Золотое руно

Чан молча смотрел на него три секунды, по-видимому, пытаясь решить, стоит ли продолжить расспросы о душевном состоянии своего друга.

— Да, — ответил он. — Да, я хотел с тобой кое-что обсудить. Но сначала скажи, как ты собираешься завтра голосовать?

— Я думаю воспользоваться пальцем.

Чан закатил глаза.

— В наши дни каждый — комедиант. Я имею в виду, будешь ли ты голосовать за Предложение Три?

— Стен, это назвали тайным голосованием не просто так.

— Ну ладно. Ладно. Я лично собираюсь голосовать «за». И если предложение пройдёт, то, в общем, мне не понадобится твоя помощь. Но если люди не воспользуются этим шансом на спасение, у меня есть альтернатива. Пойдём.

Он отвёл Аарона к своему верстаку, синтедеревянная поверхность которого была испещрена следами пилы и ожогами сварки. Широким жестом левой верхней руки Чан с видимой гордостью указал на установленный на верстаке цилиндрический объект. Он был металлический, 117 см в длину и 50 см в диаметре — кусок трубы водовода усиленного класса, обрезанный по длине лазером. Торцы закрыты толстыми пластиковыми дисками красного цвета. В его боку было небольшое монтажное отверстие с откинутой крышкой. Хотя в этот момент я не мог видеть, что у него внутри, шесть дней назад мне удалось туда заглянуть, когда Чан повернул цилиндр, чтобы выполнить какие-то операции через ещё одно монтажное отверстие, расположенное на девяносто градусов от этого. Внутри его заполняла мешанина электронных компонентов, многие из которых были небрежно примотаны изолентой — набор монтажных плат, заполненных микросхемами, изъятыми из разнообразного оборудования, а также толстый пучок волоконно-оптических кабелей, которые на вид казались стеклянистыми мускулами. Вся конструкция имела сырой, незаконченный вид — ничего похожего на плавные, чёткие линии, которыми должен обладать продукт современных технологий. Мне не составило труда понять назначение этого устройства, но я сомневался, что Аарон сможет о нём догадаться.

— Впечатляет, да? — спросил Чан.

— Ага, — сказал Аарон. И через секунду добавил: — А что это?

По круглому лицу Чана расплылась широчайшая улыбка.

— Это бомба.

— Бомба?! — На короткое время телеметрия Аарона отразила прозвучавший в его голосе шок. — Ты хочешь сказать, кто-то заложил на борту бомбу? Господи, Стен! Ты сказал Горлову?

— А? — Улыбка Чана быстро померкла, словно стянулся растянутый резиновый жгут. — Нет. Не тупи. Это я её собрал.

Аарон немного отступил от Чана.

— Она снаряжена?

— Нет, конечно нет. — Согнувшись, Чан осторожно снял крышку с ещё одного монтажного отверстия на закруглённом корпусе. — У меня нет расщепляемых материалов, чтобы…

— Так это ядерная бомба? — Я был удивлён не меньше Аарона. Это не было очевидно из моего краткого взгляда внутрь устройства.

— Пока нет, — сказал Чан, указывая внутрь только что открытого отверстия в корпусе, через которое он, предположительно, собирался загружать радиоактивные материалы. — Для этого мне и понадобился ты. — Он подошёл ближе — одного его гигантского шага хватило, чтобы покрыть расстояние, на которое Аарон отступил. — На борту нет радиоактивных материалов. Ты наверняка слышал всю эту чушь насчёт необходимости снижения радиационного фона. — Откуда-то из глубин его горла донёсся странный звук, служивший ему вместо смеха. — Но когда мы прилетим на Колхиду, то сможем добывать там уран.

Аарон продолжил их маленький танец, отступив за верстак, так, чтобы он оказался между ним и великаном-инженером.

— Прости, И-Шинь, я, должно быть, не понимаю очевидного. — Он встретился с Чаном взглядом, но через пару секунд моргнул и отвёл глаза. — Зачем нам нужна бомба?

