Не страшись урагана любви

Это похоже на Политический Круг, о котором она так много читала во время унылых, тоскливых годов изучения политических наук в Корнелле. Можно идти Вправо до определенных пределов, чтобы не стать Левым, можно идти Влево до определенных пределов, чтобы не стать Правым. Крайне Левый становится Правым, крайне Правый становится Левым. Циферблат Политики. Если 12 часов — крайне Правый, а 6 часов — крайне Левый, то нельзя пройти вверх или вниз мимо 9 и 3 часов без того, чтобы не двигаться к своей противоположности, которую ненавидишь, которая является твоим врагом. И эта промужская Мужественность похожа на это. Круг Полов. Когда становишься более Мужественным, чем Мужественность, то это нельзя сделать иначе, как двигаясь к Женственности. Просто нельзя становиться все более и более Мужественным, чем раньше. Когда становишься Мужественным выше нормы, выше 9 часов, то автоматически все больше приближаешься к Женственности. Просто некуда двигаться иначе. Нравится тебе это или нет. Так что все они педики, но совершенно не педиковым, физически несексуальным путем. Когда все это прояснилось в сознании, когда она подумала об Орлоффски, то мысль точно ему соответствовала. Его физическое тщеславие, озабоченность своей красотой (красотой?!), позирование, прихорашивание, инстинктивная нелюбовь к женщинам. Но господи, мой боже, неужели у Рона те же проблемы? И если — да, что она может сделать? Она нежно коснулась языком кончиков длинных волос его подмышки и заснула. Грант взял у Бонхэма будильник, и когда он проснулся в семь тридцать, то она встала, будто просыпалась так рано всю свою сознательную жизнь.

День был прекрасный. При спокойном блистающем море, жарко распростершемся, как стол, под горячим тропическим солнцем, легком бризе, с ледяным ящиком на маленьком суденышке, набитом пивом и виски, разнообразным обедом, упакованным в отеле, день прекраснее просто не мог быть. Жены трех новых клиентов Бонхэма были теми шикарными жительницами Нью-Йорка, с которыми Лаки было легко и она могла разговаривать. Катер был переполнен весельем и смехом, когда в него уселись шестеро нью-йоркцев, она с Роном, два Орлоффски, Бонхэм и Али.

Но к десяти тридцати утра она увидела нечто такое, что день для нее померк, и ныряние навсегда перестало существовать. Плавая на поверхности в маске с трубкой и в ластах, которые дал ей Бонхэм, и наблюдая за аквалангистами глубоко внизу, она увидела, как Рон — ее Рон, ее любовник — застрелил рыбу приличных размеров, а потом ее едва не стащила акула. Она с трудом верила своим глазам. Рыба была похожа на какой-то вид лютиануса, хотя она и не была в этом уверена, но едва Рон загарпунил ее, неизвестно откуда появилась акула и раскрыла пасть с многочисленными рядами зубов. Акула была не очень большая, не длиннее самого Рона, она была черной и плавала, уродливо и неловко извиваясь, совсем не похожая на сказочную смертельную торпеду, но и этого для нее хватило. Высунув голову на поверхность и взвизгнув, она поплыла к катеру, вновь опустив голову, чтобы видеть Гранта и акулу. Бонхэм, лежавший неподалеку на поверхности, но в акваланге, наблюдая за подопечными, подплыл к ней, но не стал помогать Гранту. Поскольку между нею и акулой был Бонхэм, она почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы остановиться и посмотреть.

Увиденное еще больше удивило ее, а затем разъярило.

Рон играл с акулой! Выглядя, как виноватая собака, убившая овцу, акула бросалась и пыталась схватить рыбу, а Рон, держа стрелу на расстоянии вытянутой руки, отдергивал рыбу. На другом конце бечевы и стрелы, когда мертвая рыба двигалась, акула меняла направление и исчезала только для того, чтобы через секунду появиться вновь. В один момент, когда акула кружила и очутилась между Роном и рыбой, Рон, подтягивая ружье, развернулся и поплыл прямо на нее — после чего акула повернула и позорно, в панике бежала и тут же снова появилась всего через несколько секунд. Потом когда Рон подплыл ближе к катеру, акула, очевидно, заметив подкрепление, развернулась и исчезла.

