Не страшись урагана любви

— Зачем он приходил? — спросила Лаки после его ухода. — Ни за чем хорошим, держу пари.

— Ничего, — ответил Грант. — Ничего особенного. — Но ложь ей вызвала неприятный привкус во рту. Так что позднее, за ужином, он ей рассказал обо всем, кроме спасательных работ. Ясно, что он рассказал ей о займе. Она спокойно выслушала. В этот вечер они ужинали одни. Одни? С Дугом, Рене, Лизой и француженкой Дуга. Но Бонхэма не было с ними, вот Лаки и казалось, что они одни.

Но Рене поднял вопрос о займе еще до того, как Лаки сумела что-нибудь сказать.

— Ты проста дашь их он? От так от? Ни гараний, ничто?

— Ну, нет. Не знаю. Может. Я имею в виду, я ничего не понимаю в банковских делах, интересах и прочей белиберде.

— Ну, не, слушать! Ронни, друг мой, ета сумасшествия, не? — сказал Рене. Затем он пожал плечами. — Ничего сибе. Ета ни бизнес. Не беспокоиться. Я пагаварить с он завтра. Ты завтра идти его встречать, а? Ета Бонхэм?

— Ну, да, Мне надо дать телеграмму в Нью-Йорк.

— Хокей. Я идти с тобой. Мы пагаварить.

— О'кей, Рене. Но он хочет, чтобы я принял десять процентов акций компании, знаешь ли.

— Ета другой. Ета хокей. Хорошо. Но ета не гарантия. Мы пагаварить с он.

Грант не ожидал такой быстрой и воинственной — если не воинственной, то агрессивной, — он не ожидал такой быстрой и агрессивной реакции от Рене. И он ожидал, что Лаки рассердится. Она не рассердилась. Она всегда считала, что сделанное — это сделанное, нравится оно тебе или не слишком, хорошо ли, плохо ли, но сделано, это факт, так она думала и об этом. Кроме того, это его деньги, он имеет право тратить их, как хочет.

— Может, я ошибалась в Бонхэме, — сказала она. — Я не знаю. Я ведь руководствуюсь чутьем. И фактом, что я ему не нравлюсь. Но я уверена, что он честен.

— Есть не вопроса честность, — возразил Рене. — Ета вопроса гарантия.

— Почему ты ему не нравишься? — спросила Лиза.

Лаки пожала плечами. Рене ответил:

— Возможна, ета потому, што бояться, што ты украсть у ниво Ронни? — ухмыльнулся он.

— Украсть его! — воскликнула Лаки. — Как это можно сделать? Я уже его получила. Я его жена!

Рене пожал плечами.

— Ета просто идея.

Лаки шаловливо пожала плечами.

— Ну, у меня есть кое-что, чего хочет Рон. Нечто, в чем он нуждается. И я, черт подери, точно знаю, что у Бонхэма ничего такого нет.

Все рассмеялись, Теперь и блондинка-француженка, несмотря на свою природную холодность, начала принимать Лаки. Нет, вовсе не долг был причиной их ссоры (хотя у него и впрямь не было таких денег, чтобы делиться), неприятности возникли следующим вечером, и их вызвали такие нелепые вещи, думал он позднее, и она тоже думала, что вся эта сцена была абсолютно глупой.

Но до того, как это произошло вечером, утром Грант и Рене повстречались с Бонхэмом.

Телеграмма Гранта ушла, и в ответ на нее деньги должны были перевести телеграфом на следующий день, к тому времени, когда в отеле появился Бонхэм. Море еще волновалось, хотя шторм и спадал, но они все равно не пыряли. Рене взял быка за рога, как только велел Сэму подать выпить.

— Как ета все делается, ета ваш компания?

Бонхэм объяснил.

— Ета Файнер, у он два процент, да? И он займ, ета за компания? Или за сам шхуна?

— В счет компании. Но, конечно, шхуна принадлежит компании.

— О, шери, канешна. Но шхуна чистый, не? Бон! Не хочу кибиц, не лезть в чужое дело. Но я юриста, защитника Ронни, ай? Хокей? Хокей! Чиво он хотит, ета, он хотит под заклад сама шхуна. Не компаний, а? Хокей?

Бонхэм потер подбородок, почесал щеку.

— Да. Да, о'кей. Если вы хотите. Но я не понимаю, что…

Рене выбросил вверх руку.

