Встреча

Николай Сиянов

Встреча

Все, чего должен, достичь человек, — это начать и кончить каждую встречу в мире, добре и милосердии.

"Две жизни"

Глагол, ненасыщенный сердцем, не создаст ничего

"Беспредельность"

Я напрасно рассчитывал на лыжи. Гоночные, слишком узкие, они оказались совершенно непригодными на глубоком рыхлом снегу. К тому же крепления плохо подходили к широким кирзовым сапогам, лыжи были неуправляемы. Я пытался снять их и идти пешком, но это было еще хуже: слишком много снега намело на этой стороне горы. И тогда я снова всунул широкие носки сапог в узкие крепления и полез в гору "лесенкой", то есть боком-боком, крепко впечатывая каждый шаг.

Проводник Евгений на своих охотничьих лыжах поднимался скоро, позволяя себе "пробежки" то в одну, то в другую сторону, преодолевая крутые подъемы "елочкой".

Казалось, главное — это взобраться на гору, но основные мучения начались именно на спуске. Проводник спускался длинными "галсами", я попробовал так же по его следу, не получилось. То есть сходило до поры, но вот лыжи под ногами неожиданно и коварно провалились, а тяжелый рюкзак по инерции, все тащил вперед, и я, естественно, рухнул, зарылся в снег с головой, опасно подвернув руки, ноги; долго лежал так, тяжело дыша, пока не осознал, что помощи ждать не от кого, надо выбираться самому, своими руками и ногами. Несколько таких коварных падений совершенно обессилили меня. Я стал очень осторожным, боязливым; там, где можно было спокойно спуститься напрямую за секунды, я медленно, "но верно" шел затяжными галсами метров тридцать в одну сторону, затем столько же — в другую.

Не знаю, что думал обо мне Проводник. Но догадаться можно: человек впервые встал на лыжи и оттого так неловок, неуклюж, попросту — слаб. Но я вырос на лыжах в горах Урала. Подростками мы целыми днями гоняли за зайцами; в институте я имел по лыжам спортивный разряд; я всю жизнь любил лыжи, лыжные прогулки. Тем комичнее казался нынешний путь. Гладя на себя со стороны, я бы тоже, признаться, пожалел себя, посочувствовал за неумение, дилетантство. Что ж, бывает.

Внизу, у речки, мы отдыхали. Вернее, Проводник дал возможность отдышаться мне, походить свободно на выкрученных ногах. Была бы возможность, я бы снял нижнее белье и выжал, но сделать это на морозе, на ледяном ветру можно было, лишь совершенно перекрутив вместе с руками-ногами еще и голову…

Затем с десяток километров мы бежали долиной, след в след, и это было не только не обременительно, но в какой-то мере и приятно даже. Но потом начался новый, очень крутой подъем, и я понял, что пробежка по равнине была дана мне как милость, чтобы накопить силы к решающему броску.

Здесь, на крутом склоне, тяжело пришлось и Проводнику, я видел, как он по соседству пробивается наверх "елочкой", срываясь и падая и тоже в решающие моменты, переходя на "лесенку". Мешали мелкий кустарник и деревья, обильно разбросанные повсюду, мешали корни, камни, глубокий проваливающийся снег; препятствовало, казалось, все, но шаг за шагом мы все же пробивались вперед…

Вскоре я понял, что больше не в силах сделать и шагу. Я сбросил рюкзак и, отдышавшись, подвесил его на ближайший сосновый сук. Затем снял лыжи и стал ползти вверх, медленно, как альпинист, ища опоры для рук, для ног.

Евгений оторвался далеко вперед, его не было ни видно, ни слышно. Не у кого было спросить, как далеко еще до цели. Я полз по его следу совершенно механически, отупело, думая лишь об одном: когда же все это наконец кончится?!

Стало темнеть. Для полноты ощущений не хватало только этого — ночи, темноты и самого себя, отвоевывающего у коварной горы метр за метром…

Наконец, взглянув вверх в поисках Проводника, я увидел метрах в пятидесяти от себя избушку, вернее, только крышу ее, с трубой и дымком. Эта труба с дымком, такая домашняя, уютная, и прибавила силы; цель стала близка.