Когда Грант бросал рыбу за борт лодки («Мангровый лютианус», — определил Бонхэм), вывинтив стрелу, он смеялся, глаза сверкали, почти как у пьяного (хотя он не пил), и такого смеха она никогда у него не слышала. И ее ярость обернулась суеверным ужасом и страхом. Оба они сумасшедшие, он и Бонхэм.

— Я немного нервничал, — смеялся Рон. — Особенно, когда она поплыла на меня.

— Ну, по твоим действиям этого не скажешь, — ухмыльнулся Бонхэм, явно гордясь им. — Настоящий профессионал.

— Как ты думаешь, можно ее найти? — Он перезаряжал ружье.

— Сильно сомневаюсь в этом. Если и найдем, то теперь ее не поймать. Она слишком напугана. Но попробовать можно. Пошли.

Держась для уверенности за борт катера, Лаки смотрела на них, пока они растворялись за пределами видимости. Вернулись они с пустыми руками. Не нашли.

Она недолго об этом думала. Она ела восхитительный обед, немного пила, загорала на крыше кабины, немного поплавала, шутила с нью-йоркцами, наслаждавшимися отдыхом. К трем часам они израсходовали все баллоны с воздухом и решили возвращаться. Но когда бы она, пусть случайно, ни вспоминала об этом сейчас и гораздо позднее, сердце ее снова сжималось от страха, а потом возникали ярость и гнев.

Когда она заговорила об этом с ним во время долгого пути домой, в порт, он разразился.

— Да она испугалась больше меня. Черт, даже я это увидел.

— Но тебе это нравилось!

— Да. Да, мне нравилось. Вот так. И я ничего не могу поделать.

— Но в любой момент могла появиться большая акула.

— Наверное. Но это не так часто случается. Ясно же.

Она не сказала ему, что она, кроме того, думает, что человек, который может войти в историю как один из величайших (если не величайший) драматург своего поколения, не имеет права так играть своей жизнью.

В ту ночь они пили все вместе в излюбленном баре Бонхэма — «Нептуне», а Грант с нью-йоркцами оплатили счет, и Грант требовал спеть «Лето» в микрофон, чем очень ее смущал. Она не знала, в чем дело, но рядом с Бонхэмом, как и в случае с Дугом, он становился совершенно другим человеком.

На следующий день все повторилось, только на этот раз акул не было. Но Лаки не могла забыть ту, первую.

В этот вечер из Монтего-Бей вернулся Дуг Исмайлех. Лаки никогда не думала, что будет рада снова его видеть. Но она обрадовалась.

19

Грант тоже обрадовался возвращению Дуга. Правда, что он хотел понырять с Бонхэмом до отъезда и плавания под водой в одиночестве в Кингстоне, но он не хотел быть обязанным всегда нырять вместе с Бонхэмом. И пока его маленькая хитрость с; Лаки насчет дешевой комнаты (главным образом, чтобы избежать встреч с де Блистейнами и Эбернати в одном из отелей) достаточно хорошо срабатывала, у него все же хватало благоразумия понимать, несмотря на взвинченное состояние, что долго так продолжаться не может.

Он и впрямь был взвинчен. Он, кажется, потерял способность думать и действовать с учетом будущего. Эта одетая в мантилью ведьма, по кусочкам так долго забиравшая его душу, или он так считал, отняла все его моральные силы, все желания. Смешно, что он должен так беспокоиться из-за своих моральных обязательств перед ней, тогда как сама она явно не дала бы и ломаного гроша за моральные; обязательства, которые у нее могли быть перед ним. И все же; так было. Он так же мог пойти туда один и смело выступить против нее в ее логовище на вилле, как мог взлететь, размахивая руками. Так что он просто тянул время, как безмозглый, безвольный цыпленок, ожидая возвращения Дуга. Любое удовлетворение, которое он мог получить от первой встречи с акулой, начисто сметалось этим пониманием.

