Не страшись урагана любви

— Смешная штука, — испытующе ответил Бонхэм, — но нет. У него все в порядке, когда он волнуется, грустит. Что же с ним? Не могу понять. Теперь его волнует, что он не может удержать диафрагму, не может не пытаться втянуть воздух, когда плывет к поверхности. Говорит, что Гройнтон не делает этого.

— Наверное, он слишком глубоко ныряет, — заметила Лаки, — для своего опыта. — Она неожиданно занервничала и ощутила панический трепет в желудке. — Дуг, дай пива, а?

— Нет, — ответил Бонхэм. — Я не это имел в виду. Это происходит почти с каждым. Я о другом, я не могу представить его целиком. Каждый раз, когда он к чему-то готовится, он нервничает, он не в духе, он напряжен и напуган. А когда он…

— Я думаю, это из-за того, что он не агрессивный тип, — сказала Лаки. И залпом выпила пиво.

— А! — откликнулся Дуг, доставая пиво и себе. — Вот это точно.

— Ну, ладно, — сказал Бонхэм, — я думаю, он заслуживает всего, что уже получил и что может получить. Я никого не видел, кто бы так заслуживал успеха, как он. Он именно то, что я называю совершенно человеческим существом — духовно, физически, в любом смысле. Ну, ладно, — продолжал он, сильно хлопнув большой ладонью по ноге, с видом счастливого удовлетворения. — Знаете, у меня есть теория. Не хотите послушать?

— Конечно. Отчего же, — сказал Дуг.

— О Роне? — осторожнее спросила Лаки. Она не хотела слушать теорий Бонхэма о Роне.

— Нет, не о нем. Хотя и он в нее вписывается. Как и все вы. После войны я закончил Пенсильванский университет, — сказал он, обращаясь к Лаки. — Вы же этого не знали? — Его грозные глаза вновь смотрели на нее загадочно и насмешливо, как было всегда, когда он глядел на нее. Он не ждал ответа.

— Моя теория о тех, кого я называю Избранными или Новой Аристократией. Избранность означает просто прославленность. Если вас это волнует, то оба вы подходите под это определение. Как и Рон. Лаки подходит потому, что она замужем за Роном. В наше время вся эта дребедень прославленности распространилась по всему свету благодаря технологическим достижениям послевоенной эпохи и с тех пор невероятно укрепилась. Взяв все это оптом, все эти достижения, назовем их Массовой Коммуникацией. И вот в этом процессе Избранный, однажды попавший, однажды «избранный» становится отличным от других людей, живет почти что по другим законам. Все их защищают, их лучше обслуживают, с ними иначе обращаются, им отдают лучшие куски во всем, они — соль земли. Все из-за известности. Их начинают защищать символы того, чем все хотели бы стать.

Теперь другой феномен, возникающий из послевоенных достижений технологии, — это Массовые Дешевые Путешествия. В наше время «ты-должен-работать-сорок-часов-в-неделю-как-требует-правительство» морковь под носом «Гражданина» или «Товарища», и все ради двух недель в году (или месяца, если ты администратор), когда он может жить так, как Избранный живет все время. Не по-настоящему, конечно, но достаточно, чтобы все выглядело удобоприемлемо. Если он копит деньги сорок восемь или пятьдесят недель в году, он может поехать почти что в любое место мира, чтобы его кормили, обслуживали там, как будто он настоящий Избранный. Это известно под названием Индустрии Туризма. Все экзотические места, отдаленные романтические названия, теперь он может их посетить и притворяться (на время), что он из Новой Аристократии, которую он помогал избирать и сохранять. Весь мир открыт, благодаря Массовым Дешевым Путешествиям, порожденным Массовыми Коммуникациями — как на Востоке, так и на Западе. Это абсолютно новое поле, Туризм, настоящая «Граница» (возможно, единственная выжившая), где можно быть «Пионером» тем людям, которые хотят жить так, как Избранные живут все время. И Избранные, настоящие Избранные — короли всего этого и ключ ко всему.

Возьмите, например, Гранд Отель Краунт. Это отель Избранных. Черт подери, если ты не Избранный, то адски трудно просто получить там номер. Но туда, куда ездят Избранные, неизбранные хотят ездить. Знаете ли вы, что когда Кингстон стал популярен среди Избранных благодаря Краунту, то туристический и гостиничный бизнес пережил бум во всем этом районе?