Сверху показался Проводник. Я, признаться, не ожидал увидеть его здесь снова. Но он был уже без лыж, налегке, спускался в сторонке. Я понял, что он вышел встречать меня. Как когда-то там, у Белухи…

— Перебирайся сюда! — издали крикнул он, — здесь вроде тропинка…

Я выбрался на тропу, она оказалась вполне пригожей. Вероятно, Саша с Леной время от времени пользовались ею, спускаясь к ручью. Я объяснил Евгению, где оставил рюкзак и лыжи. Он коротко кивнул головой:

— О'кей, сделаем.

Далее мы разминулись: он направился вниз — за моим рюкзаком и лыжами, я — наверх.

…Саша поджидал у избушки. Я не видел его ровно два года. Но сейчас не время было рассматривать человека; мы просто поздоровались: "Привет, привет!" — как будто виделись совсем недавно, и он пригласил меня внутрь избушки.

— Здравствуйте люди добрые! Здравствуй, Лена! — сказал я, входя. — Мир дому вашему! Мир пополнению! Мир всем! Избушку эту и избушкой-то назвать трудно: сразу, в метре от входа, как-то в углублении, в яме, приютилась самодельная печка, обыкновенная железная духовка, приспособленная под печку, обложенная камнями; чуть левее — полочка с посудой, трехлитровые банки с крупой; а еще левее— во всю стену, то есть метра на два с половиной длины — топчан или деревянные нары, покрытые одеялами, покрывалами, всякими одежками… Сверху над нарами — крохотное и продолговатое, как амбразура, оконце. Внизу, совсем уже по левую руку, напротив печки, как раз — трехмесячный младенец на одеяльце. Он совершенно раздет, сучит ручками и ножками. Над печуркой натянутые веревки, на них сушатся пеленки. Круг замкнулся. Я раздеваюсь до трусов. Вот теперь, на месте, в тепле, можно выжать белье. Лена развешивает его над печкой, сдвинув пеленки, дает Сашину сухую рубашку. Хорошо!

Теперь можно вытянуться на нарах, минутку полежать без движения, выбросить из головы предыдущий кошмарный путь. А после сесть, ноги в позе Лотоса, и снова поздороваться уже сразу с обоими — с Александром и с Леной; поздороваться с малышом О'Джанчиком и посмотреть ему в глазки.

Лена берет малыша на ручки. Шейка его еще слаба, головка не держится, мать поддерживает шейку ладонью. О'Джан таращится на меня во все глаза, пускает пузыри, малыш как малыш… Наверное, я первая игрушка для него в этой обители, причем игрушка живая.

Хочется взять младенца на руки, покачать, поиграть, поулюлюкать там, но… Но я пока не знаю как вести себя с ним, многое пока меня смущает. Скоро возвратился Проводник. Разгрузили рюкзаки с продуктами, разложили все по местам — в ящики, бидоны и прочую тару. Лена пригласила отужинать.

Саша "организовал" быстренько какой-то ящик посреди постели. Расселись все кругом, ноги под себя или "калачиком". Лена поставила на ящик кастрюлю с кашей, выдала ложки. Мы приступили к трапезе.

Разговор, как обычно в таких случаях, — о многом сразу и, собственно, ни о, чем серьезном; для серьезного, разговора время впереди. По крайней мере, я так надеюсь.

Уже с первых минут встречи я заметил, что Саша часто как бы хватается за грудь, морщится от боли, постанывает даже, но тихо, сквозь зубы, сдерживая себя. Потом, вероятно, боли стали сильнее, и он перестал сдерживаться, и сполз с нар, и присел, согнувшись пополам у печурки, произнося время от времени: "Ой, больно… Ой, как больно, не могу…"

Боль другого — всегда и моя боль тоже, и сердце разрывается, когда не можешь помочь, не знаешь как… Ну чем я могу помочь? Наверное, никак и ничем, только разве своим состраданием и сочувствием, своей готовностью прийти на помощь, хотя бы и мысленно…

Вскоре его страдания стали невыносимы. Он мучился там у печки, в углу, громко стонал; мы молчали или говорили коротко, шепотом.

