Химават

В докладе доктор Рид приводит таблицу, в которую включены 26 органов от шести домашних животных, применявшихся в древнекитайской медицине. К этим животным относятся: корова, лошадь, свинья, цыпленок, овца и собака.

При укусах бешеной собаки к ране прикладывали мозг того же животного. Здесь прослеживается связь с современной методикой Пастера, достойная изучения.

Из бархатистых рогов северного оленя и особей другого вида готовят порошкообразное лекарство, высоко ценимое китайцами. Последние исследования русских ученых показали, что в нем присутствует мужской половой гормон.

Радужка и хрусталик глаза овцы применялись при слабом зрении и конъюктивитах. Глаза ястреба, попугая и макрели назначались при слепоте. Недавно Уолд выделил витамин А из радужки овец, свиней, крупного рогатого скота и лягушек.

В древнекитайской медицине печень свиньи предписывалась от слепоты, бери-бери и т. д., а недавно обнаружили, что она богата витаминами А, В, С, D и Е. Подобных примеров можно привести множество. В качестве примера лечебной травы приводится пастушья сумка, которая была забыта из-за отсутствия видимого эффекта, но в которой, как оказалось, в достаточном количестве содержалось три вида витаминов, что оправдало ее применение при лечении некоторых болезней.

Народные средства, претендующие на повышение рождаемости, часто ассоциируются с магией. Но доктор Рид уверен, что при расширении объема научных исследований в данной области придет и разгадка, однако все претензии должны быть тщательно изучены.

Некоторые люди страдают от недостатка йода в организме. Много веков назад в Китае уже использовали морские водоросли для лечения щитовидной железы. До сих пор доверяют этим старинным лекарствам, оказавшимся столь эффективными.

По словам доктора Рида, можно сослаться на многие другие лекарства, но и так уже достаточно процитировано, чтобы понять: наука может развиваться, устремляясь вперед к будущему и возвращаясь назад к прошлому. Можно постичь самый выгодный путь развития, изучая страницы древней эмпирической медицины, но для этого ученому, как никому другому, следует держать ум открытым, с помощью современного знания и современной технологии и, главное, без предрассудков изучать обычаи наших предков, которые так же, как и мы, боролись за жизнь против смерти и болезней.

В Китае сохранились удивительно точные записи человеческого опыта в области медицины за прошедшие тридцать — пятьдесят веков. Это не собрание божественных откровений, а эмпирические открытия, которые до настоящего времени просеивались через слишком крупное сито науки прошлого столетия.

Таким образом, ничего не разрушая, без оскорбительных насмешек можно открыть новые полезные возможности, доступные всем. Многолетний опыт доктора Рида доказывает, что если ученые следуют путем честного доброжелательства, перед ними откроется многое из того, что останется скрытым от злого сомневающегося глаза. Честное исследование и самодовольный скептицизм — две абсолютно противоположные вещи, а путь подозрительного неверия темен и извилист.

Во всех древних рукописях можно найти лекарства, достойные тщательного изучения. Частицы истины неоспоримы. Порой формулы древней мудрости выглядят загадочно для поверхностного исследователя, но если эти иероглифы изучать серьезно без предвзятостей, то истина обнаружит себя.

Путь отрицания — это путь невежества. Новейшие открытия подтверждают непрерывность человеческой мысли на протяжении всех веков. Формулы становились непонятными из-за особенностей языка или от сознательного стремления сохранить у определенных людей ценные знания. Не будем порицать такую предосторожность, ибо сказано: “Не бросайте жемчуг перед свиньями!” По-разному следовали этому завету. “Нет пророка в своем отечестве”. — Эта печальная истина также была дана не без благого умысла будущему человечеству.

Наступит время, когда во всех сферах жизни невежественное, самодовольное отрицание будет вытеснено светлым, не омраченным предубеждением исследованием. Порадуемся каждому благосклонному исканию — в нем истинное доброжелательство!

По цветущим нагорьям Гималаев все еще бродит великий аюрведист Гуру Чарака. Светлая мудрость знает, какое бесчисленное множество ценных лекарств дано человечеству.