— Не одна, друг мой. Много. Я собираюсь наделать их несколько десятков к нашему возвращению домой.

Аарон снова вгляделся в карие глаза И-Шиня. С тех пор, как Аарон в первый раз попытался его переглядеть, он так и не моргнул и не отвёл взгляд.

— Зачем?

— Предположим, Предложение Три будет отвергнуто, а в глубине души я боюсь, что так оно и будет. Тогда к моменту нашего возвращения на Земле пройдёт сто четыре года. Что это будет за мир? За столетие может случиться масса всего, нет? Подумай, сколько всего произошло за последние сто с хвостиком лет. Истинный искусственный интеллект, как наш друг ЯЗОН. — Он показал на мою камеру, установленную на поддерживающей рельефный потолок балке. — Жизнь, создаваемая в лаборатории. Пилотируемые межзвёздные полёты. Телепортация, пусть пока и на считанные миллиметры. Искусственная гравитация и антигравитация, как система, которая у нас на «Арго» используется для приращения создаваемого ускорением псевдотяготения.

— Согласен, мир сильно изменится, когда мы вернёмся, — сказал Аарон.

— Точно! — Улыбка Чана вернулась. — Именно так. Но как именно он изменится? Как нас встретят в этом мире? — Он обошёл вокруг верстака и снова оказался рядом с Аароном.

— Шутишь? — Аарон явно старался не показывать тревоги. — Парады. Ток-шоу. Первые межзвёздные путешественники!

— Может быть. И я на это надеюсь. Но я так не думаю. — Он положил руку на плечо Аарону. — Представь себе, что на Земле война. Или катастрофа. Дела могут быть реально плохи, когда мы вернёмся — каждый выживает как может в обществе дикарей. Нам могут быть не рады. Нас могут презирать, ненавидеть. — Он понизил голос. — Нас могут съесть. — Он похлопал ладонью по стальному корпусу. — Мои бомбы всё изменят. Мы можем брать всё, что хотим, если у нас есть бомбы, да?

Аарон вгляделся сквозь монтажное отверстие в поблескивающую внутри электронику. Содрогнулся.

— Чего же ты хочешь от меня?

— Две вещи, — ответил Чан, поднимая два пальца в том, что когда-то считалось символом мира. — Ты — главный планировщик обзорных облётов Колхиды. Ты должен организовать поиск залежей урана, которые мы могли бы разрабатывать.

— До Колхиды ещё больше шести лет.

— Я знаю, но второй мой проект займёт тебя до окончания полёта. Ты должен переоборудовать эти свои корабли-бумеранги так, чтобы они могли нести мои бомбы. Представь себе их, проносящиеся над заполненными дикарями равнинами и сбрасывающими бомбы тут и там для острастки. Возбуждает, да?

Как всегда, ЭЭГ Аарона оставалась спокойной. Как ни странно, ЭЭГ Чана тоже.

— Да ладно, И-Шинь… — начал было Аарон, но замолчал. Он заглянул в карие глаза Чана, почти невидимые под складкой эпикантуса, и начал снова: — Ну, то есть, если серьёзно. Если на Земле мы окажемся нежеланными, то не лучше ли будет увести «Арго» куда-нибудь в другое место? Ведь в этом вся прелесть двигателя Бассарда — у него никогда не кончается топливо.

— В другое место? — Круг Чанова лица исказился выражением ужаса. — Нет! Никогда. — Его жизненные показатели внезапно из спокойных стали возбуждёнными, голос подскочил на октаву и приобрёл визгливые характеристики. — Чёрт подери, Аарон, я так не смогу! Я не смогу провести ещё восемь или больше лет в этой летающей гробнице! Я… — Он сделал усилие, чтобы успокоиться, задышал ровно и глубоко. Опустил глаза в пол. Потом сказал: — Прости, но это так, я… я даже не уверен, что выдержу следующие шесть лет до Колхиды.

