Прекрасная посланница

— Это меня не касается.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я поступаю в ваше распоряжение.

— Нет, нет! Ни в коем случае! — личико Николь приняло надменное и несколько отвлеченное выражение, мол, у вас свои дела, у меня свои.

— Но как же я попаду в Данциг?

— Отвезут, — бросила она беспечно. — Те самые люди, которые вас охраняют, будут теперь заботиться о вас. Но все это только мои догадки. Сейчас вы должны помочь мне — советом, не действием, — она подняла указательный палец, — как мне проще добраться до Стокгольма. Подскажите, какой из зафрахтованных кораблей можно считать надежным?

— Вам ли не знать, как попасть в Стокгольм.

— Я знаю. Через Зунд или Гамбург. Но сейчас другие времена. Я никогда не ехала в Стокгольм через Варшаву.

— Неужели вы попали сюда только из-за моей скромной особы?

— Какие глупые вопросы вы задаете, Огюст. Вы же прекрасно знаете, что я не могу дать на них ответ. Польша произвела на меня отвратительное впечатление. Но Австрия — еще хуже!

Николь вдруг словно прорвало. Куда-то подевались ее загадочность и значительность. Она жаловалась, словно девчонка, которую монашки в иезуитском пансионе оставили без ужина. Оказывается, в Австрии у нее были трудности с французским паспортом. С выборами Станислава Лещинского все с ума посходили. Австрияки выслуживаются перед Россией и в каждом французе ищут врага.

— Вообразите, милый Огюст, мне даже пришлось поменять карету. Поскольку моя — французского образца, то ее останавливали у каждого шлагбаума. Я была вынуждена купить старую немецкую колымагу.

— А свою бросить? — не утерпел Шамбер.

— Заберу на обратном пути.

Николь опять принялась поносить на чем свет стоит австрийские гостиницы, плохую еду, нахальных горничных. Единственная удача в пути, это толково оформленная бумага. Не будь у нее на руках этой бумаги, ее бы вернули на границу Франции. Но в парижской канцелярии нашли великолепный предлог для вояжа в Польшу. Не совсем он был ей по сердцу, но все сработало.

Шамбер с улыбкой слушал Николь. У него было замечательное настроение. Сейчас можно забыть про озноб, предвестник лихорадки. Он выкарабкается! Лекарь уже три дня смотрит на него с удивлением, щупает ногу и не верит, что болезнь отступает. Кроме того, он свободен, черт подери! Он всех переиграл, и путеводная звезда его сияет так же ярко, как два месяца назад. А пока… появление прекрасной де ля Мот весьма кстати. Костыли не помеха. Теперь у него есть деньги ей на подарки. Не удалось в октябре, повторим попытку, скажем, весной.

— И что же это за предлог такой? — спросил он беспечно.

— Ладно, расскажу. Матушка покойного Виктора пожелала перенести останки сына в свой родовой склеп.

— Что? — Шамбер подался вперед, тут же заорал от боли, больная нога съехала с подушки, а серебряный бокал с вином вывалился вдруг из онемевших пальцев и со звоном запрыгал по паркету.

— Что вы так разволновались? Это хлопотно, дорого, но в канцелярии Флери помогли со средствами.

— Да кому вообще могло прийти в голову подобное? И почему именно вас выбрали на эту роль?

— А кого же еще? Мать Виктора не умещается в карете, в ней килограмм сто веса…

Шамбер задавал вопросы совершенно машинально. Мозг его лихорадочно работал. Он должен опередить! Но как? На костылях он совершенно не в состоянии проделать столь трудную работу и изъять деньги. Черт! Дьявол! Ему нужны помощники, а где их взять? Может, Арчелли? Он, конечно, согласится, найдет нужных людей для работы, но во сколько это обойдется? Ведь ополовинят клад, канальи!