Нет, все это происходит быстро. Везде. Повсюду. И для США, по крайней мере, на ближайшие двадцать лет это будет Карибское море. Все к тому идет. Вскоре начнется большая рекламная кампания.

И именно здесь появляются такие парни, как я и Джим. Мы снабжаем туристов нашим «специальным ремеслом», главным образом, неизбранных, но предпочтительно Избранных. Добыча именно здесь. Посмотрите на Рене. Что может неизбранный поделать со своим вшивым, коротеньким двухнедельным отпуском? Думаете, за две недели он может по-настоящему научиться нырять? Конечно, ты ему этого не говоришь. Но у Избранных есть время и деньги. У Джима процветающий бизнес в Кингстоне не только в Краунте, но и во всем городе. И все-таки большую часть настоящих денег он делает в Краунте.

И именно это я хочу создать в Га-Бей, когда заполучу шхуну. — Он снова нетерпеливо хлопнул себя по ноге. — Я хочу жить с Избранными и как они.

Казалось, что когда он говорил, то мыслями был далеко, а они слушали, восхищаясь тем, что внутри Бонхэма, искателя приключений, был бизнесмен.

— Но, — сказал Дуг, — в Га-Бей нет Гранд Отеля Краунт.

— Конечно, есть. Один есть, — возразил Бонхэм. — Вест Мун Оувер Отель. Там уже было много знаменитостей, и они все прибывают. В прошлом году там жили члены семьи Кеннеди, — он вновь хлопнул себя по ноге, будто выстрелил большой пистолет. — Но разве вы не понимаете, что со шхуной я не привязан ни к одному городу, ни к одному отелю. Я могу превратить все Карибское море в «рабочий район».

— И что же случится с вашими прелестными первобытными рифами и морем, когда тысячи таких же парней будут делать то же самое? — ухмыльнулся Дуг. — Вы же обрекаете их на осквернение и разрушение всего того, что любите.

Бонхэм ухмыльнулся в ответ.

— Плевать. Когда это случится, я уже умру. А тем временем я смогу убежать от «Цивилизации», — и здесь он неожиданно расслабился и откинулся назад. — Но вы, люди, вы уже члены Новой Аристократии, вы уже Избранные. Все, что вы должны делать, это сидеть и наслаждаться подливочкой. Наслаждаться нашими, моими услугами.

Лаки все это время раздумывала, о чем же вся эта длинная речь, и подозревала, что адресована она непосредственно ей.

— Да, — жестко ответила она. — Да, все, что мы должны делать, это поддерживать высокий уровень успеха. Вы когда-нибудь это пробовали? Если у Рона Гранта будет хоть один большой провал, у него не хватит денег, чтобы быть одним из ваших Избранных. И мне кажется, что то же справедливо и для Дуга.

— Ай! — ответил Дуг. — Такое же дерьмо. Но он все-таки прав относительно киношников. Лиз Тейлор. Бартон. Джон Уэйн. Кирк Дуглас. Мистер Занук.

— Ну, может, это не во всем справедливо по отношению к Дугу и Рону, — сказал Бонхэм, — но я думаю, что Рон по-настоящему один из Избранных, и из всех, кого я знаю, он больше всех того заслуживает. — Он ухмыльнулся. — Но для моих целей это достаточно справедливо вообще. Кроме этого парня Сэма Файнера, Рон — единственный, который был моим клиентом. — Он снова победно ухмыльнулся. — Ежли я ему понравлюсь, он, может быть, расскажет обо мне другим Избранным, своим друзьям.

— Тогда зачем же вы стараетесь поссориться и оттолкнуть его женщину? — сказала Лаки. — Я полагала, что вы достаточно проницательны, чтобы понять, что так нельзя договориться ни с одним мужчиной, даже если он не любит жену. А Рон любит.

Дуг неожиданно рассмеялся, когда Бонхэм уставился на Лаки. Потом большой человек улыбнулся самой победной из улыбок.

— Но, милая, я не старался поссориться. С тех пор, как я вас увидел, я старался подобрать к вам ключ, чтобы вам поправиться, — но грозные глаза, уставившиеся на нее, разоблачали эту улыбку.

В Лаки вздымалась волна чисто итальянского гнева. Она ощущала, что ее несет, и как бы она ни хотела остановиться, этого уже не могло случиться.