Нет ни прошлого, ни будущего, ни старого, ни нового для вечно дарующей жизнь Панацеи.

Приветствия Великому Мастеру!

Доктор Абаниндранат Тагор!

Так мало радости суждено обремененному человечеству в текущие дни Армагеддона. Среди неизменных ценностей Искусство занимает преобладающее положение. Воистину, мы благословляем всех, кто, несмотря на трудности, собирается и творит во имя Красоты. Они знают, что эта творческая работа дает жизнь великому Возрождению их Родины.

Это наша прекрасная обязанность — выявлять этих истинных героев народа. Грядущее поколение должно хорошо знать, кому оно обязано своим расцветом и почему оно имеет счастливые возможности пользоваться всеми достижениями и творениями.

Жизнь художника нелегка. Но вечная битва делает эту жизнь прекрасной. Восемнадцать лет я связан с Индией, но уже задолго до этого я почувствовал истинность и неоспоримую силу ее растущего самоопределения. И сейчас, глядя на чудесное развитие индийского искусства, такого многообразного, я вижу, насколько оправдано было мое первое впечатление.

Как величественный маяк возвышается доктор Абаниндранат Тагор, как гуру чистой Школы Искусства. Он освящает лучших современных художников Индии. Своим неутомимым примером он открывает врата блистающему будущему.

Чувства, заложенные в его картинах, в их образном неподдельном ритме, полны поэтического символизма. Кажется, что его произведения говорят о своем творце: “Мы — гимн его руке и сердцу”.

Мои братские приветствия доктору Абаниндранату Тагору.

Строитель

Может ли сеятель наверное знать, как уродится его посев? Налетит ли град, достанет ли коней, чтобы вывезти данную жатву? Сеятель может лишь предполагать, но знать ему не дано. Бодрость и настойчивость даны ему в проведении каждой новой борозды пашни. Знает сеятель сроки посева и спешит не упустить их даже в одном лишь предположении.

Строители чудных храмов и твердынь не знали, будет ли им дано завершить их. Но все-таки твердо-уверенно полагали они их основание и возводили, пока хватало сил и возможностей. Иногда лишь в веках завершалось строение, но зачинатели новых основ не огорчались этим и не остывали в своем строительном рвении.

Созидание есть молитва сердца. Посев есть потребность духа. Если усомниться и заранее огорчиться всеми опасностями, возможными для будущего урожая, то ведь это будет не жизнь, но горчайшее непотребство. Если сломить дух невероятием завершения строения, то ведь это будет отступление и одичание.

Писатель вдохновляет неведомых ему читателей. Певец слагает свои лады для незнаемого ему слушателя. Творец шлет свои достижения на потребу и радость мира. Для себя или для мира поет птица? Не сможет не петь она каждое утро. Не боясь хищника, свивает в сужденный срок птица гнездо свое.

Строитель должен созидать. Он не может жить без строительства. Созидание есть его песнь, его молитва, его труд сладчайший. Строитель слагает основание твердынь, и храмов, и хранилищ, не ослабляя себя мыслью, кто и когда завершит кровлю здания. Строитель не упустит сроков начала, зная о росте зерна.

Разве остановит строителя неуверенность в средствах для кровли? Зерно растет, и с ним растет все окружающее. Корабль не знает всех возникающих по пути его вихрей и тем не менее вовремя распускает потребные паруса. Если мы просмотрим историю всяких строений, то именно поразимся, как возможности нарождались вместе с возведением стен и башен.

И творцу, и кормчему, и строителю незнакома боязнь. Не окрепнут основы в страхе и трепете. Семя мало, но уже имеет в себе весь запас роста, и цветения, и благоухания. Семя даст и следующие семена. Сеятель не боится сеять; строитель не страшится созидать, лишь бы сердце знало неотложную нужность пашни и строения.

Для всякого начала нужно малое семя. Учить можно и в очень малом доме. Творить можно и в тесном углу. Охранять можно и в самом скромном доспехе. В каждом стремлении к созиданию будет искание и жажда нового совершенствования. В этих поисках — основа жизни. Ее крепость слагается неудержимым стремлением к достижению. Конечно, достижения эти и целесообразны, и соизмеримы.