— Моя пояснит. Если компания распадай, шхуна продавай, так? Когда шхуна продавай, деньги идут компания, а? А компания распадай, платить долги нада, так?

Бонхэм все это время кивал.

— Так.

— Хокей. Чиво Ронни…

— Но мы же не считаем, что компания распадется, — ухмыльнулся Бонхэм.

— Канешна нет. Возможность. Ета должна быть кошер, чистая еда. Хокей? Хокей, чиво Ронни хотит, первая закладная под шхуна, не компания, и продать шхуна — платить Ронни сорок пять сотен до платить долги компания.

— А, понимаю! — наконец сказал Бонхэм. Вид у него был слегка удивленный. — Конечно. О'кей. Тогда так и сделаем.

Рене кивнул головой.

— Ун момент ожидать. Надо голосовать за такой решений, не? Другия будет голосовать, как вы?

— Нет, — немедленно откликнулся Бонхэм. — Нет, не обязательно. Как президент и капитан я юридически могу подписывать за компанию.

Рене живо кивнул.

— Хокей. Моя иметь свой юрист, — он хохотнул, — мой настоящий юрист, пусть так бы он. Понимать? Ета реальная путь гарантий долга Ронни.

— Конечно, теперь я понимаю, — сказал Бонхэм. — По мне — ладно. Иначе я и не хотел бы. И скажите ему, — сказал он Рене, кивнув в сторону Гранта, — что у него все равно десять процентов. Вчера он не знал, хочет ли он их принять.

Рене двинул головой.

— Ваша дела, двое. Ета другой.

Бонхэм кивнул и повернулся к Гранту.

— Как я говорил тебе, когда мы были на Гранд-Бэнк, как у члена фирмы, у тебя бесплатный отпуск раз или два в году, или почти бесплатно.

— О, ладно, хорошо, хорошо, — неожиданно смутившись, сказал Грант. — Просто я не хотел тебя подталкивать. В этом. — Он восхищался точностью и быстротой Рене, по его смущало, что говорят о нем, как о постороннем, как будто он не хочет или не может заплатить.

— Ну, можешь считать себя партнером с десятью процентами, — сказал Бонхэм. Ухмыляясь, он встал и пожал обоим руки. Затем он остановился. — Э… слушай, Рон. Я сам немного работаю, пока я здесь. Чтоб оплатить расходы. У одной нефтекомпании здесь в гавани подводный бензопровод. Вчера я его осмотрел, как всегда, когда здесь бываю. Ну, одна трубка прохудилась, так что завтра я буду менять ее. Не хочешь пойти со мной? Я нанял небольшой катер. Мы все могли бы захватить еду, выпивку и организовать пикник на море. Ты бы мог взять Лаки и Дуга с девушкой, — кивнул он. — И Рене с Лизой. И Гройнтона, если он захочет.

— Да, я бы очень хотел, — услышал Грант свои слова. — Я поговорю с остальными.

— Это настоящая подводная работа, — ухмыльнулся Бонхэм.

— Конечно, — ответил Грант. — Прекрасно. — Ну, а зачем он теперь это сказал? Ему захотелось рукой прихлопнуть свой рот. Он не хотел работать с Бонхэмом под водой. В данный момент ему плевать вообще, если он вообще не будет нырять, в любом виде. Чего он хотел, так это прямо сейчас бросить плавание. Кроме работы с бронзовыми пушками, это ему хотелось сделать. Он подумал о ночном кошмаре. И вспомнил о другой их совместной работе, когда они извлекали тела и разбитую машину. Но должен был заставить себя продолжать и сказать: да. — Но как с погодой? — зашел он с другого конца.

— В этой гавани погода никогда не мешает, — улыбнулся Бонхэм. Он оглянулся на море. — А чтобы идти с Джимом, завтра будет слишком свежо. И завтра будет солнце.

— Там глубоко? — спросил Грант.

— А, всего десять-двенадцать футов, может, пятнадцать. Ничего волнующего. Но интересно посмотреть их оборудование. И ты никогда не видел подводной сварки. Я помогал ставить эти трубы.

— Ну, конечно, пойду, — сказал Грант. Черт подери, не может же он нарваться на беду или опасность на глубине всего пятнадцать футов, не так ли? Но случилось так, что он все равно попал в крайне неприятное положение, и это было самое худшее, с чем он вообще сталкивался под водой. Но до этого происшествия он попал в другую переделку, домашнюю, которая произошла вечером того же дня. Кто мог знать. Или знал?