— Знаете, что я о вас думаю? Вы склонны к несчастным случаям в социальных отношениях. Не в работе, это ясно. Но во всем остальном, я думаю, вы рождены терять. Потому что, как все такие люди, вы стремитесь себя наказать. Что касается ключа ко мне, это достаточно просто. Все, что вы должны делать…

Ее прервал крик из воды:

— Эй! Помогите!

Для человека такой огромной массы Бонхэм умел двигаться невероятно быстро. Он вскочил и очутился на корме и, держа в руках огромную острогу, уже с чем-то сражался, пока Лаки, двигавшаяся быстро, как никогда в жизни, еще только вставала. Кровь колоколом била в ушах, и она думала только об одном — об акуле. Господи, как же она ненавидела этот проклятый спорт! На мгновение ей показалось, что она теряет сознание, как с ней обычно случалось в детстве при встрече с чем-то ужасным. Потом ее обнял Дуг и закричал в самое ухо:

— Все в порядке! Все в порядке! Ничего страшного! Я вижу! — И затем спокойнее: — Сюда. Иди сюда. Все в порядке. Ты же видишь. Большая рыба, вот и все. Огромная рыба.

Склонившись за борт, она увидела, как Бонхэм вонзил большую острогу в громадную рыбину. Гройнтон и Рон, все еще в масках, за которыми болтались дыхательные трубки, кричали на Бонхэма и триумфально гоготали, расплываясь в разные стороны, чтобы на линиях подводных стрел удерживать рыбу на одном месте. Увидев ее, Рон крикнул:

— Это окунь!

— Эй, Дуг, — рыкнул Бонхэм. — Давай сюда. Нет хорошего рычага. У борта еще одна острога. Помоги!

Дуг, как доктор, испытующе глянул ей в глаза, отпустил ее и схватил острогу. Между их напряженными, покрасневшими лицами показался чудовищный бьющийся организм и хлопнулся на палубу катамарана. Пока они держали ее острогами, Бонхэм нашел под сиденьем короткую дубинку и с сильным звуком врезал рыбе по позвоночнику, по «шее», чуть пониже головы. Все большое тело рыбы, плавники и хвост затрепетали и замерли, она теперь затихла. Странный пурпурный отблеск как бы вырвался из точки удара и распространился по всему телу, неприятно окрасив его во все оттенки красного, красно-коричневого. Теперь она лежала неподвижно, но вращала глазами, все открывала и открывала рот и жабры в тщетной попытке дышать. Лаки с восхищением и ужасом уставилась на нее. Она была прекрасной. А рот был такой большой, что в нем поместилась бы голова и плечо человека. Должно быть, все пять футов длиной и в два раза больше в окружности. Позади на борт залезали Рон и Джим и хлопали друг друга по спине.

— Парень, надо было тебе видеть Рона! — смеясь, сказал Бонхэму Джим Гройнтон. — Он шел как настоящий старый профи, Эл! — Он снова хлопнул Рона по спине. — Дружище, если ты так ныряешь и настолько задерживаешь дыхание, ты уже сейчас сможешь погрузиться на восемьдесят футов, и нет причин, по каким ты не можешь опуститься на все сто. Я в тебе ошибся. Ты не знал, что в тебе есть.

Лаки видела, как ее любовник и муж стыдливо вспыхнул.

— А, дерьмо. Это возбуждение момента, — ухмыльнулся он. — Я не сумел бы повторить.

— Если смог один раз, сможешь и в другой, — сказал Джим.

Все еще задыхаясь, он рассказал обо всем. Слушая, Лаки наблюдала, как постепенно выцветали красноватые тона рыбы, глаза потускнели, она стала серо-коричневой. Что больше всего причиняло Лаки боль — это умирающие глаза. Это, и злобный удар. Они отплыли, наверное, на двести ярдов от судна, говорил Джим. Он увидел, как этот окунь выплывает из пещеры, и Джим поплыл прямо на него, ни о чем не думая, только о том, как его взять. Времени захватить бразильскую острогу все равно не было, они бы потеряли рыбу. Они и так почти потеряли ее. Он выстрелил ей в голову, может быть, с сорока футов, из-за кораллового навеса, но это не был смертельный выстрел в мозг. После чудовищного взмаха хвостом, который переломал бы спину человеку, рыба рванулась в пещеру. Глубина до дна — футов шестьдесят или около этого, а рыба была в восьми-девяти футах ото дна. Конечно, он не мог ее удержать. И именно в этот момент появился Грант. Погрузившись на полные пятьдесят футов, он вонзил стрелу в голову рыбы с другой стороны, сохраняя присутствие духа. Но и это не был смертельный выстрел. Когда же рыба оказалась между ними, они смогли, плывя изо всех сил назад и в сторону, остановить движение рыбы к пещере, где она могла бы обрезать лини о кораллы. Наконец, они сумели довести ее достаточно близко к поверхности, чтобы высунуть головы и вдохнуть воздух.