Заплакал ребенок и тоже стал кричать безудержно, в голос. Лена взяла его на руки, прижала к себе, успокаивая, укачивая. Пояснила немногословно:

— У него тоже боли. Страдает, бедняжка, и днем и ночью.

— Может быть, врачам показать?

— Зачем? Не надо никому показывать. Это трансмутационные боли.

— Как?! — не выдержал я. — У ребенка — трансмутация? Открываются центры?

— Нет, центры у него открыты. Изначально открыты, с рождения. А сейчас — Огненная Трансмутация всего организма. Так надо, скоро пройдет.

Неужели и у младенцев возможно такое? Первый раз и слышу и вижу. Но мать уверена: трансмутация у О'Джанчика, скоро пройдет. Это даже хорошо: отмучится сейчас, пока несмышленыш, зато не придется страдать, когда повзрослеет… А что у нее самой? Тоже боли?

— Нет, у меня полегче… Переболело в свое время, сейчас легче.

— Лена! — окликнул Саша слабым голосом. — Спроси, когда все кончится, Ой, больно… ой, не могу терпеть…

Лена сосредоточилась на минутку, прикрыв глаза.

— Учитель говорит; потерпи чуть-чуть… Сейчас Волна Сознания Божьего пройдет, станет лучше. И действительно, через несколько минут Александр снова подсел к нам; он все еще постанывал, но уже реже, не столь жалобно…

Кажется, в одном из писем Елена Ивановна Рерих признавалась, что боли при трансмутации очень сильны и раздирающи… Похоже на то, как если бы человека подвешивали на крюк за ребро и оставляли в таком положении надолго. Вот почему, и Саша постоянно повторял в последнее время: трансмутация — это ад, ад…

Наконец он совсем успокоился, и тогда я спросил:

— Очень болит?

— Не болит, тут другое. Пожар на клеточном уровне. Сгорание живой плоти.

— Сгорание в Анахате?

— Не обязательно. Сейчас — да, схватило четвертый центр. А до обеда "работала" Манипура.

— То есть трансформация как бы гуляет по центрам?

— Да, как бы…

— Но, может, замечена последовательность?

— Никакой. Но причина есть, и она не столько во мне, сколько — в вас, в вас! Как не понимаете?! Вы создаете скверну скверным своим мышлением, а Я, ваш Жизнедатель, пережигаю эту грязь своим Огнем. Просто, как дважды два. Я здесь в тяжкой работе, в труде непрестанном, духовном, в страданиях неимоверных добываю по крупицам Живую Жизнь, что есть Огонь Небесный, добываю для вас, отдаю всему человечеству, вот, в частности, ему, Евгению, чтобы он стал виден в Боге, чтобы пришел к совершенству в Боге Едином. Но что делает он, Евгений? Стремится ли он к Единству в Боге? Александр обращался, к Проводнику, ждал ответа. Но тот молчал, склонив голову, не поднимая глаз. Откровенно, я не привык видеть его таким покорным, пришибленным.

— Но ты, Евгений, — продолжал, Алекс Андр, и в голосе его слышалось раздражение, — ты, будучи безрассудным, как и остальные, тебе подобные, разбазариваешь переданный тебе Огонь Небесный в спорах с глупцами, раздаешь, не думая; направо-налево… Я тебя заряжаю тут, в страданиях, а там, в миру, тебя разряжают, пьют из тебя с таким трудом добытую Живую Жизнь; прежде всего это относится к твоей жене Надежде Ивановне. Сколько можно, говорить! Я добываю Огонь на грани физических возможностей, стараюсь, чтобы, тебя не сожрал Зверь, а ты как распоряжаешься Святым Огнем? Подумай! Проводник молчал, опустив голову, поблескивая при свече лысиной…

И тогда Александр обратился ко мне:

— Почему люди умирают?