Не будут прочными так называемые вавилонские башни, когда в основе лежит лишь превосходство. Истинный строитель стремится к совершенствованию, но ему чужда мысль о том, чтобы лишь превзойти что-то. Истинный строитель прежде всего и соизмеряет, чтобы создания его пребывали в пропорциях нужных и своею гармонией лишь увеличивали бы созвучия эпохи. Строитель понимает, что такое эволюция и вечное спиральное движение в своей беспредельности и непрестанности.

Всякое несоизмеримое уродство будет противно строителю. Чувство гармонии, соизмеримости является отличительным качеством истинного строителя. Нельзя обучить человека этим врожденным созидательным пропорциям и предвидениям. Если эти качества уже заложены, но бездействуют — их можно разбудить. Сон качеств нарушается самыми неожиданными способами, иногда совершенно негаданными и нереченными. Мудрые собеседования, поиски расширенных горизонтов, искусство мышления могут разбудить в тайне сохраненные, созидательные потребности. Всеми доступными средствами нужно вскрывать эти тайники, сокровища которых могут приносить человечеству истинную пользу.

Так же точно нужно развивать в себе и сознание, насколько прочное древо вырастает всегда из зерна малого. Сколько раз пытались сажать в землю уже взрослые, большие деревья, и почти никогда эти несоизмеренные посадки не давали прочных последствий. Но чтобы осознать целесообразность посадки из зерна, нужно духом понять и полюбить всю чудодейственную мощь этого зерна.

Наблюдение и исследование зерен вызовет необычайное размышление. Даже доподлинно зная, какие гиганты вырастают из мельчайшего зерна, ум человеческий всегда запинается об это чудо. Как это возможно, чтобы в мельчайшей оболочке уже сохранились все формы будущего строения, все его целебные и питательные свойства? Строитель должен думать над этими зернами, из которых так мощно и целесообразно вырастает все будущее древо на многие века.

Нельзя откладывать строителю его строительные мысли, пока механически соберутся все средства выполнения. Нужно помнить, что средства растут вместе с процессом созидания. Если средства как бы иссякают до окончания строения, это лишь значит, что где-то новые запасы уже выросли, уже сложены, и надо их лишь усмотреть.

Дело строителя должно быть делом веселым. В сердце своем он знает здание свое завершенным. Чем полнее и глубже сознает строитель это завершение, тем радостнее путь. В существе своем строитель уже не может быть эгоистом, ибо ведь не для себя же он строит! Строитель прежде всего понимает смысл образовательного движения, и потому в мышлении своем он не может быть недвижным.

Каждая недвижность уже есть смерть, уже есть предвестник разложения и распада. Так же точно каждое созидание есть предвестник жизни. Потому-то при каждом решении строителя возникает прилив новой энергии. То, что казалось непереносимым вчера, становится легким, когда утвердится мысленно надобность нового построения. Поистине, в каждом новом построении выявляется прекрасное.

Разнообразны строители. Касаются всех земных пределов. Пусть это творческое разнообразие хранится, ибо и в самом великом творчестве прежде всего несчетное разнообразие. Везде, где есть хотя бы зачаток строительства, там уже будут оживляться пустыни. Помимо всех материальных пустынь, самыми грозными остаются пустыни духа. Но каждый строитель уже будет оживителем этих самых грозных пустынь.

Шри Рамакришна

Мы в монгольской пустыне. Жарко и душно было вчера. Вдали громыхали грозовые тучи. От подъема на каменистое Ширет Обо наши друзья приустали. Уже направляясь к стану, мы заметили вдалеке огромный вяз-карагач, возвышавшийся среди окружавшей пустыни. Размеры дерева, его какие-то знакомые нам очертания повлекли к нему. Ботанические соображения подсказывали, что в широкой тени одинокого великана могут быть нужные нам травы. Скоро все присутствовавшие собрались у двух мощных стволов карагача. Тень его, густая-прегустая, раскинулась более чем на пятьдесят футов. Мощные стволы наросли причудливыми наплывами. В богатой листве щебетали птицы, а мощные ветви протянулись во все стороны, как бы желая приютить всех приходящих.

