. Женский. Была девочка, а пора уже, потому что возраст. Ну, плевать. Просто - все хорошо.

- Угу.

Она вскинула голову и стукнулась затылком. Засмеялась.

- Вы чего так глядите?

- Мы?

- Гордей, ты смотришь, мне неловко. Чего так вот?

Старик помолчал, потом оглянулся на шипение чайника. Протянул руку, выключил газ. И встал, вырастая из-за дощатого стола высоченной колонной, увенчанной старой головой в седых космах.

- Ну его, чай тот. Иди спать, Инга, - и вдруг добавил, не отводя пристального взгляда, - девочка...

Протянул ей руку. Инга подала свою, поднимаясь и покачиваясь. Все же странный он дед. Может, решил поухаживать? Живет тут, на песке, кругом каждое лето полуголые тетеньки. А она тут распелась, про свои кризисы и влюбленности. Да еще: мужа нет, мужа нет.

- Но я спать, - уточнила, выбираясь из-за стола и цепляясь ногами за деревянные ножки. Гордей кивнул, таща ее по тропинке. Поставил перед темнеющей будкой, сунул в руку что-то прохладное. Доложил, как днем:

- Клозет. Фонарик не утопи, новый.

И скрылся в ночном сумраке.

Выйдя из культурного огородного клозета, Инга постояла, раздумывая, идти ли умыться. Но стало ужасно лень и так хочется спать...

И, повесив фонарик на ручку двери, ощупью побрела в дальний угол за деревца. На четвереньках вползла в палатку, упала ничком, прижимаясь щекой к спальнику, кинутому поверх выданных Гордеем одеял. Дергая ногами, забралась внутрь целиком. Почти сразу заснула, на боку, подогнув коленки к груди и почему-то улыбаясь.

Танцующая избранная ей снилась, будто на склеенном куске пленки, повторялись и повторялись изящные движения стройных ног и изгибистых тонких рук, луна роняла светлые блики на копну вьющихся волос. И падало снова и снова в темную воду белое кисейное покрывало. Фаранж. Девушка, волосы, грудь, бедра. Фаранж. Петр. И группа неподвижных мужчин. Мужчин.

Сон останавливался, пережидая далекие ненастоящие голоса:

- Точно спит? А ты ее накормил хоть?

- Та спит, не тарахти.

- Хватит орать уже.

- Я не орю. Ору то есть. Димк...

- Ша, браты. Завтра...

- Я свет гашу?

- Где мобила? Колян? Ты куда...

- А ничо так эта, стриженая. Я ее с собой беру, завтра.

- Так. Все. Васек, гаси уже.

Избранная поворачивалась, откидывала голову так, что волосы закрывали всю спину, падая на маленькую светлую попу. И луна входила в огромные глаза. Оставалась там.

7

К утру Инге приснился Вивин ментоловый карандашик и, просыпаясь, она разлепила глаза на яркую, просвеченную жарким солнцем синеву шелковой стенки. Застонала, хватаясь за висок и ворочая в пересохшем рту сухой язык.

Голова болела так сильно, что она испугалась - не добежит до клозета, проворонит. Села, скользя головой по шелку.

Хорошая штука палатка, но вылезать из нее, все равно что откидывать одеяло, лежа в стоящей на площади кровати. На люди - сонная и неумытая, под ярким насмешливым солнцем. А - надо.

Но в просторном огороде было пусто. И около дома стояла тишина.

Из клозета Инга пошла сразу к крану, прислушиваясь и оглядываясь. С пляжа доносился привычный летний шум, далекий. У дощатой будки гремел Кузька, добывая что-то из перевернутой мятой миски. Увидел бредущую Ингу и залаял, мотая хвостом.

На лай из-за угла вышел Гордей, отобрал выданное вчера полотенце, которым Инга вытирала лицо, бросил его на веревку.

- Мне бы попить, - попросила, облизывая губы. Села на вчерашнюю лавку, с раскаянием и дрожью вспоминая вкусное терновое вино.

- Уху сделал, - доложил Гордей и подвинул к ней кружку, исходящую ароматами рыбы и лаврушки, - пей, чего кривишься. Все счас пройдет.

Инга с надеждой хлебнула, обжигаясь. Горячий тонкий бульон протек в желудок и вдруг все там успокоил. Благодарно моргая, выпила всю кружку, откинулась, вытирая испарину со щек и лба.

- Фу. Доброе утро, Гордей.

- Доброе.