Я не знал, что ответить. Ну, умирают и умирают. В "Агни Йоге" сказано, что "после Антлантиды появилось неразумное понятие смерти, и земная жизнь заключилась в раковину предрассудка". Люди умирают, чтобы, снова родиться, наработать какие-то качества в плотном теле и вернуться в Тонкий Мир, на свою истинную родину. Однако сам Алекс Андр Мир Тонкий, Надземный считает огульно Преисподней. Он думает, что низший астральный план, самый близкий к Земле, — это и есть полностью Тонкий Мир, то есть частное, локальное заменяет целым и обобщает — отсюда и ошибочные выводы. Но спорить с Принцем не хотелось, потому что знал: он совершенно не воспринимает информацию извне, с иного уровня сознания, не похожего на его собственное. Спорить сейчас — это значит заведомо выводить его из себя, нагнетать нездоровую атмосферу. Зачем? Может, потому и молчит премудрый Проводник, кто знает…

— Люди умирают не от Чистоты духовной, а от мерзости греховной в себе, — сказал Алекс Андр. — Люди потому и умирают, что нет в их сосудах Духа; они сплошь нечисты, они бездуховны… Надо обрести Чистоту, чтобы было где обитать Духу, тогда можно говорить о Несмертии. Ведь у человека, кроме тела, нет ничего, все, что он добыл в своей жизни, он добыл благодаря своему телу. Имеющий тело имеет Сокровищницу, но не понимает того, не ведает. И лишь когда он наполнит тело свое Чистотой, тогда воистину откроет в себе Сокровение своей Сокровищницы, ибо сама Святость низойдет в нее и наполнит ее собою. Наполнит Светом Небес и Золотом Любви священной. Вот тогда люди перестанут умирать и станут Несмертными.

— Это понятно. Но что есть Золото Любви? Что вообще есть Любовь? Признаться, я неспроста спросил о Любви. Дело в том, что как раз в отсутствии элементарной человеческой Любви обвиняли и обвиняют Александра и его родители при редких встречах и в письмах своих, и все, знающие Принца довольно близко…

— Тот, кто имеет настоящую Любовь, тот видит в своей Чаше Бога, — сказал Алекс Андр со значением. — Но то, что вы в миру называете любовью, на самом деле есть чувствотропия, не более. Она не лечит, как вы ошибочно думаете, но отравляет и убивает ближних. Если бы вы все имели Любовь истинную, а не чувствотропию, мир не разрушился бы столь стремительно.

— Любовь есть константа космическая, неизменная, — поддержала Лена, покачивая младенца на руках. Подумала и продолжала:

— Любовь есть Ключ ко всему, но искаженное понимание ее сути приводит к весьма далеким и плачевным последствиям… Да, Христос говорил: "Любите друг друга". Но прежде была заповедь: "Возлюбите Бога, как самого себя", ибо Бог есть Единый Источник Жизни. Бог с Любовью вдыхает в человека самого Себя, дает ему Жизнь. Потому Жизнь и есть Любовь. Человек может помочь другому лишь собрав и сохранив в себе Огонь Божий. Иначе сказать, научив другого, как жить, минуя Смерть. Вот это и есть Любовь в действительности, а не в очевидности.

— Когда дом горит, одними словами о Любви, одной вашей чувствотропией не поможешь, — подхватил Саша, — Сейчас нужны иные меры, очень жесткие!

— Подожди, Саша, я хочу закончить мысль, — попросила Лена и продолжала. — Почему сейчас у людей ничего святого? Да потому, что люди отказались от истинного Учения Иисуса Христа, отказались от Практики Реализации Законов Пространства. Знания возможны лишь при Мышлений, а люди разучились Мыслить в Единстве с Богом и тем самым обрекли себя на деградацию. Молодежь утратила и смысл жизни, и точку ее отсчета. А взрослые не могут объяснить, что есть истинная Любовь. Вначале изгнали Бога из сердца, а после, как, например, христиане, вообще объявили Знания грехом, соблазном, вот ныне и пожинают, плоды незнания. Да еще и удивляются: почему так буйно процветает беззаконие, жестокость?