Странно, но Бонхэм, кажется, разгадал — и поддержал — хитрость с «дешевой комнатой», как будто его заранее проинструктировали. Но он никогда не рассказывал Бонхэму о Кэрол Эбернати. Значит, Бонхэм догадывался? Дуг не мог ему рассказать, потому что Дуг его не видел после того, как Грант ему самому рассказал об этом. Ясно, что Кэти Файнер не рассказала бы. Однако Бонхэм шел в верном направлении, по-заговорщицки плетя заговор, помогая больше, чем его просили, как будто он точно знал, что происходит и что нужно сделать. Грант был благодарен ему, но в то же время это его странным образом раздражало.

Когда Дуг въехал в передний двор во взятой на прокат машине, все они сидели на заднем дворике вокруг плиты, где Бонхэм снова готовил ребрышки, его дар Гранту и трем нью-йоркским парням (как он говорил) за те бабки, которые они выложили за вчерашние посиделки в «Нептуне». Ему это должно было стоить сто семьдесят пять с половиной долларов, если считать и пиво. Конечно, все они знали, что у него мало денег. Грант и один из нью-йоркцев принесли виски. Грант был благодарен за нью-йоркцев. Они нравились Лаки, благодаря им она была занята. Он лукаво отметил, что нью-йоркские мужчины были в восторге от Бонхэма с таким же почти мальчишеским обожанием, которое временами появлялось и у них с Дугом. Без всяких особенных причин Грант сделал в уме пометку и спрятал ее в тайники сознания, где хранил будущий материал.

Было еще больше восхищений, ударов, хлопков, объятий со стороны Бонхэма и Орлоффски, и Дуг, почти столь же крупный, как и они, вынес их по меньшей мере так же хорошо, как и Грант. Лицо Лаки выражало презрение к столь грубым физическим приветствиям, отметил Грант. Затем Лаки, сидевшая на старой скамье с нью-йоркскими женщинами, вскочила, подбежала к Дугу и показала свой способ встречать, а именно — обняла его и крепко поцеловала, как будто он — давно потерявшийся брат. Грант ощутил, как иррациональный, но тем не менее мощный укол ревности медленно проник во все клеточки и затем истек через кончики пальцев. К тому времени, когда он сжал руку Дуга, все признаки приступа ревности исчезли.

Позднее вечером, а точнее — ночью, когда все они сидели с сигаретами, огоньки которых перекликались с отблесками угасающего в плите огня, когда они уже достаточно выпили, Дуг присоединился к Гранту в почти стройном пении старых ковбойских песен типа «Улицы Ларедо», бытового фольклора типа «Вниз по долине» и песен, под которые они маршировали на войне, типа «Я работал на железной дороге» и «Для меня и моей подружки». К удивлению Гранта, Лаки не только не рассердилась на этот раз, но и сама подпевала. Все песни она знала. И у нее было чистое, очень высокое, не очень сильное сопрано, которое очень трогало благодаря каким-то своим свойствам, присущим маленькой беззащитной девочке. Но до того, как началось это приятное иллюзорное бессмертие, Грант уже переговорил с Дугом и решил, что завтра он будет делать с Кэрол Эбернати.

Он подошел к Дугу, когда тот разговаривал с Лаки. Лаки оставила нью-йоркских женщин, отошла с Дугом и села на старую разбитую кушетку, и когда он подходил, то услышал, что Дуг печально и сбивчиво рассказывал ей о Терри Септембер. Когда он встал перед ними, оба они глянули на него и улыбнулись.

— Какого хера вы тут делаете? — громыхнул он с отчасти шутливым гневом. Но в глубине души он по-детски ревновал.