— Мужики, никогда не был так рад глотку свежего воздуха, — смеялся Джим.

— И я, — сказал Рон, — но ты почти вдвое больше был под водой. Я бы никогда не смог столько продержаться.

— Старина, ты достаточно долго там пробыл, — сказал Джим. К тому времени, когда они могли дышать, окунь почти прекратил сопротивление. — Что в них самое хорошее, так это то, что они быстро выдыхаются.

Лаки вдруг разрыдалась. По мере того, как жизнь покидала большую рыбу, все ее цвета тоже исчезали, как будто сама жизнь действительно была цветом, и теперь это только кусок мертвого коричневого мяса, воняющий рыбьей слизью.

— Вы все мерзавцы! Для чего вы ее убили? Она вас не трогала! Она хотела убежать! Негодяи!

— Милая, милая, — успокаивал Рон. Он обнял ее. — Это всего лишь рыба.

— Не думайте, что она не убивает, — мягко сказал Гройнтон. — Как вы думаете, что она ест?

— Она чуть в обморок не упала, когда вы, ребята, заорали, — услышала она объяснение Дуга. — Она перепугалась. Подумала, что это несчастный случай.

— Причем здесь это! — плакала она. — А что ты говоришь, — обратилась она к Гройнтону, — какое мне дело, убивает она или нет? Считается, что вы люди! Цивилизованные люди! Человеческие существа! Вы же не рыбы? Или рыбы? — Но она уже переставала плакать. — Тебя самого могли убить, — сказала она мужу. Это было смешно. Обычно она не думала о нем как о «муже».

— Невозможно, — сказал Рон, все еще обнимая ее. — Честно, наверное, не могло. И посмотри на эту рыбу. Мы сумеем два-три дня кормить весь отель.

Теперь она вытирала глаза об его плечо.

— Пусть рыбаки добывают рыбу. Они для этого и существуют. Они этим живут. Но нет, вы должны убивать. Она была красивой, эта рыба. Она была живой.

Джим Гройнтон глядел на нее.

— Мужчинам нравится убивать рыб и играть, — сказал он, и в его голосе прозвучала незнакомая глубокая, ледяная убежденность. Лаки восхищенно глянула на него через плечо Рона. — Им всегда нравилось убивать рыб и играть. И полагаю, так будет всегда. И женщины обычно за это их и любят.

— А иногда им нравится убивать друг друга, — необычным тихим голосом сказал Рон. Он, по крайней мере, понял, что она имела в виду, подумала Лаки.

— Да. Полагаю, — сказал Джим. — Но именно это и создает мужчин. Именно это нужно, чтобы быть мужчиной. Именно в этом нуждается мужчина, чтобы чувствовать себя мужчиной. Не я создавал правила. Не я создал этот мир. Если бы это был я, то, наверное, многое бы изменил.

Казалось, он был в холодной ярости. Лаки позволила Рону усадить себя и взять пиво.

— Конечно, вы абсолютно правы, — сказала она. — Я просто расстроилась. Я подумала, что кто-то пострадал. А кстати, что бы вы делали, если бы на борту никого не было, кроме меня?

Рон и Джим остановились и посмотрели друг на друга. И оба ухмыльнулись.

— Полагаю, продолжили бы и все равно убили бы ее, — ответил Рон.

— О, мы могли бы убить ее разными способами, — пояснил Джим. — В воде. — Потом он улыбнулся. — Вы не представляете, не каждый же день предоставляется случай убить такую большую рыбу.

— Думаю, это меня и расстроило, — сказала Лаки. — Она большая, как человек. И когда я увидела, как она изо всех сил пытается дышать и вращает глазами, смотрит на меня, будто просит о помощи. — Она улыбнулась Гройнтону, зачем и в самом деле рассказывать дубине правду? — Не сердитесь, — она почти просительно улыбнулась.

— Пустяки, — ответил Гройнтон.