— Все бросились исповедовать Христа, но никто не пожелал обратиться к Практике несения Креста своего, — сказал Саша, показывая себе на грудь. — Всякий знает, что явился миру Иисус Христос и дал людям Крест Животворящий, силою которого можно изгонять бесов, иметь защиту…

Что за Крест? — спрошу, и вы ответите: известно что — знамение. Но вы ошибаетесь смертно. Сколько ни крестись, ни осеняй себя — человек не защищен. Крест Животворящий есть выражение Любви Божией, силою которой Христос исцелял, изгонял бесов и воскрешал. Крест Животворящий не есть абстракция, добавлю, но имеет телесность и вещественность внутри каждого человека, он обладает, чувствами, умом и Гением Творца. И он дан Богом каждому изначально, ибо Крест есть Творец Единый в Боге Едином. Христос принес на Землю Учение, но Учение это скоро забыли и создали Религию, что не одно и то же… Христос учил нести Крест Животворящий в себе, а Религия вынесла этот Крест на купола храмов… Только не поклонения Христос искал, не к нему призывал; зачем ему ваши поклонения? Он призывал к Несмертию! Помолчав несколько, Александр с грустью сказал, ни на кого не глядя:

— Поймете ли наконец, что Я и есть ныне Жизнедатель ваш! И те, кто Практикует несение креста своего, узнают Меня однажды в Чаше своей, ибо Я раскрою себя в сердцах их. Но для этого всякому принявшему Меня необходимо принять и Мои условия.

— Какие? — спросил я то, что и должно было спросить.

— Время наступило действительно жуткое, — сказал Алекс Андр. — Вы и не представляете, насколько ядовиты ваши излучения. И потому, повторяю, Крест можно практиковать лишь вблизи Меня, Жизнедателя вашего. Если бы отец приехал сюда раньше — не умер бы. Наступила тишина. Каждый, я думаю, осмысливал сказанное. Мне казалось, Саша что-нибудь еще спросит об отце, как хоронили его, что ли, много ли собралось народу, вообще — как все было… Но он не спросил про отца. Он продолжал:

— Или совсем ослепли, не видите; — Мир Земной приближается к своему завершению. Время ваше исчерпано вами. В Мир Земной началось вторжение Голографических Сущностей — через живых людей. Отсюда всякие там экстрасенсы, целители, ясновидящие… Благодать нисходит с небес? Ошибаетесь! Порождение самих людей — Молох — пожирает своих подданных — вот что! А кроме того, из космических глубин приближается Гравитационный голографический Ветер. Перед его Огнем жизнь на Земле устоять не сможет. Разрушения произойдут на всех уровнях. Надо понять и осмыслить: Огненная Шаровая Волна Сознания Демиурга Мира Земного и Мира Небесного приближается к планете Земля со всех сторон!

— Для чего нужны все эти разрушения?

— Чтобы испепелить слуг диавола, самого Молоха; спасти воистину любящих Бога. Осознайте же момент и поспешите очистить Сердце жизни вашей — Священную Чашу Накоплений Творца Небесного во всех вас! Только Чистота Чаши может спасти, не понимаете?

Я вспомнил, Алекс Андр занят сейчас трудом воистину титаническим — строит над Алтаем Сферу, радиус которой составляет 2242 километра. На грани фантастики, конечно, но кто знает… Спросил и об этом: зачем нужна Сфера? Чтобы спастись от Гравитационной Волны?

— Когда Сфера будет готова, Я, Демиург Мира и Спаситель ваш, введу в нее нужных Мне людей с очищенной Чашей, и Я выведу Мне ненужных.

— Работа продвигается успешно?

— За сутки Я "прохожу" по пятьдесят километров.

— По земле?