Он думал, когда на следующий день лежал на дне, опутанный потерянной кем-то рыбачьей сетью, что это — беда — никогда не приходит одна.

Вечер накануне принес самую худшую ссору, самое горькое чувство, которое когда-либо бывало у него и у Лаки. И все по его вине, это правда. Почему он не сумел справиться с проклятой ревностью? И в то же время он очень скоро сообразил, что вызвал такой мощный ответ, реакцию Лаки, совершенно несоразмерную с породившей ее причиной. Это нужно было обдумать.

Он не очень много размышлял над всем этим, когда лежал в сети, нужно было подумать и о многом другом. Но он раздумывал над этим все то время, когда они готовились к пикнику, когда плыли на маленьком катере, арендованном Бонхэмом. Они ушли под воду уже после двух часов дня, и все это время Лаки едва разговаривала с ним, она лишь соблюдала в присутствии посторонних формальную вежливость.

И причиной опять-таки стал этот сучий сын Жак Эдгар, ее бывший приятель. Бывший любовник.

Все они сидели и ужинали, второй вечер без Бонхэма — Рене и Лиза, Дуг и Франсуаза, Грант и Лаки, — когда в отеле появился бывший приятель с друзьями. Он остановился в дверях, довольно далеко от их стола, улыбнулся и помахал рукой. Он сделал два шага в их сторону и вежливо сказал, улыбнувшись: «Привет всем!» — затем поднял руку, кивнул и вернулся к своим друзьям — все, как в Европе, где никогда не мешают обедающим. Это взбесило Гранта, манерная учтивость выводила его из себя, а это великодушное «Всем!» — снобистское и фальшиво великосветское — он собезьянничал у чертовых англичан, и казалось, оно было адресовано непосредственно ему, что больше всего и разозлило Гранта. Он медленно закипал. Лаки ничего не сделала, просто улыбнулась, помахала рукой и откликнулась, но тлеющий пожар в душе Гранта разгорелся еще больше. Наконец, уже за кофе, он отомстил.

Это была шутка, не очень оскорбительная, вообще не оскорбительная, разве что грубоватая. Полупьяные, они вспоминали, как напились на свадьбе. «Иисусе, да», — сказал он и наклонился вперед, поблескивая глазами и злобно изогнув брови. И он рассказал, как проснулся рано утром, провалившись до плеч между сдвинутыми двойными кроватями. «Мы их сдвигаем, понимаете. И вот, лежу, зажатый до плеч, и не могу выбраться. Целую минуту я думал: черт подери, на ком я женился? На Гранд Каньоне?» Все рассмеялись, но слегка нервно.

Конечно же, это было адресовано Лаки, но что бы шутка ни значила, она вызвала у Лаки мощнейшую, несоразмерную и абсолютно неожиданную реакцию. Она глянула на него, вскочила и тут же ударила его по лицу зажатой в руке сумочкой. На мгновение он ослеп. Замок сумки перебил кожу на переносице, и он почувствовал, как по лицу течет кровь. Он зажал порез пальцами и жалобно пискнул, пытаясь обратить случившееся в шутку: «Эй, смотри-ка! Мне больно!»

При виде крови глаза у нее расширились, но тут же сузились. «Ты паршивый сучий сын», — только и сказала она и ушла с террасы. Остановив кровь носовым платком, Грант смеялся и пожимал плечами, но в глубине души, в самой ее сердцевине, где гнездилось ошеломление и удивление, он уже начал думать, пытаясь понять и проанализировать, что он мог такого сказать, что вызвало столь поразительную реакцию. Что заставило ее так мгновенно перемениться и взорваться? Но в то же время он рассердился и смутился. Он остался за столом. Когда он вернулся в номер, ее там не было.