Он уже почти не слушал Николь, которая призывала его вспомнить какого-то человека Виктора — слугу с заячьей губой, которому когда-то сделали операцию, но он все равно носит усы. Именно этот слуга, по ее словам, и взял на себя все дорожные хлопоты. А когда приехали на место, то обладатель заячьей губы и вовсе оказался незаменим.

И вдруг Шамбера вывела из оцепенения фраза:

— Слава мадонне, не мне надо было опознавать труп. Он первый полез в могилу. Могильщики вылезли, а он прыгнул вниз. И тут выяснилось, что крышка гроба даже не прибита.

Только тут Шамбер понял, что опоздал. Все случилось без него. Сейчас он услышит самое интересное. Удивительно, но он совершенно успокоился. Только злоба, словно обручем, сдавила сердце и на лбу выступила испарина. Николь вдруг умолкла, глядя на него с удивлением.

— Вам плохо? — спросила она шепотом. — Позвать лекаря?

— Нет, нет… продолжайте ваш рассказ.

— А что продолжать? Это было ужасно. Я не удержалась, тоже заглянула вниз. Виктор лежал в гробу лицом вниз, в грязной рубахе. Как падаль, честное слово. Ксендз клялся, что похоронили его по всем правилам. Ничего себе правила! Святому ясно, могилу Виктора вскрывали.

— Кто? — прошептал Шамбер одними губами.

— Вот именно — кто? Я закатила сторожу грандиозный скандал. Он совершенный идиот. И вечно пьян. К тому же я плохо понимаю по-польски. Одни шипящие: пше, бже… Сторож сказал, что многие интересовались могилой де Сюрвиля. Кто такие — эти «многие»? Тут вмешался ксендз и рассказал, что в октябре в их места приезжали двое русских. И один из них год назад был попутчиком Виктора в этой злополучной карете.

— Воры, — прошептал Шамбер, откинулся на подушки и закрыл глаза. — А больше в могиле ничего не было? — спросил он вдруг.

— Огюст, вы говорите загадками. Что еще могло быть в могиле несчастного Виктора. Продолжим наш разговор завтра. На вас лица нет.

3

О, Огюст Шамбер, великий маг, чародей и выдумщик. Как быстро он умел ориентироваться в любой местности! Цепкий взгляд его сразу определял, как надо группировать силы, чтобы обмануть противника. И проигрывать он умел, не теряя при этом достоинства.

А тут вдруг потерял…

Беседуя с Николь, Шамбер держался изо всех сил, но как только остался один — дал волю своему гневу. Мало того, что он смел со стола на пол чашки и кувшин с остывшей водой и разбил бутыль вина об стену, он еще непонятно как допрыгал до окна и растворил его — воздуха не хватало, право слово. Через мокрую от дождя решетку на Шамбера безучастно смотрел чужой мир.

На шум явился слуга. «Пошел вон!» — заорал до этого кроткий пленник, и озабоченный охранник, пятясь, покинул помещение.

Вы знаете, что такое истинная ненависть, господа? Это не только злоба, это состояние чем-то близкое к омерзению. Словно пугливой барышне запустили за пазуху мышей, и она носится по комнате с визгом, готовая вот-вот хлопнуться в обморок. Именно такое чувство испытывал Шамбер к Матвею Козловскому. Рухнули планы на будущее, сорвалось главное предприятие жизни, все мечты пошли прахом. В том, что мешки с деньгами украл из могилы именно Козловский, Шамбер уже не сомневался. Можно было, конечно, предположить, что кто-то из местных, скажем, дурак кладбищенский сторож или трактирщик из «Белого вепря», тот еще плут, разрыли могилу. Но это невероятно. Интуиция подсказывала, что именно князь Матвей, хитрец с лицом простофили, баловень судьбы, петиметр и злодей похитил его богатство. Ну, умник, это тебе с рук не сойдет!