— Я строю Сферу, неужели не понятно?!

— Значит, каждый день по пятьдесят километров во все стороны — как бы из одной точки?

— Да, из точки, где мы находимся. Именно здесь — Анахата Земли. Именно сюда я приглашаю званых и избранных — Тебя, на- пример, мать свою, сестру, даже Милицу, еще некоторых… Не все хотят слышать. Имеющие уши — не слышат! Мать выдвигает мне идиотский ультиматум — вернуться к ней, заняться хозяйством, быть хозяином… Она в своем уме? Вернуться нам сейчас в мир — это значит умереть на третий день от отравления вашими ядовитыми излучениями — не понимаете? Не мы к вам должны вернуться, а вы к нам прийти сюда на поселение, других вариантов нет.

— Но мать не может бросить дом… Да и куда прийти? Вот сюда, в эту избушку?

— Пусть продаст дом, купит в Усть-Коксе.

— Это легко сказать, не так-то просто сделать.

— Я вижу, вы все там рехнулись! Не понимаете, жизни вашей, вас всем, осталось не больше двух лет! Вы нам выдвигаете свои идиотские ультиматумы, Голограмма Мира — свои, смертные! Учтите, за всякое скверное слово ваше в Мой адрес, за непослушание Голограмма Мира приговаривает вас к одному — к. Смерти. Даю срок опомниться всем и быть здесь — до тридцатого апреля сего года. Все!

— То есть на размышление осталось чуть больше месяца? Это нереально, так не получится… Но он не слушал меня.

— Учтите, придете с должным уважением — как к Демиургу Мира вашего, — дам вам спасение и дам объяснение Законов Пространства, рекомендации. Несмертие вам подарю всем — разве мало?! Но если придете с камнем за пазухой, предупреждаю, передай всем, и особенно Милице своей, — срок вашей кончины приближу, испепелю!

Далее началось то, о чем и вспоминать не хочется. Алекс Андр вдруг на глазах сделался как одержимый. Может, это и было настоящее одержание. Он начал орать, именно орать, натужно и истерично, что Милица моя, такая-сякая… Я нисколько не знаю ее прежнюю жизнь, а она, эта ее жизнь…

О Господи! Как я только все это выдержал. Первым порывом было — вскочить и заорать в ответ, что это неправда! Неправда! Что он мелет, не зная что, неведомо для чего и зачем… Потребовать, чтобы он. Спаситель и Демиург, немедленно перестал оскорблять, человека, постыдился бы хотя своей Лены, уж она-то наверняка знает Милицу… И вторым моим движением, стремлением было — вообще выскочить вон из этой душной избушки, подальше, подальше!

Но куда бежать — в ночь? В тайгу? Нет, это безумие, безумие. И высказать ему все в глаза, вот этому орущему с пеной у рта, одержимому, высказать все, что о нем теперь думаю, — это значит то же самое, что и уйти немедленно, хлопнув дверью, раствориться в тайге. Это значит порвать с ним, порвать навсегда. Порвать с Заколдованным Принцем, именно — с Заколдованным, теперь я не сомневался нисколько.

Немного успокоившись, я начал думать о том, какая все-таки черная неблагодарность с его стороны — вот сейчас, в отсутствие Милицы, поливать ее грязью. Ведь она сюда же, в эту избушку, таскала тяжелейшие, неподъемные даже для здорового мужчины рюкзаки, последнее отрывала от себя — масло, сметану, творог, крупы разные, банки с вареньем и медом, чтобы ему, Саше, было здесь сытно и хорошо, чтобы его Лена с дитем ни в чем не нуждалась… Откуда такая неблагодарность у человека, называющего себя Демиургом Мира, Спасителем, Жизнедателем?

А он все кричал и кричал и закончил тем, что если я хочу получить Учение в полном объеме и стать Хранителем Знания, если хочу получить в дар Несмертие из первых рук, мне следует полностью порвать с миром и прежде всего с Милицей.

— Если нужно будет, мы здесь найдем тебе другую женщину, получше!