— Рыба не чувствует, — сказал Бонхэм. Она улыбнулась и ему. Она не сказала ему то, что хотела: «Эта рыба чувствовала», — зачем говорить им правду? Рону она бы сказала. Но больше никому: их охота — это извращение. У рыбаков же — нет.

— Как думаешь, сколько потянет? — спросил Бонхэм у Гройнтона.

Гройнтон глянул на окуня.

— Думаю, минимум на триста.

После этого, когда они возвращались домой, она молча наблюдала за ними. Вскоре стало ясно, почему Бонхэм затащил рыбу на палубу катамарана. Гройнтон тащил на буксире пластмассовую лодку, и обычно пойманную рыбу держали там, Бонхэм уже положил туда свою добычу — три рыбы. Но огромный окунь утопил бы лодку. И теперь он ехал на палубе между ними, а четверо мужчин время от времени посматривали на него. Время от времени они страстно говорили о ней, как будто это какой-то их проклятый друг, и они все время пересказывали историю убийства. Кажется, она так чувствовала, ее просто исключили.

Точно так же чувствовала она себя и вечером за ужином. Бонхэм ужинал с ними в отеле, и среди четверых мужчин она ощущала себя абсолютно лишней. Они разговаривали, они смеялись, но она в этом не участвовала, о ней как будто позабыли. Не то, что они были невежливыми или на самом деле повернулись к ней спинами. И не Бонхэм вызывал это чувство, и даже не его приезд. Но было так, будто эти четверо мужчин, собравшись вместе, а они не просто мужчины, а подводные охотники (поскольку даже Дуг был им отчасти), удачно поохотившись, инстинктивно развивали чувство общности, общности личностей, и считали, что она не может быть частью этого, даже понять их не сможет. Она не очень возражала против такого подхода, поскольку до коктейля они с Роном дремотно, нежно и проникновенно занимались любовью. Но трудно было поверить, сидя сзади и наблюдая за ним и тремя остальными, что это тот самый Рон, который так хорошо любил ее в номере. Он ржал со всеми, рассказывал ужасающие истории о войне, над которыми все они смеялись. Они ржали, звучно хлопали друг друга по спинам между очередными стаканами, врезали друг другу локтями под ребра, когда стояли у стойки бара после ужина. Большая рыба, конечно, была сенсацией в отеле, и они все время поздравляли друг друга с ней и экспансивно принимали поздравления других обитателей. Пожалуй, Джим Гройнтон вел себя тише других, но было совершенно очевидно, что убеждения у него те же, что и у остальных. Она неожиданно вспомнила, как на несколько дней прилетела в Лондон с любовником и он взял ее на прогулку по Джермин Стрит, где хотел зайти в ателье рубашек и купить трубочный табак. Джермин Стрит, «мужская улица» Лондона: рубашки, портные, табачники, мужские парикмахерские, обувщики и, конечно, пивные. Все для мужчин. Она увидела еще одну женщину, тоже выглядевшую крайне неуместной, виноватой, почти так же, как и сама она все то время, пока была там. Тогда, в Лондоне, она чувствовала себя точно так же, как сейчас, здесь и сегодня. Она ненавидела мужчин.

Позднее она высказала ему все это, когда они остались вдвоем и пошли в номер. Но к тому времени оба они были уже слегка пьяны, так что, вероятно, не следовало ей говорить все это.

Во-первых, ему трудно было объяснить. Любому трудно объяснить. Что же все-таки она хотела сказать? Грубость и бесчувственность — вот суть. Должны ли мужчины, когда они собираются группой, становиться грубыми и бесчувственными, чтобы доказать друг другу свою мужественность? Должны ли мужественность и бесчувственность идти рука об руку? Если так, это не предвещает добра человечеству, ни кому-либо лично. Что же это за мужественность? Вовсе не та, которой она хотела.

Но даже больше; того. Все это презрение к женщинам, все это смыкание рядов против удушающего вторжения женщин, эта потребность иметь отдельный от женщин мир, куда женщинам вход запрещен, — все это невозможно понять, все это должно исходить из глубоко спрятанной нелюбви к женщинам, женоненавистничества, которое могло возникнуть только в результате ощущения опасности и недостатка доверия.

Ей не нравилось то, как Бонхэм так сильно его любил. Только ли из-за ревности? Только ли это? Она так не считала. Но в Бонхэме было что-то странное и жестокое. Он жестокий человек, как бы умело это ни скрывал. И только насилие, что-то плохое, ситуация утраты могли возникнуть от связи с ним. И это же, вероятно, справедливо и по отношению к Дугу.