Обретя свободу, Шамбер не мог ей воспользоваться. Что толку, что лекарь перестал канючить про ампутацию? Этот мясник так искромсал ногу, отрезая от икры «гнилую ткань», что вообще непонятно, сможет ли он полной силой ступать когда-нибудь на правую конечность. Без бинтов нога была худой, как палка, пальцы скрючены, словно судорогой сведены. Хорошо хоть горячка отступила, а ноге вернулась утраченная было чувствительность.

Через неделю или около того после отъезда Николь к Шамберу явился молодой пан Вишневецкий и вежливо осведомился о самочувствии больного. Шамбер собрал в кулак все свои физические и духовные силы, стараясь не выглядеть жалким, и это ему удалось. Разговор вышел вполне светским. Как бы между прочим пан поведал о своему восторге по поводу того, что пленник обрел долгожданную свободу (и даже не покраснел, стервец, сам же кинжал всадил пленнику меж лопаток!). Далее тем же медоточивым тоном было объявлено, что особняк остается за Шамбером до полного его выздоровления, за ним же остается штат слуг, готовых выполнить любую его просьбу. О Данциге не было сказано ни слова.

Просьбы у Шамбера было две: бумагу, чернила и воск для печати, а также возможность гулять по городу в карете утром и вечером. «О, конечно, всенепременно, любое ваше желание для нас — закон!»

— Поправляйтесь, — сказал Вишневецкий перед уходом.

«А как же, сукин сын!! Вам не удастся меня со света сжить», — мысленно отозвался Шамбер, а вслух сказал:

— Вашими молитвами… благодарю вас.

И что теперь? Ближайшая задача — встать на ноги, а это значит лекарства, свежий воздух, хорошая пища и спокойное состояние. Об эмоциях надо на время забыть, эмоции для Огюста Шамбера непозволительная роскошь. В состоянии полной безмятежности будем решать главную задачу — как сокрушить Козловского и вернуть деньги.

Для этого, как минимум, необходимо вернуться в Россию. Это сложно. Дипломатические отношения прерваны, идет война… Предстоящая игра сулила сложности. По зрелом размышлении Шамбер решил косвенно привлечь к интриге Бирона. Если придется прибегнуть к шантажу, имя всесильного фаворита — лучшая гарантия.

На этот раз он написал одно письмо, но для верности сделал с него копию. Нанося на бумагу буквы, Шамбер благодарил Бога, что шпага проткнула ему правую ногу, а не левую ладонь. Впрочем, он и правой рукой мог подделать почерк, но в данном случае игра должна была вестись наверняка.

И письмо, и его дубликат необходимо было отправить в Париж. Адресат был частным лицом, жившим на той же улице, где находилась канцелярия Флери. Текст послания, равно как и пароль в конце, сообщал с полной достоверностью, что письмо писано в Петербурге господином В., русским, из близкого ко двору круга. Шамбер хорошо знал агента-любителя, скупого рыцаря, из-за мелочи удавится. Писал он редко, но метко, в Париже его ценили. И сообщал этот агент В., что деньги, отправленные год назад для польских нужд, отданы тайно в руки их сиятельству графу Бирону. Далее… «достоверно известно, что их сиятельство за те деньги Франции благодарен и готов служить ей верой и правдой».

В чем значение этого послания? На этот раз Шамбер решил использовать и личные каналы аббата, и обычную почту. Пусть одно письмо пойдет в Париж непосредственно из Австрии, а дубликат — с почтовой каретой из Варшавы. Уж какая-нибудь депеша точно дойдет до места. Но главный смысл состоял в том, что о содержании письма узнают не только в Париже, но и в Петербурге. Шамбер делал ставку на австрийский «черный кабинет».

Традиция читать чужие письма очень давняя, и теперь уже и не скажешь, из каких таких далей она перекочевала в наши дни. Но государство испокон веков смотрит на эту традицию иначе: читать чужие письма необходимо, поскольку эта практика способствует укреплению власти и помогает избежать многих бед, этой власти грозящих. Поэтому сразу же, как только возникла почта, родилась и практика государственной перлюстрации писем. Далее эта наука совать нос в чужие дела совершенствовалась, а в XVIII веке достигла истинных высот.