Дуг проницательно глянул на него.

— Я просто рассказывал твоей старушке, что я думаю, что влюбился в старушку Терри Септембер. Хочу повидаться с ней, когда приеду в Нью-Йорк.

— Если это личное, я уйду, если хотите, — предложил Грант, и им неожиданно овладела меланхолия.

— Дерьмо собачье! — сказал Дуг.

— Ты шутишь? — спросила Лаки.

— Зачем я подошел, так это спросить, как вы думаете, что мне нужно делать с маманей. Нашей «маманей», — он исказил слово. — Не пойдешь ли ты завтра со мной, я скажу, что улетаю в Кингстон с моей любимой.

— Почему же нет, конечно, — через секунду ответил Дуг. — Конечно, пойду. Полагаю, что так. Думаю, мое сердце выдержит напряжение. А две цели всегда лучше одной. Если вы на той стороне, в которую стреляют. Один может выжить.

— Что в этой роковой женщине? — спросила Лаки. — Вы ее так ужасно боитесь?

Дуг ухмыльнулся:

— Мы не боимся.

— Ну, тогда что же? — сказала Лаки. — Чем она вас удерживает? В чем ее сила?

— Никто не отрицает, что в ней что-то есть, — сказал Дуг. — Хотел бы я знать, что это. — На его большой роже появилась ухмылка. Сегодня он с нажимом играл вшивого англичанина. — Полагаю, это потому, что она верит, верила в тебя, когда никто больше не верил, и думала, что ты затрахаешься в доску от желания стать драматургом. — Он пожал плечами.

— Что ты сказал? — Лаки повернулась к Гранту.

— Ты обо всем знаешь, — сказал он. — Они на деле меня поддерживали. По-настоящему. У меня ощущение, что я ими усыновлен.

Дуг ухмыльнулся.

— К несчастью, у нее всегда так с ее мальчиками. Это фиксация. Она верит, что всякая женщина охотится за замужеством на их деньгах — после того, как она помогла им стать преуспевающими драматургами.

— Ну, может быть, так оно и есть, — сказала Лаки. — Ну и? Что в этом плохого? Мужчинам не следует жениться?

«Ну и» неожиданно перенесло Гранта в Нью-Йорк, к Лесли, в квартиру, во все те дни, которые он так счастливо провел там, и он ощутил болезненный и приятный укол.

— Это, действительно, странно, — сказала Лаки. — Два взрослых мужчины бегают, как собаки, зажав хвост между ногами, при мысли о необходимости пойти и поговорить с этой роковой женщиной. — Она фыркнула.

Дуг ухмыльнулся и пожал плечами, а Грант перебил:

— Так ты пойдешь со мной?

— Конечно, — Дуг глянул на него с выражением такой невинности на лице, какое бывает у крайне наивного человека, который ни разу в жизни не солгал и наполовину. — Я помогу тебе справиться с «маманей». — Он тоже исказил слово.

Итак, решено. Они пойдут завтра.

— Пусть наступит ад или потоп, — ухмыльнулся Дуг.

А Лаки уже не была мудрее их, была обманута, полностью приняла их ложную оценку. Она подождет их у Бонхэма. Но до похода они сначала утром поныряют. Это был последний день отдыха нью-йоркских нар, вечерним самолетом они улетят, а встреча и ныряние с Грантом и Дугом было «Экстрой» всего их отпуска, они хотели понырять вместе на прощание. Кроме того, Дуг хотел еще раз выйти с Бонхэмом, потому что после отъезда Гранта и Лаки в Кингстон он возвратится в Корал Гейблз, а потом в Нью-Йорк. По делам. Но и для того, чтобы увидеться с Терри.

— Какого черта? Если вы до охренения счастливы, какого хера я не могу?

Он ухмыльнулся.