— Шесть лет — долгий срок, верно? — сказал Аарон.

Чан опустился на стоящий рядом с верстаком табурет; синтедеревяные ножки скрипнули под его весом.

— Мы ещё не пролетели и половины пути, — сказал он, помолчав. — Мы здесь уже два года, а конца ещё даже не видно. — Теперь, когда Чан сидел, его глаза были на одном уровне с глазами Аарона. — Прости, — снова сказал он. — Я… я слишком много работаю.

Выражение лица Аарона не изменилось, но он, вероятно, подумал то же самое, что и я, а именно «Нет, это не так; сейчас ни у кого нет никакой работы».

— Всё нормально, — сказал он тихо.

— Знаешь, — сказал Чан, — когда я был маленький, родители обычно посылали меня на лето в лагерь. Я этот лагерь ненавидел. Другие дети дразнили меня из-за второй пары рук, к тому же я плохо плавал. Не знаю наверняка, но не думаю, что мне бы там нравилось больше, если бы я был… — Он помолчал, словно в поисках подходящего слова. Однако, по-видимому, не смог его найти. Он грустно улыбнулся. — …нормальным.

Аарон кивнул, но ничего не сказал.

— Так или иначе, я считал дни. Меня посылали туда на три недели. Двадцать один день. Это значит, что каждый день составлял четыре и три четверти процента времени, которое я должен был там провести. Каждый вечер перед сном я вычислял, сколько прошло и сколько ещё осталось вытерпеть. Два дня — значит, прошло девять с половиной процентов; три дня — четырнадцать с четвертью. Но хоть мне там и было плохо, время всё равно шло. Не успеешь оглянуться — и ты уже на другой половине, прошло времени больше, чем осталось. — Он посмотрел на Аарона, приподняв брови. — Ты понимаешь, о чём я?

— Да.

— Мы в пути уже 740 дней. Мы покинули Землю эпохи назад, целую вечность. Но нам всё ещё лететь 2228 дней. Прошла лишь четверть времени, которое нам нужно пережить. Четверть! За каждый день, который мы уже провёли запертыми в этой консервной банке, нам придётся прожить ещё три! Это… это… — Чан оглянулся, словно человек, совершенно потерявший ориентиры. Его взгляд упал на цилиндр бомбы, в металлической поверхности которой он увидел отражение собственного круглого лица. — Я думаю… — медленно сказал он, — я думаю, я готов… заплакать.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал Аарон.

— Последний раз я плакал лет двадцать назад, — сказал Чан, слегка качнув головой. — Я уже не помню, из-за чего.

— Просто дай слезам волю, Стен. Я оставлю тебя одного. — Аарон двинулся в сторону выходы.

— Подожди, — сказал Чан. Аарон остановился и терпеливо стоял десять секунд, в течение которых Чан искал нужные слова. — У меня… у меня нет семьи, Аарон. Ни здесь, ни дома, на Земле. Была, конечно, но мои родители были стары, очень стары, когда мы улетели. Возможно, они уже умерли. — Он посмотрел на Аарона. — Ты — ближе всех к тому, кого я мог бы назвать братом. — Аарон слабо улыбнулся. — И ты был хорошим другом.

Снова тишина, нарушаемая лишь капанием конденсата с потолка.

— Посиди со мной ещё, — попросил Чан.

— Конечно. Столько, сколько захочешь.

— Но не смотри на меня.

— Не буду. Обещаю.

Чан положил голову на верстак рядом с бомбой, но слёзы не шли. Аарон присел рядом и бесцельно шарил взглядом по изгибам и кривым рельефного серого потолка, очерчивающим озеро наверху. Я отключил свои камеры в этом помещении.

Когда я снова включил их через полчаса, они всё ещё были там, сидя в тех же самых позах.