И в России существовал свой «черный кабинет». Он появился стараниями канцлера Бестужева, который при помощи перлюстрации смог сокрушить многих врагов России, мнимых и явных, а также извлечь личную выгоду. Неугодного маркиза Шетарди, французского посла и, кстати, любимца Елизаветы, Бестужеву удалось выслать из Петербурга в двадцать четыре часа. И все благодаря тому, что канцлер принес императрице выдержки из депеши Шетарди в Париж. На словах-то маркиз был льстив и угодлив, а в дипломатической депеше разоткровенничался, написал, что государыня проста, ленива, любит простые щи, спит-де где попало и прочая, прочая…

Благодаря «черному кабинету» канцлер Бестужев и продержался на своем посту семнадцать лет. Но если смотреть на историю почт объективно, то в первой половине XVIII века пальму первенства в умении вскрывать чужие письма надо отдать двум государствам: Франции и Австрии. Вот уж где филигранно работали подданные!

Работники этой секретной канцелярии были не просто обеспеченными, но богатыми людьми, правда, жили они в золотой клетке. За их частной жизнью был обеспечен негласный надзор, они дважды принимали присягу, не имели права выезжать из города, поддерживать родственные связи и заводить новые знакомства. В Австрии должность перлюстраторов вообще передавалась по наследству — сына с младых ногтей приучали к тайне и умению ее хранить.

В Париже «черный кабинет» выглядел как неприметный особняк на тихой улочке. Он всегда был заперт, в нем трудились пять-шесть сотрудников — не более. В Австрийской империи сеть почтовой секретной службы была раскинута на более обширном пространстве. Она называлась «Тайная канцелярия кабинета». В крупных городах каждая почтовая станция имела «почтовую ложу». Ложисты, как их называли, проводили тщательную сортировку получаемой корреспонденции, отбирали письма, которые могли представлять интерес. Затем, уже в условиях лаборатории, удалялась печать, с текста снималась копия, затем письмо опять запечатывалось и отправлялось по адресу.

Интерьер секретной лаборатории напоминал подвал алхимика. Стеллажи, пюпитры, колбы, перья, кисти, чернила обычные и бесцветные, горелки. В шкатулках хранились подушечки для оттисков, они изготовлялись из специальной мастики или хлебного мякиша, пропитанного связующим составом. Кроме того, здесь имелись всевозможные печати, бумага любого цвета и формата — всего не перечислишь.

Перед вскрытием письма с его печати мягкой амальгамной пастой аккуратно делали оттиск. Затем, чтобы размягчить печать, письмо укладывали на тонкую решетку над горелкой. Печать удалялась тончайшим лезвием. По прочтении письмо опять запечатывалось точно такой же печатью и покрывалось тем же лаком. Во Франции даже королева-мать жаловалась, что почта беззастенчиво читает ее письма. Шамбер знал все это, был уверен, что и его письмо не оставят без внимания.

Все так и получилось и дало свои результаты. Но об этом после.

4

«Господи, какая отвратительная погода стоит в ненавистном городишке Данциге, а также в пригородах его! В отечестве в марте не в пример веселее. По подоконникам стучит капель, сосульки блестят, как драгоценные сережки. Дороги еще не развезло, по накатанному пути сани сами катятся, а тут хляби, грязи и топи. И какого черта я бросился за солдатами вытаскивать гнусную телегу? Одно название — провиант, а на деле под дерюгой всего лишь гнилые сухари да подмокшая ржаная мука. Изгваздался по самую маковку да еще, идиот, ноги промочил. Теперь жди простуды. И еще жрать охота, а от вчерашнего гуся осталась одна тощая нога».