Ныряние в последний день, как и почти все в последние дни, не взволновало. Взяли несколько рыб, поизучали глубокий риф, нью-йоркцы собрали красивые кусочки кораллов, которые Бонхэм пообещал высушить и отослать им, но ничего необычного или возбуждающего, и Грант впервые ощутил скуку от погружения. Он никогда не скучал, начиная с одевания, предвидения — чего? опасности? чуда? чего-то? — всплеск спиной о воду, первые звенящие пузырьки воздуха из регулятора в неожиданной тишине, первый взгляд вниз на косые лучи солнца, когда пузырьки исчезнут. Но опустившись на дно, он обнаружил, что делать там нечего, больших рыб не было, так что он занялся сбиванием тяжелым подводным ножом, который ему продал Бонхэм, длинных, волнистых рядов огненных кораллов, росших на рифе в изобилии, которые могли серьезно поранить ныряльщика. И когда он наконец поднялся на поверхность, высунул голову под яркое, горячее, всепроникающее Карибское солнце, он не смог удержаться от мысли: какого черта он здесь делает? Потом он вновь нырнул и теперь уже очень квалифицированно расстегнул ремни, снял баллоны через головы, не выпуская нагубника изо рта, еще раз глянул вниз на таинственный поток, который теперь уже не был столь таинственным после того, как ты там побывал, и вручил снаряжение Али.

Он бы удивился, узнав, когда карабкался по лесенке на катер, где уже печально сгрудились нью-йоркцы после последнего погружения, что Лаки и Дуг, пока он, несчастный, болтался внизу, долго и очень серьезно разговаривали между собой. Он бы не так удивился, если бы узнал, что Лаки делает это с Олдейнами и большинством остальных его друзой, но обнаружить пылкого сторонника в Дуге!

Лаки сама немного удивилась этому. Она не верила в чистосердечные беседы о людях с их близкими друзьями. Это всегда делается ради кровопролития. Так что она удивилась своему разговору. Позднее, вспоминая, она смогла понять, что именно Дуг направлял беседу, и смогла точно определить момент в разговоре, когда он это сделал.

Они вдвоем поплавали с трубками неподалеку от катера, как и жены нью-йоркцев. Увидев то, что она видела в глубине моря, Лаки вообще потеряла желание плавать в море и должна была пересиливать себя. Когда рядом был Дуг, Бонхэм или кто-нибудь, она не прочь была немного поплавать, не слишком удаляясь от катера, но Дуг хотел пойти вслед за ныряльщиками, так что она залезла на борт и растянулась под солнцем на слепящей белой крыше кабины и закрыла глаза. Немного позднее она почувствовала, как кто-то сел рядом, на краю расстеленного на горячей крыше полотенца. Это был Дуг.

— Устал плыть за ними, — каким-то удрученным голосом сказал он.

Лаки подвинулась и дала ему место на полотенце. Она всегда ощущала щекотку и неудобство, если ее касались друзья ее приятеля.

— Я бы ни за что этого не делала бы.

— А я очень хотел бы, если б мог, — угрюмо ответил Дуг.

— О, я не имею в виду ныряния, — сказала она. — Я имею в виду плыть за ними в маске с трубкой. Вдаль от лодки.

Дуг рассмеялся:

— Ты девушка.

— Ну, надеюсь. При моей-то фигуре. Я была бы забавным мальчиком.

Дуг снова рассмеялся, на этот раз даже запрокинув голову.

— Это уж точно. — Он нерешительно поерзал по полотенцу. — Но я пришел не для того, чтобы утомлять тебя пустой болтовней. Я хотел поговорить с тобой и кое-что сказать.

Лаки повернула голову под палящим солнцем, чтобы взглянуть на него, но не ответила, а лишь скосила глаза под темными очками. С края полотенца на нее уставилось смуглое и очень серьезное лицо Дуга. Но когда он начал говорить, то отвел взгляд вниз и в сторону.