Еще днем Лаки получила местную телеграмму от пожилой четы, которую она знала еще в Сиракузах, это были друзья ее матери, которые путешествовали по Карибскому морю на теплоходе и оказались на сутки в Кингстоне. Известие о ее браке просочилось домой через «Тайм» и телевидение, и этой чете очень бы хотелось встретиться с ней и ее мужем. Когда она показала телеграмму Гранту, он сделал гримасу, и она согласилась с ним, решив не встречаться. Сейчас Грант был уверен, что именно туда она и отправилась, так это и было. Она прошла через внутренний дворик отеля во внешний двор около дороги, где всегда было два-три местных побитых такси, шоферы которых повсюду болтались и сплетничали, причем вид у них был такой, будто они от всей души надеются, что пассажиров у них никогда не будет. Лаки села в машину и уехала в порт, где на ночь пришвартовался большой корабль, а его пассажиры могли осмотреть Кингстон, остров Ямайка. Холодная ярость и какая-то опустошающая боль от страха овладели ею. Вот, он снова назвал ее шлюхой или фактически сделал это, да еще и при посторонних. При ее друзьях. Чего ожидал от нее этот сучий сын? Она не может переделать прошедшую жизнь, не так ли? Может быть, кое-что в ней сейчас ее не радовало. Но этот ничтожный, презренный сучий сын. К черту его. Но когда она встретилась и поговорила с супружеской четой из родного города, пустота в душе и боль от нее стали почти бездонными. Их акцент, их способ мышления, их глупость, их добрая глупость и бесчувственность вызвали в сознании целый поток воспоминаний о жизни в этом городе. Кто мог бы вернуться туда и жить так? Это все равно, что сознательно обречь себя на медленную смерть. Она ушла от них раньше, чем рассчитывала, в одиннадцать тридцать, поймала такси и уехала в отель, но, конечно, Гранта в номере уже не было. Он посидел немного, а потом вернулся в бар напиваться со своим другом Дугом, и к черту ее. Ладно, к черту его, она не знала, что он в баре, и легла спать. Легла спать, снова ощущая, как ее окутывает толстый слой горячего, студеного льда.

Это был еще тот вечер. Еще до того, как пойти в номер, Грант заметил, что Жак Эдгар и его компания уже уехали из Краунта, и им овладел болезненный ужас. Если она это сделала, он изобьет ее до смерти. Изобьет и выбросит эту проклятую задницу. Она до обалдения красива. Дуг сидел в баре, как будто ждал его прихода. Его француженка ушла спать. Она просто и хладнокровно использовала Дуга физически, как и он ее. Яростный, обиженный и несчастный, как никогда в жизни, Грант при изощренном потворстве Дуга принялся шутить, дразнить Рене и Лизу своим поврежденным носом. Подмигнув Дугу, он заговорил о том, какой виноватой почувствует себя Лаки, если вернется и увидит, как сильно она его поранила. Отсюда логично вытекал следующий шаг — достать перочинный нож и попросить Дуга надрезать нос дальше — чуть-чуть, только чтобы Лаки удивилась еще больше. Белиберда, конечно, но он почему-то почувствовал себя лучше. И все это время она спала наверху, и ей снились дурные, тревожные сны о нем, но он, конечно же, не знал этого. Дуг исполнил приказ, достал нож и начал напоказ пробовать остроту лезвия. «Вы бы видели, как этот парнишка затачивает ножи!» — ревел он. Рене знал, как хорошо делает это Грант, поскольку Грант, проходя через кухню, всегда их затачивал, пока двое поваров-ямайцев не порезались, так что он вынужден был прекратить это занятие. «Он так умеет затачивать ножи, что ими можно бриться. Давай! Давай сюда, Рон! К свету! Я не хочу ошибиться!» Паршиво было так поступать с ними, ведь оба они были такими милыми, они ведь искренне верили, что он хочет это сделать, так что впали едва ли не в истерическое состояние. Но он напился. И Дуг напился. А он к тому же, до боли в чубах, был несчастен. Под конец он, конечно, позволил отговорить себя от такой ужасной шутки.

Чуть позднее, но насколько позднее, он не помнил, они с Дугом вышли пописать под пальмами в лунном свете и на мягком морском бризе. Прислонившись к пальме, Дуг медленно соскользнул влево и хлопнулся на спину. Несколько секунд он лежал тихо, а потом, как будто падение что-то включило в нем или пробило какую-то плотину, он неожиданно подлетел на ноги и, как идиот, запрыгал. «Я поимел твою шлюху, Грант! — ревел он изо всех сил. — Я поимел твою шлюху! Я трахал твою шлюху! Я трахал твою шлюху, Грант! Так-то вот!» Грант едва не налетел на него. В какое-то мгновение в затуманенном пьяном сознании пронеслась мысль, что Дуг говорит о Лаки. Но, конечно, это не Лаки. Это Кэрол Эбернати. И Грант обнаружил, что ему наплевать на все это. Чего Дуг ждал? Что он огорчится? Сойдет с ума? Ясно, что это произошло после того, как он с Лаки улетел из ГаБей, и ревности было до огорчения мало, чтобы проявить ее. Он ощутил смущение от того, что Дуг вообще упомянул об этом. Не зная, что делать, он просто стоял и глазел на него. Дуг вскоре замолчал, и они стояли, уставившись друг на друга. А затем, но молчаливому согласию, они повернулись и молча пошли в отель. На следующий день Грант даже не был уверен, помнит ли Дуг об инциденте.