Так думал Матвей Козловский, валяясь на неприбранной кровати и пялясь в мутное оконное стекло, по которому, резво догоняя друг друга, бежали капли дождя. Слезящееся оконце натолкнуло на мысли о Клеопатре. Сестра вот эдак же умела слезы лить, откуда только в женском организме скапливается столько влаги?

Сейчас Клепка небось не плачет, живет в Отарове и радуется. Славная мыза! Правда, все требовало починки, и сестра, засучив рукава бросилась в работу: полы в угловой комнате перестелить, оконца на пролив пошире прорубить, обои сменить и прибить не абы какими гвоздями, а с медными шляпками, и еще высотой в аршин замострачить панель из темного дерева. Князь Матвей и не предполагал в Клепке такой хозяйственности. Родион только руками разводил и посмеивался — в доме у нас Клепушка хозяйка, как она задумала, так и будет. Сейчас, наверное, сидят в теплой горнице возле печи. Печь у них славная с уступами и колонками, вся изукрашена синим изразцом. Сидят у печи и смотрят на залив. Закатное солнце освещает стволы сосен, лед на заливе бирюзовый. Красиво…

«Погодите, дайте сообразить. Дома ведь сейчас Масленица!»

Матвею представился золотистый, только что снятый со сковороды, блин. Он мысленно расстелил его на тарелке, плюхнул ложку мысленной сметаны и аж застонал от тоски.

Полк Матвея — полевой драгунский — прибыл на позиции без малого месяц назад. Разместились вполне благополучно. Матвей обосновался рядом со штабом в местечке Пруст, в версте от города. Что там ни говори, а квартиры у офицерских чинов вполне приличные. Про солдатское жилье такого не скажешь, но на то и солдат, чтобы полной мерой нести тяготы военной жизни.

Впрочем, солдат тоже жалко. Какое им дело до экс-короля Станислава Лещинского, который укрылся за стенами Данцига и ждет теперь военной помощи от Франции, чтобы вернуть потерянный польский трон.

Командующий русской армией, человек достойнейший, генерал Ласси, не мог привести под стены Данцига большую армию. Несмотря на то что в Польше сейчас находилось пятьдесят тысяч русских солдат, Ласси поставил на осаду мятежного города всего четверть от общего состава. Двенадцать тысяч — это же курам на смех! Откуда взять больше? Варшаву нельзя оголять. Там хоть и признали королем Августа III, но конфедераты, сторонники Лещинского, только и ждут своего часа, чтобы нанести коварный удар.

Кажется, зачем ввязываться богатому Данцигу в польскую смуту? Уже триста лет зовется он вольным городом. Это раньше Данциг подчинялся ордену крестоносцев, а после Грюнвальдской битвы перешел под протекторат Польши и получил большие привилегии. Теперь он сам выбрал себе чиновников, имел право судить своим судом и сам чеканил монеты, был свободен от пошлин и налогов. Город также имел право выбирать польского короля и самостоятельно решать вопросы войны и мира.

И Данциг воспользовался своим правом, он, вишь, доверяет больше Франции, чем России, а потому Лещинский сидит за крепостной стеной, окруженной валом с двадцатью двумя бастионами, и еще рвом, наполненным водой. Две ощетинившиеся пушками цитадели Бишофсберг и Гегельсберг берегут былую славу Лещинского, выкури его из Данцига, попробуй. Дело совсем не кончено, господа!

Теперь в русском стане все ждут нового главнокомандующего. Развели немыслимую секретность. Из Петербурга пришла депеша: де едет с тайным поручением и ревизией артиллерийский полковник Беренс. Хотя уже через два дня вся армия знала, что никакой это не Беренс, а их сиятельство граф Миних изволят приехать. И никакого тебе «черного кабинета», которым так славятся цесарский и французский дворы, никакой тебе перлюстрации писем, а все простая русская душа и болтливый язык, а еще скука смертная вместе с надеждой на лучшие времена.