На песке вокруг корней запечатлелись самые разнообразные следы. Рядом с широким волчьим следом отпечатались тоненькие копытца дзерена — местной антилопы. Тут же прошел и конь, а рядом с ним осталась тяжелая поступь быка. Наследили разные птицы. Очевидно, все местное население приходило под радушную листву великана. Особенно напомнил нам вяз-карагач раскидистые баньяновые деревья Индии. Каким местом благословенного схода служили такие деревья! Сколько путников под ними получало отдохновения и телесные, и духовные! Сколько священных повествований запечатлевалось под ветвями баньяна! И вот одинокий гигант карагач в монгольской пустыне живо перенес нас под сень баньяна. Мощные ветви карагача напомнили нам и о других могучих восхождениях Индии. Какая радость помыслить об Индии!

Подумалось о светлом гиганте Индии, о Шри Рамакришне. Около этого славного имени столько самых почтительных определений. И Шри, и Бхагаван, и Парамаханса — словом, все, чем народный глас хотел бы оказать свое почтение и уважение. Иногда народ присваивает наиболее почетное имя. Наконец, поверх наипочетнейших, остается одно имя, распространившееся по всему миру — Рамакришна. Имя личное уже обратилось в целое всенародное, всемирное понятие. Кто же не слыхал этого благословенного имени? К нему так идет слово о благе и щедрости. Кроме самых черствых сердец, какое же человеческое сознание будет противоборствовать благу?

Вспоминаем, как вырастало в разных странах познание светлого учения Рамакришны. Вне злобных пререканий, вне взаимоущемлений, слова о благе, близкие каждому человеческому сердцу, широко распространялись, как могучие баньяновые ветви. На путях человеческих исканий как маяки вставали эти зовы о добротворчестве. Мы знаем и не раз слышали, как “случайно” искренние и ищущие находили книги учения Рамакришны. Мы сами замечательно нашли эту книгу.

Сотни тысяч, до миллиона людей сходится вместе в памятный день Благословенного Бхагавана. Сходятся в благожелании, поистине добровольно и обновляются добрыми воспоминаниями и устремлениями. Это замечательное выражение гласа народа. Это народный суд, народное почитание, которое нельзя понудить и заставить. Как лампады засветляются одна от другой — и неистощим огонь, так и такое народное почитание не меркнет и светит через все дни современных мировых смятений.

А ведь много смятений сейчас. Казалось бы, смущен и отвлечен дух народный от основ духовных. Справедливо часто слышится плач о потрясении основ. Но этот миллион сошедшегося народа разве не является живым доказательством того, что поверх смущений дня сегодняшнего живет неиссякаемая духовность и устремление ко благу. Мы оптимисты, и благожелательность преодолевает все препятствия.

В жаркий и душный день, не убоясь расстояний, сходятся путники почтить память Рамакришны. Разве это не замечательно? Не формальная обязанность сводит воедино всех этих разнообразных путников. Чистосердечное благое устремление повелительно приводит их к местам, запечатленным именем Рамакришны. Ведь это для наших дней так необычайно ценно. Необычайно, что среди тяжких трудов, среди сомнений, среди поникновений люди все-таки могут вспыхивать огнем светлым. Сердце их зовет сойтись вместе. Не толкаться, не буйствовать, не разрушать, но слиться единой мыслью о благе.

Великую силу имеет объединенная благая мысль. Как же должно ценить человечество те светлые явления, которые являются побудителями этих объединительных, мощных и созидательных мыслей? Мысль о благе будет прежде всего творяща. Благо не разрушает — оно созидает. Словами блага выясняются те вечные основы, которые заповеданы человечеству на всех лучших скрижалях. Призыв Благословенного Бхагавана к творящему благу навсегда останется великим духовным наследием человечества.