Было уже поздно, и Сэм всем своим видом показывал, что хочет закрыть бар. Так что они выпили всего по одной. В номере он обнаружил, что Лаки вернулась и спит в постели.

Если она и проснулась, то промолчала. Как и он. Положение оставалось почти таким же и на следующее утро — если не считать необходимых вежливых фраз в присутствии других людей, — и весь день, и весь пикник на борту вплоть до того самого момента, когда он с Бонхэмом прыгнул в воду.

И вот теперь он здесь, и вовсе не думает об этом, а лежит на глубине пятнадцать футов, запутавшись в эту проклятую рыбацкую сеть, в тридцати футах от едва видимого Бонхэма, поблескивающего подводным резаком. Как, господи же ты мой, боже, мог он попасть в такую идиотскую заваруху?

В мутной воде он не видел Бонхэма, только резак, и отчасти именно поэтому попался в западню. Плохая видимость. Но дело-то в том, что он все время оглядывался, проверяя, нет ли на хвосте у него акулы или чего-нибудь в этом роде, вот и заплыл сюда. Может быть, он смог бы раньше ее увидеть. Он ощутил лишь легчайшее прикосновение к уху, затем к плечу, а затем он сразу оказался полностью запутанным в сети так, что и руки были прижаты к бокам. Нельзя было поверить, что все произошло чуть ли не в мгновение ока. Один конец сети зацепился за камни на дне, грузила и поплавки были сняты, и она плавала в трех-четырех футах над дном, где ее выбросили за борт какие-то идиоты. То, что они так сделали, было опасным и беззаконным, но сейчас от такой мысли мало проку. Он попытался плыть, но в итоге еще больше запутался, теперь уже ноги с ластами были зажаты. Он попытался правой рукой достать нож из пожен на ноге, отстегнул застежку, вытащил нож, и он тут же выскользнул из пальцев и утонул в донном иле. И вот сейчас он испугался по-настоящему. Потому что теперь оставалось только лежать и ждать, что Бонхэм его заметит.

Но если Бонхэм его не видел? Что, если Бонхэм сразу начал работать и будет работать, пока не кончится воздух, и он не поплывет наверх за новым баллоном? Как же, твою мать, мог он залезть во все эти дела? Какого черта он хотел стать ныряльщиком? Черт подери!

Не было ведь реальных причин, почему Бонхэм должен его искать. Кто может попасть в беду над дном из песка и камней на глубине пятнадцать футов? Только Рон Грант, вот кто! Он начал искать трубопровод, видел, как Бонхэм зажег горелку, посмотрел, как тот делает первый разрез, а затем показал, что уплывает посмотреть все вокруг. Не было у Бонхэма причин думать, что здесь он не в абсолютной безопасности.

Осторожно, стараясь не учащать дыхания, он попытался освободить правую руку, прижатую к бедру и спине, и постучал пальцами по баллону. Но звук был столь слабым, что сам он едва его услышал, и щупальца страха охватили его, вызвав учащение дыхания. Он сосредоточился на дыхании, пытаясь его замедлить, замедлить расход воздуха. Ничего металлического, чтобы постучать, у него не было, а если бы и было, то он не сумел бы достать. Ничего не оставалось, только лежать связанным, как бык перед бойней, и надеяться, что Бонхэму придет в голову искать его. Время от времени он видел, как свет резака отражается в маске Бонхэма, когда большой человек поворачивал голову, но самого Бонхэма он не видел, а потому был уверен, что и большой ныряльщик его не видит. Иисусе! Перед глазами поплыли заголовки нью-йоркской «Дейли ньюс»: «КРАСИВАЯ МОЛОДАЯ АКТРИСА ВЫШЛА ЗАМУЖ И В ТУ ЖЕ НЕДЕЛЮ ОВДОВЕЛА В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ ПОД ВОДОЙ С ПЛЕЙ-БОЕМ И ДРАМАТУРГОМ!»