11

Главный календарный дисплей Центральный пост управления

Дата на борту: среда, 8 октября 2177

Дата на Земле: понедельник, 26 апреля 2179

Дней в пути: 741 ▲

Дней до цели: 2227 ▼

Зал Отправления Культов на одиннадцатом уровне на самом деле был не более чем пустым помещением. У нас не было места для обустройства отдельной церкви, синагоги, мечети и других культовых сооружений. Вместо всего этого было только это простое помещение с сиденьями на пятьсот человек, выполнявшее ту роль, в которой возникла необходимость.

Сиденья были немного слишком комфортабельны, чтобы называть их церковными скамьями, и немного менее вульгарны, чем те складные металлические стулья, к которым, по-видимому, привыкло большинство наших унитариев. На краю зала имелось простое возвышение и небольшая трибуна, которую называли амвоном или кафедрой в зависимости от того, кто её занимал. Остальная часть Зала Отправления Культов преображалась в соответствии с текущей надобностью с помощью чудес голографии. Аарон, как он сам говорил, был в церкви лишь однажды, в Торонто, с Дианой и её семьёй накануне свадьбы. Он пытался описать мне это место таким, каким его запомнил: тёмным и мрачным, с затхлым запахом, но с великолепным, просто потрясающим витражным окном в задней стене. Он пялился на эти витражи на протяжении всей службы.

У меня была голографическая библиотека основных архитектурных компонентов, и с помощью Аарона я, как мог, воссоздал внутреннюю обстановку церкви семейства Чандлеров, по крайней мере, в общих чертах.

Зал Отправления Культов был полон, все пятьсот мест заняты. Видео с моих камер подвергалось обработке и цветокоррекции с целью сделать изображение похожим на увиденное человеком, и отправлялось на экраны мониторов по всему «Арго». Похороны, может быть, и печальное событие, но всё-таки событие, а они в последние два года были в дефиците.

Аарон пришёл рано. Он занял место в передних рядах, второе от края, по-видимому, держа крайнее место для Кирстен. Когда сзади подошла Кирстен, я видел, как она рассматривала затылки собравшихся, пока не узнала песочный ёжик Ароновых волос. Её телеметрия сделала небольшой кульбит, когда она заметила свободное место рядом с ним. Она подошла к нему, наклонилась и прошептала что-то ему на ухо. Он ответил что-то, чего я не расслышал. Она печально улыбнулась и покачала головой. Он пожал плечами — немного недовольно, насколько я мог судить — и она отошла от него и села где-то позади. Полагаю, она решила, что им не стоит сидеть вместе на похоронах Дианы. Две минуты спустя вошёл Геннадий Горлов и, заметив свободное место в третьем ряду, направился прямиком к нему. Он спросил у Аарона — голос Горлова я в толпе различал без малейшего труда — «Здесь не занято?», Аарон качнул головой, и мэр устроился рядом с ним.

Зал продолжал наполняться, а я тем временем задумался о религии. Она не была чисто человеческой слабостью. Некоторые из моих собратьев-QuantConsов разделяли людскую тоску по высшему существу. И все слышали историю о том, как Лунный Мозг пришлось перезагрузить, когда он объявил, что родился заново. Всё это так, однако организованная религия была для меня совсем другим делом. Из-за неё мы потеряли нескольких хороших людей. Мужчина по имени Роопсханд, специалист по телекоммуникациям, прошёл все тесты для участия в экспедиции. Как и все правоверные мусульмане, он молился пять раз в день, обратившись лицом к Мекке. С Меккой всё просто — она вместе с остальной Землёй всё время будет внизу, под полом. Но он настаивал, что «пять раз в день» — это пять раз в земной день, что по мере того, как мы набираем скорость, должно было становиться всё чаще и чаще. Он ознакомился с планом полёта и обнаружил, что к его середине, когда мы достигнем максимальной скорости, наш бортовой день будет равен примерно двадцати четырём дням на Земле, что означает, что ему придётся молиться 120 раз каждый бортовой день. Это не оставило бы ему времени даже на сон. То, что месяц поста Рамадан длился бы при этом лишь чуть дольше одного корабельного дня, оказалось недостаточной компенсацией, и он вежливо отказался лететь. К счастью, остальные 1349 мусульман, которые всё-таки полетели, сумели как-то примириться с этим противоречием.