Стукнула дверная колотушка, где-то в отдалении залопотали по-немецки, а потом прямо в горницу, широко ступая грязными сапожищами, ввалился Васька Крохин. Вид у подпоручика был как с большого бодуна, на воротнике сальное пятно, словно маслом капнули, вызолоченный крючок на епанче вырван с мясом и держится на одной нитке, но выражение лица радостное, восторженно приподнятое.

— Матвей, слышал новость? Миних уже в Мемеле. Завтра-послезавтра будет здесь. Вначале смотр по всем правилам, потом совет, потом попируем, как люди! Уж наверняка с Минихом провиантский обоз идет.

— Разевай рот шире. Какой обоз, если Миних морем приплыл? И на пьянку не рассчитывай. Я характер Миниха знаю. Сейчас начнет орать и глаза выкатывать. До него все делали неправильно, один он знает, как правильно делать. Ты бы, Вась, сапоги снял, поберег хозяйские половики. Хозяйка на меня и так Змеем Горынычем смотрит.

— И пусть! Нечего нам с ними церемониться! Они нашего Августа за короля не признают.

— Каждый волен выбирать кого хочет.

— Вот я уже и выбрал. — Крохин подмигнул заговорщицки и вытащил из-за пазухи водоносную фляжку.

— Закусить есть?

Сели, «как люди», выпили, закусили. С одной фляжки не напьешься, но настроение поднялось. Нет, господа, жить можно! Васька хоть и человек ума недалекого, но верный товарищ, в карты не передергивает и если попросит в долг, то непременно отдаст. И с денщиком Матвею повезло. Как его там… Егор, нет, Евграф. Огромный детина, косая сажень в плечах, а одышливый. И еще альбинос, волосы, брови — все белое. Видно, со здоровьем у него не все в порядке. Но не комиссовать же его в военное время. Это он на поле брани задыхается, а когда за гусем гонится, то поспешает замечательно. Матвей с полным нашим удовольствием купил бы этого гуся, но ведь не продают, вражьи души. Вчера Евграф злополучную птицу так ловко ощипал и зажарил. И еще, оказывается, щей наварил и фасоль потушил с потрохами.

— Ты бы, Вась, привел себя в порядок. Миних первым делом смотр войскам устроит, а ты весь какой-то расхристанный.

— Пора уж, я и сам чувствую. Одолжи на недельку Евграфа, а? Пусть он моей амуницией займется.

Тут самое место рассказать еще об одной особенности белобрысого денщика. Он был известный в полку аккуратист и знал досконально вооружение и обмундирование полков гвардейских, пехотных полевых, полевых драгунских, кирасирских, а также про ландмилицию. Разбуди его ночью и спроси про малый приклад, он тебе одной фразой отрапортует:

«Малый приклад есть патронная сума с жестянкой для патронов и двумя железными кольцами на боках, для прикрепления лосиной перевязи, а также натруска в виде рога с медной оправой для насыпания пороху, а также водоносная фляжка из двойной жести с четырьмя яловочными ремнями…» Не забудет и медный шомпол к фузее, и штык, и замочную завертку… ну все!

Или вопрос посложнее: «Какова форма рядового фузелера пехотного полка?» И тут же подробный ответ, в устав заглядывать не надо:

«Рядовой фузелер имеет темно-зеленый кафтан, с отложным воротником, обшлагами, оторочкою петель и красным подбоем. Камзол, штаны и епанча красные же; последняя с верхним воротником и подбоем синим. А также белые, холстинные штиблеты с белыми же обтяжными пуговицами и белыми подвязками. К рубашечным рукавам манжеты. Башмаки тупоносые, а для походного времени сапоги. Шляпы обшиты по краям полей шерстяным галуном в полвершка шириною, без шнура, а на левой стороне, у верхнего края, назначено иметь белый шерстяной бант или кокарду с медною камзольною пуговицею».