Он знал, что воздуха хватит минут на пятнадцать. А Бонхэму, поскольку он работает, воздух понадобится раньше, если, конечно, сам Грант не запаникует. И тогда Бонхэм может вернуться на катер, обнаружить, что он не вернулся, и поплыть искать его. Но и тогда, черт возьми, откуда он будет знать, где искать? Да и Грант не был уверен, сколько времени осталось, поскольку левая рука с часами тоже была привязана к ноге.

Им овладел чудесный покой, когда в голову пришла одна мысль. Он думал об этом целых двадцать секунд. Смотри. Ага! «И что бы вы делали, мистер Собеседник, в моей ситуации?» Затем он осторожно начал двигать левой рукой. Когда она оказалась у баллона, который он нащупал пальцами, он сделал пальцами конус в узком пространстве между баллоном и спиной, чтобы развернуть руку и повернуть запястье вверх, и затем постучал металлическими часами по баллону. И почти сразу же он увидел, что голова повернулась, изменился отблеск на маске.

Он снова постучал. Горелка выключилась. Грант стучал и стучал, и через несколько секунд перед ним, как гигантский морж-циклоп, возник Бонхэм, ион никогда в жизни не испытывал такой радости от встречи с человеком. Покачивая головой, ныряльщик осмотрел его. Освободить его было делом пары минут, потом Бонхэм показал на пустые ножны на ноге. Грант ткнул пальцем вниз. Ныряльщик опустился, огляделся, очевидно, заметил отблеск, поднял нож и отдал Гранту. Затем он показал большим пальцем вверх: хочет ли Грант подняться?

Именно об этом и думал Грант, но через мгновение он покачал головой. Они вдвоем собрали опасную сеть, порезали ее на мелкие кусочки и затолкали в ил под трубопровод. Позднее Бонхэм пояснил, почему он это сделал, а не поднял ее наверх: он не хотел, чтобы в лодке узнали об инциденте. Закончить его работу — вопрос еще пяти минут, и когда они пошли вверх, он показал Гранту на якорную цепь, вместо того, чтобы, как обычно, плыть к корме. Как только они высунули головы из воды, он вынул нагубник и тихо сказал:

— Я бы не рассказывал Лаки об этом. И никому. Чего не знаешь, то и не волнует, а из-за этого они только расстроятся — и зря, без всяких оснований.

Грант кивнул, и они поплыли к корме.

На катере Бонхэм сразу начал есть, поскольку до погружения оба они не ели. Но Гранту не очень-то хотелось. Он в одиночестве уселся на корме. Страх уже прошел, но слегка угнетала мрачная мысль о том, что и впрямь могло случиться. Он и вправду мог отдать концы, как говорят мальчишки. И тут он ощутил чью-то ладонь на своем плече, глянул и увидел, что это Лаки. Она не сняла руки.

— Что случилось?

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Что-то случилось. Я не знаю, что. Но ощущаю.

— О, я просто попал в старую сеть, которую какой-то идиот выбросил за борт.

— Это опасно.

— Нет. Но могло быть. Но рядом был Бонхэм, — солгал он.

— Он просил, чтобы ты не говорил мне?

— Нет, — снова солгал он. — Зачем? Иисусе, это пустяки.

— Тогда почему же ты мне не сказал?

— Зачем? Я собирался сказать, — в третий раз солгал он. — Позднее.

Она глянула ему в глаза, и в ее голубых глазах гнева уже не было.

— Ах, Рон, нам надо прекратить это.

— Знаю, — ответил он. — Я же сказал, это пустяки.

— Дети в лесу, — сказала она и глянула через залив на Палисадоуз. — Если мы потеряем друг друга, мы просто потеряем почти все.

— И это я знаю, — откликнулся он. Дуг и Франсуаза, Рене и Лиза разговаривали с Бонхэмом в крошечной кабине. Поскольку Джим Гройнтон отказался от поездки, Бонхэм должен был все делать сам, он запустил мотор и одной рукой вертел штурвал, а в другой держал огромный бутерброд с ветчиной. Лаки отвела взгляд от Палисадоуз и снова посмотрела на него.

— Даже ныряние и Бонхэм не стоят того, — сказала она.

Грант взял ее ладонь в руки.