— Слушай, я давно знаю Рона. Почти четыре года. Думаю, что я уже сформировал о нем довольно точное Мнение, — теперь в его речи не было и следа от намеренно вшивого английского. — Я думаю, ему нужна женщина. Его собственная женщина. Жена. Он не такой, как я; я такой парень, я честно уверен, что никогда ее не найду, и я это принял. — Он выглядел печальным, но Лаки по какой-то причине не могла в это поверить. — Я… э… хочу сказать, я думаю, что тебе следует выйти за него.

— Как ты думаешь, что я здесь пытаюсь сделать? — сказала Лаки чересчур тонким голосом, подумала она.

Но Дуг кивнул.

— Он настоящий парень, Рон. Он вошел в это барахло с нырянием, как утка в воду. Так они говорят. Он храбр, как лев. Я думаю, что, наверное, лучший из мужчин, из всех, кого я встречал. Физически, умственно и… э… морально: духовно. Лучший.

— Ну, ты не ждешь, что я не соглашусь? — спросила она. — Я люблю его. — Большие похвалы кому-либо всегда слегка смущали и стесняли ее.

— Так что стыдно. Если бы только был чуть покрупнее, — заключил Дуг, — он мог бы стать великим атлетом.

Лаки с трудом поверила, что точно все расслышала.

— Великим атлетом! Какой черт хочет, чтобы он им был?

Тэд Фолкер. Мой боже. Тэд Фолкер.

— Почти каждый американец — каждый мужчина — когда-либо живший на земле, — ответил Дуг.

— Больше, чем быть великим писателем?

— Ну, конечно, так. Но, конечно, можно быть и тем, и другим.

— Как кто?

— О, не знаю. Как Байрон, может быть. Даже Хэмингуэй, возможно, отчасти.

— Ну, я думаю, эти двое в основе своей несовместимы. Внутренне, — вяло сказала Лаки.

— Может, ты и нрава. Конечно, это можно назвать типично женской точкой зрения. — Это был своего рода вежливый маневр. Он снова немного поерзал на краю полотенца. — Как бы там ни было, я знаю, что, зная его всего несколько лет, я полностью и абсолютно изменил всю свою жизнь.

Что-то в том, как он сказал последнюю фразу, было напыщенное, фальшивое и раздражающее.

— Как насчет этой роковой женщины? Это миссис Эбернати? — тонким голосом спросила она. — Я думала, что именно она изменила твою жизнь.

Дуг поерзал.

— Ну, конечно, она мне немного помогла. — Он остановился. — Но на самом деле она не очень умная, знаешь ли. И Рон говорит, что с годами она становится все хуже и хуже. Я сам это вижу, немного. Она… э… тот тип, который заставляет меня думать обо всех этих старых шлюхах. Сюзен Б.Энтони, Элизабет Стэнтон, старая Мэри Уокер, Люси Стоун.

— Все старые лесбиянки.

— Ну, если ты хочешь так рассматривать, то да, я полагаю. У нее определенно не было много секса в жизни, не думаю. И она не очень любит мужчин.

— И тем не менее вы, ребята, жужжите около нее, как мухи у какого-нибудь проклятого медового горшка.

— Нет, и именно это я хотел тебе сказать, — сказал Дуг. — Не думай так о Роне. Потому что это неправда. Он сам по себе, поверь мне.

— Надеюсь. Надеюсь, я не влюбилась бы в кого-то, кто не был бы таким, — ответила Лаки.

Дуг уставился на нее и неожиданно у него появилась кривая, короткая ухмылка.

— Ты настоящая девушка. Слушай. Старая девушка — Кэрол — «маманя» — ввязалась во все это мистическое и метафизическое барахло. Это длится уже восемь лет. Она наткнулась на книгу «Гермес Трисмегатус» в каком-то оккультном магазине в Нью-Йорке и с этого началось. А сейчас она развивает теорию, которая не оригинальна, что любой художник, творческий гений ослабляет свою жизненную энергию, свою силу, свой гений, как только он женится и заведет жену и семью.