Когда она все это выпалила и замолчала, то обнаружила, что все равно не сказала того, что хотела.

Муж смотрел на нее плохо сфокусированными глазами, хотя и шел не шатаясь.

— Ну, вот так-так, милая, если б я знал, что ты чувствуешь себя отключенной, я бы… — Он сделал жест, будто хотел ее обнять.

— Нет! — выкрикнула она. — Не делай этого! Это ничего не изменит! Я пытаюсь серьезно поговорить с тобой. Не только Бонхэм. Ты. Я из-за тебя волнуюсь.

Он развернулся и сел на край кровати, когда она отошла от него. Он сидел абсолютно голым, руки свисали между коленями, пока она продолжала говорить. Когда же; она замолчала, он глянул на нее сверкающими глазами, лицо почти как у животного, а голос был голосом другого человека. Что с ним могло случиться? За такое короткое время?

— О'кей. Я возьму это на заметку. Подумаю. Но эти мои деньги… И если я хочу вложить немного в судно Бонхэма, то я, мать его так, сделаю это. Ты, твою мать, усекла?

Лаки отпрянула и уставилась на него. Таким она его никогда не видела. Положительно, он был почти в исступлении, как животное.

— И раз уж мы жалуемся, то у меня, твою такую мать, тоже есть парочка жалоб. Я хозяин этого дома и устанавливаю пару правил. Ты прекрати флиртовать с этим проклятым Гройнтоном — или я оторву твою проклятую голову, да и его тоже. Да к тому же, не надо мне встреч с твоими проклятыми экс-друзьями. Точка. Иисусе! Я не могу вынести рукопожатий с этими сучьими сынами. Мне хочется вымыть свои вонючие руки. У меня желудок слабит от этого. Я очень ревнив.

У Лаки было ощущение, что ей дали пощечину, щека даже заболела, а голова опустела. Как будто ее со всех сторон окружила глыба горячего, пылающего льда. Она сказала:

— Ты чертовски неплохо знал, что почти точно встретишь здесь Жака, когда ехал сюда. И насколько я понимаю, ты, наверное, до конца жизни встретишь много других. Так что лучше привыкнуть, — холодно сказала она. — Что я, по-твоему, должна была делать, даже не здороваться с ним?

Ее муж ухмыльнулся. «Конечно, — сказал он. — Почему бы и нет? — Потом он рассмеялся. — Я хочу, чтобы ты дала список всех мужчин, которых трахала. Завтра же. Это приказ, — он хихикнул. — Тогда я буду знать, кому не подавать руки. Господи, может, тут их целая дюжина околачивается».

— Ты никогда его от меня не получишь, сучий сын, — услышала Лаки свой холодный голос.

— А, заткнись и ложись спать. Оставь меня в покое, — и он вытянулся на постели и натянул на себя простыню. Напряженно, как человек, шагающий среди куриных яиц, она обошла его, подошла к своей половине сдвинутых вместе двойных кроватей и легла, напряженный, замороженный камень.

— Дерьмо, как будто я женился на проклятой шлюхе, — сказал приглушенный подушкой незнакомый голос. — Именем Бога.

— Денег я не брала, — холодно ответила она. Она услышала, как он зашевелился, и быстро добавила: — кроме Рауля, и ты знаешь, что он хотел жениться на мне.

— А, заткнись и оставь меня в покое.

— С удовольствием, — ответила Лаки. Она никогда не чувствовала себя настолько замороженной. Он сознательно бил в самое чувствительное место. Сознательно. Или нет? Она лежала и думала, что она может ему сделать. Когда она, наконец, засыпала, то насколько она помнила, думала о том, что это их первая настоящая ссора. Насколько она понимала, ссора могла быть и последней.

Он проснулся в четыре тридцать. Он еще спал, но стонал и скрежетал зубами. Он был суров. Лицо покрылось потом, кулаки сжимались и разжимались, ноги подергивались и дрожали.

— Рон! — сказала она. — Рон! — и коснулась его плеча. Он с диким взглядом вскочил.

— Что такое? В чем дело? — говорила она.

— О, снова этот кошмар, — через секунду сказал он приглушенным голосом.

— С рыбой?

— Да.

— Я думаю, ты сумасшедший, — прошептала она. Рон не ответил. — Но сегодня ты не испугался, так?