Евграф был записан в солдаты еще отроком и начал свою военную карьеру в доме известного генерала, там же он самостоятельно выучился грамоте, пристрастился к рисованию и еще забил голову кучей ненужных знаний. Генерал был членом Военной комиссии, которая занималась переустройством и улучшением армии. Чиновники писали циркуляры, штабные писари старательно переписывали их, а художники усовершенствовали военные костюмы, скругляя поля шляп, перенося опознавательные кокарды слева направо, меняя цвета офицерских шарфов, а также внося новые подробности в полковые гербы и штандарты.

За какую-то провинность Евграф был сослан, как говорили тогда, на театр военных действий. Он попал в совершенно новые условия, где носили мятые кафтаны, нечищеные сапоги, забывали пудрить парики и правильно обвязывать косы на затылке. Здесь они не оплетались, как положено по уставу, черной кожей, а заматывались дрянным вервием. А холстинные штиблеты-манжеты, а галстуки — ведь одно название, что белые! Срам, да и только. Но знания-то об идеальной армии остались, их просто так из головы не выметешь. А денщик, хоть и не любил воевать, находил особую красоту в военном строе и выправке.

Обмундирование Матвея Евграф содержал в образцовом порядке, но лишней работы не любил, а потому просьба Крохина как бы повисла в воздухе, не поддержанная толковым ответом.

Крохин ушел глубокой ночью. Матвей тут же завалился спать. Он уже видел сон — все луга какие-то да ручьи с изящно изогнутыми мостками, отдаленно напоминавшими женское бедро — когда от приятного зрелища оторвал его непонятный звук. Со сна Матвей не сразу сообразил, что стучали не в дверь, а в окно, стучали меленько, настойчиво, и стекло методично позвякивало, как плохо притороченная в повозке посуда.

Матвей всмотрелся в сумрак. Неведомый мужик в круглой с малыми полями шапке знаками просил, чтобы он открыл окно. Но это уж что-то совсем выходящее из ряду! Матвей показал мужику кулак, но тот вскинул руки, как бы показывая, что не вооружен и вообще не имеет плохих намерений, и вдобавок состроил гримасу, отдаленно напоминающую улыбку. Темно ведь, не разглядишь, скалится он, подобно волку, или полон радушия.

Что делать, пришлось открыть. Вместе с мартовским холодом через окно как-то очень ловко и неслышно перевалилась фигура пришельца, одетого в какую-то дерюгу, словом, очень невзрачного. А по выговору отнюдь не крестьянин. Гость еще вторую ногу до полу не донес, а уже зашептал, поднося палец к губам:

— Тихо, только тихо. Дело секретное. Князь Козловский, я не ошибаюсь?

— Ты кто? — тупо спросил Матвей, пытаясь зажечь свечу.

— Ой, трудно я до вас добирался, — прокряхтел незнакомец, не отвечая на вопрос.

— Да зачем я тебе понадобился?

— Тихо, не кричите. Вот бумага. В ней написано, ваше сиятельство, что вы должны помогать по мере сил подателю сего.

— Я никому ничего не должен, — отчеканил Матвей ледяным тоном, но звук все-таки приглушил. — Извольте, сударь, — он особенно напирал на это обращение, — назвать себя или я вас выставлю вон.

— Зря вы горячитесь. Я агент на службе государства Российского. С вами я знакомства не имел, но с Родионом Андреевичем мы славно послужили отечеству. Петров моя фамилия.

— А… Так вы тот самый?..

— Тот самый.

Матвей вдруг страшно обиделся: и на судьбу, и на дождь за окном, и на неприступный Данциг, а более всего на этого невзрачного человечка, на котором крестьянская одежда сидит так, словно он ее век носил. Шляпа мокрая, руки от холода красные, как гусиные лапы, а рожа выражает полную невозмутимость и довольство собой.