Наконец, поминальная служба по Диане началась. Её вёл отец Барри Дельмонико. Ему было всего двадцать шесть, и он едва успел пройти рукоположение; его синоду пришлось ускорить программу подготовки, чтобы «Арго» не отправился к звёздам без представителя католического духовенства на борту.

Дельмонико, как я знал, усердно готовился к своему выступлению; для проверки он прочитал текст сначала мне одному, и я его заверил, что он нашёл подходящие случаю добрые и правдивые слова. Тем не менее он заметно нервничал, произнося их, и говорил очень тихо. Он, разумеется, никогда в жизни не служил поминальной службы, а его воскресные службы посещало в среднем 411 человек, тогда как сейчас он обращался к совокупной аудитории числом 7057.

— Я как-то читал, — говорил он, глядя на ряды зрителей, — что за свою жизнь обычный человек встречает или узнаёт по имени примерно сто тысяч других людей, непосредственно либо вследствие их частого упоминания в средствах массовой информации. — Он слегка улыбнулся. — Это получается где-то 1200 человек в год. Из чего следует, что, проведя на борту два года, вероятно, встречался с четвертью всех аргонавтов.

— Однако встретить — совсем не то же самое, что узнать. К моему огорчению, пока что я хорошо знаком лишь с немногими из вас. Тем не менее, уход одного из нас ослабляет нас всех, а Дианы Чандлер нет больше с нами.

Я не мог определить, прислушивается ли Аарон к тому, что говорит Дельмонико. Его глаза не отрывались от голографического изображения витражного окна над головой священника.

— Однако для меня, как и для многих из вас, смерть Дианы особенно болезненна. Я имел удовольствие знать её достаточно близко, чтобы считать своим другом.

Взгляд Аарона метнулся к молодому клирику, и я вообразил, как в многоцветный послеобраз витражного окна наложился у него в глазах на чёрную сутану Дельмонико. Я понял, что Аарон ничего не знал о дружбе Дианы с католическим священником. Да, Аарон, ты прав. У Дианы была собственная жизнь вне вашего брака, так же, как и у тебя. О, её отношения с Дельмонико были чисто платоническими, в отличие от твоих шашней со своим доктором. Но они, полагаю, легко могли перейти в сексуальную плоскость после того, как Диана освободилась от брачных уз, которые, по крайней мере, для неё не были пустым звуком. В конце концов, прошёл уже тридцать один год с Четвёртого Ватиканского собора, освободившего клир от бремени целибата.

— Том, что Диана была умна, понятно и без слов, — продолжал Дельмонико. — Только лучшие из лучших были отобраны для участия в экспедиции. Каждый на борту умён, прекрасно образован, отлично подготовлен и хорош в своём деле. Говорить о том, что это было правдой и в отношении к Диане было бы утверждением очевидного. Поэтому позвольте мне вспомнить о тех качествах Дианы, которые, вероятно, не так легко сформулировать и которые, возможно, не так часто встречаются среди нас.

Диана Ли Чандлер была отзывчива и дружелюбна, общительна в той манере, которую сейчас нечасто встретишь. Города Земли — суровое место. Детьми нас учат быть осторожными на улицах, никогда не говорить с незнакомцами, никогда ни во что не вмешиваться, идти быстрым шагом, опустив голову и избегая зрительного контакта, от одного безопасного места до другого. Мы смотрим старые фильмы, зернистые, чёрно-белые и плоские, про людей, здоровающихся на улицах с незнакомцами и помогающих им, и мы удивляемся, как им удавалось вернуться в свои дома и офисы живыми.