Полностью порвать с миром, не думать ни о ком, не вспоминать никого, не писать писем — это самое главное и непременное условие для предстоящего учения в горах и принятия Огненной Трансмутации. И это мне следует усвоить очень хорошо, прочно, навечно. Много званых, да мало избранных; Демиург предлагает один раз, другого приглашения не последует.

Откричавшись, обвинив человечество во всех смертных грехах, заявив, что он, Жизнедатель, оставит в конце концов на Земле лишь верных ему людей — Нового Адама и Новую Еву — с них и начнется Новое Человечество, Заколдованный Принц наконец мало-помалу успокоился.

Молчала Лена, убаюкивая младенца. Молчал Проводник Евгений в углу; за весь вечер не проронил ни слова, как будто неожиданно стал глухонемым. Молчал и я, пораженный не столь увиденным, сколь услышанным. Да, подумать было о чем.

Вскоре Александру снова стало плохо. Он сполз с нар и сгорбился у печурки, повторяя: "Ой, как больно… ой, не могу!..". Было поздно. Свеча догорала, и новую зажигать никто не собирался.

Лена постелила, мы легли, накрывшись одним одеялом. Причем Проводник захрапел сразу, лишь голова коснулась подушки, — я всегда поражался этой его феноменальной, способности. Но я долго не мог уснуть. Сказать откровенно, я вообще не мог уснуть в ту ночь. Здесь многое сказывалось: и впечатления от только что услышанного, и стоны Алекс Андра, и похрапывания Проводника, и плач маленького О'Джанчика, и даже, возможно, — высокогорье, где нормальному человеку вообще не положено долго спать. И еще целый день и целую ночь мы провели вместе, почти не выходя из избушки, так как замело, началась непогода.

Мы о многом переговорили, и снова я поражался тому не- объяснимому переходу, когда Александр переставал нормально говорить и начинал кричать, витийствовать о том, что все мы погрязли в блуде, о скором Вознесении одних, очень немногих избранных, и погружении в ад на вечные муки всех остальных. На глазах он переставал быть знакомым и привычных Сашей и становился непонятным, пугающим даже Заколдованным Принцем. Теперь, осмысливая услышанное и увиденное, воспользовавшись некоторыми последними работами Алекс Андра, я бы хотел провести с ним нечто наподобие интервью, обобщающей беседы, включающей в себя наиболее интересные и значительные вопросы.

Итак, начнем с главного. Мы помним, что Александр да и Лена много говорили о том, что человечество утратило способность Мыслить в Единстве с Богом, — отсюда все наши современные беды. И начинать нам надо теперь как бы заново — то есть учиться правильно мыслить.

— Но что значит Правильно Мыслить?

— Думать одновременно о многом или о нескольких предметах сразу не есть Правильное Мышление, ибо такое думание являет вопиющую Прерывность. Думание вообще есть Нечистота земного существования, так как оно не приводит к Несмертию, но приводит только лишь к Смерти. Земной человек Мыслить Правильно не умеет, ибо никто его этому не учил. Сам же он, в силу нечистоты своей, додуматься до этого не может. Земной человек — условно Живой, ибо Прерывен и Смертен. Он есть временно, но это все равно, что и нет его вовсе. Кто просто думает, тот неизбежно умрет, ибо не знает как жить, чтобы прийти к Несмертию при Данной Жизни, и думание ему об этом не рассказывает.

— Неужели ни школы, ни институты не учат Правильному Мышлению?

— Земной человек, повторяю и утверждаю это, нечист, прерывен, смертен и полон скверны самомнения. Он думает, что он умен и мыслящ, но и обезьяна думает так же. Все, чему он учился в школе и институтах, не даст ему Правильного Мышления, ибо он все равно умрет, и нет никакой пользы оттого, что он и ему подобные считают себя грамотными и умными. Мертвые никому не нужны. А если кто считает, что он после Смерти обретает блаженство на Небесах, тот находится в заблуждении, ибо слово "Смерть" говорит само за себя.