Диана же отказывалась черстветь. Она не позволяла обществу сделать из неё холодную бесчувственную машину. Она была католичкой, но никогда не посещала моих служб. Утратила ли она веру в Господа? Вряд ли. Но я уверен в том, что она сохранила веру в своих собратьев-людей, веру, которую утратили большинство из нас. Она была отрадой и сокровищем, и я скорблю о ней всем сердцем.

Потом было прочитано несколько молитв. Сказано много других добрых слов. Кое-кто плакал — в том числе люди, которые вообще не были знакомы с Ди.

По окончании церемонии люди покинули Зал Отправления Культов. Некоторые останавливались сказать несколько слов Аарону, и он принимал их лёгким наклоном головы. Наконец, когда толпа поредела, отец Дельмонико подошёл к тому месту, где, засунув руки в карманы, стоял Аарон.

— Я Барри Дельмонико, — сказал он, протягивая руку. — Думаю, мы раньше пару раз встречались.

Аарон выпростал правую руку из кармана и поздоровался с Дельмонико.

— Да, — сказал он без особой уверенности — похоже, он не помнил этих встреч. Но потом в его голосе появилась теплота, которую я редко от него слышал. — Я хочу поблагодарить вас, святой отец, за всё, что вы сказали и сделали. Я понятия не имел, что вы были так близки с Дианой.

— Мы были друзьями, ничего больше, — сказал Дельмонико. — Но мне будет очень её не хватать.

Аарон продолжал держать священника за руку. Через восемь секунд он кивнул.

— Мне тоже.

12

И на этом всё закончилось. Тело Дианы кремировали, а пепел поместили в хранилище до нашего возвращения на Землю. Если бы она умерла на Земле, Аарон и его семья соблюдали бы шиву[7] по его умершей жене, прервав на неделю все свои занятия.

Но Диана больше не была его женой, и у неё не было здесь семьи, которая бы соблюдала по ней траур. Кроме того, кое-какие дела на ангарной палубе не могли ждать, и Аарон не собирался перепоручать их своим подчинённым.

Надев поверх рубашки с коротким рукавом тяжёлый антирадиационный костюм высшей степени защиты, Аарон отвинтил заслонку технологического отверстия в правом борту «Орфея». Его движения были не так скованы, как обычно, он был более рассеян, почти беспечен. Он расстроен, это понятно, но ему надо делать дело. Пытаясь немного поднять ему настроение, я спросил:

— Ты будешь делать ставку на сегодняшний матч?

— Во сколько начнётся? — без особого интереса спросил он.

— В шесть вечера.

Заслонка отошла от корпуса, и он занялся подключением тестового стенда к потрохам «Орфея» пучком оптоволоконных кабелей. Наконец, словно через световые годы, он ответил:

— Поставь за меня две тысячи на «Инженерных Таранов».

— Ставишь на аутсайдера, — заметил я.

— Как всегда.

Этот стенд тринадцать месяцев назад он собрал в мастерской электроники с помощью И-Шинь Чана, квотербека[8] «Таранов» в сегодняшней игре. В отличие от штатного оборудования корабля это устройство не являлось моей периферией. Когда они его собирали, я предложил несколько вариантов подключения его ко мне, но они не видели в этом надобности, и тогда мне показалось ненужным настаивать. Однако теперь… теперь я удалю всё это дерево решений, когда дойду до него.

Аарон перекинул крайний в ряду тумблеров на стенде. Стенд, загудев, ожил, его электролюминесцентная панель засветилась голубым светом. В этом устройстве был какой-то глюк, из-за которого сразу после загрузки на экране всегда появлялись произвольные символы, но ни Аарон, ни Чан не смогли выяснить, чем это вызвано. Ну да ладно. Такая неидеальная работа типична для машин, сделанных не другими машинами.

Аарон переключил ещё четыре тумблера, и стенд начал посылать гелий-неоновые лазерные импульсы в волоконно-оптическую нервную систему челнока.

— Начни звукозапись, пожалуйста, — попросил Аарон.