В дни потемок особенно драгоценен свет. Пусть вечно охранится Свет! В своих притчах о благе Рамакришна никогда никого не умалил. И не только в учении, в притчах, но и в самих деяниях своих Рамакришна никогда не допустил умаления. Вспомним его отношение ко всем религиям. Ведь такие понимания тронут самое окаменелое сердце. Широко чувствовавший Бхагаван, конечно, обладал многими чувствознаниями. Дар исцеления он, в свою очередь, отдавал широко. Он ничего не оставил под спудом. Он исчерпывал свои силы в благословенных отдачах. И болезнь его — конечно, через эту отдачу духовной энергии для излечения людей. Но и в них, этих несчетных благородных отдаваниях, Рамакришна явил нам меру свою.

В разных частях света почитается имя Рамакришны, почитается и Свами Вивекананда, который явил лик истинного ученика. Имена Рамакришны и Вивекананды, прославленной когорты их последователей, тоже останутся на самых замечательных страницах истории духовной культуры Индии. Не только так свойственная Индии глубина мышления, но именно всенародно проявленное свидетельство Гуру и челы — ведь это должно так многим напомнить о чем-то очень основном. Проходят века, сменяется качество цивилизации и культуры, но Учитель и ученики останутся в том же благом соотношении, которое издавна было преподано в Индии. Много веков тому назад были записаны слова мудрости. Но сколько же тысячелетий до этого они жили в устной передаче. И как ни странно сказать — в передаче, может быть более сохраненной, нежели даже иероглифы свитков. Умение сохранить точность тоже истекает из окрепшего сознания о совершенствовании в применении чудесных камней прошлого для нового светлого будущего.

Не только неувядаемая ценность учения о благе, сказанного Рамакришною, но именно нужность этого слова и для современности является несомненной. В то время, когда духовность, как таковая, начинает очень часто вытравляться неправильно понятыми формулами, тогда светлое созидательное утверждение особенно драгоценно. Стоит лишь справиться о цифрах изданий миссий Рамакришны. Стоит лишь вспомнить все то огромное количество городов, в которых люди собираются вокруг этого зова о благе. Цифры эти не нуждаются ни в каком преувеличении. Нет неестественной нервности или преднамеренности в происходящих тихих и мысленно углубленных собраниях. Ведь это тоже одно из ближайших свидетельств истинной строительности. Все глубоко осознаваемое не в шуме и в смятении творится, но нарастает планомерно, в высшей соизмеримости.

Мысли о благе, так щедро преподанные Рамакришною, должны пробуждать и благую сторону сердец человеческих; Ведь Рамакришна не отрицатель и не нарушитель. Он строитель во благе, и почитатели его должны открыть в тайниках своих истинное добротворчество. Деятельно это добротворчество. Естественно претворяется оно в творчество на всех добрых путях. Собираясь к памятному дню Рамакришны, люди не боятся пыли дорожной, не устрашаются зноя, изнуряющего лишь тех, кто не проникся стремлением ко благу, к великому служению человечеству. Служение человечеству — велик этот завет Рамакришны.

Чтим Учителя!

Я вспоминаю маленького индуса, познавшего Учителя. Мы спросили его: “Неужели солнце потемнеет для тебя, если увидишь его без Учителя?”

Мальчик улыбнулся: “Солнце останется солнцем, но при Учителе мне будет светить двенадцать солнц!”

Солнце мудрости Индии будет светить, ибо на берегу сидит мальчик, знающий Учителя.

Толстой и Тагор

“Непременно вы должны побывать у Толстого”, — гремел маститый В. В. Стасов, директор Славянского отдела Санкт-Петербургской Публичной библиотеки. Разговор происходил во время моего визита к нему после окончания Академии художеств, в 1897 году.

“Что мне все ваши академические дипломы и отличия. Вот пусть сам великий писатель земли русской произведет вас в художники. Вот это будет признание. Да и “Гонца” вашего никто не оценит, как Толстой. Он-то сразу поймет, с какой такой вестью спешит ваш “Гонец”. Нечего откладывать, через два дня мы с Римским-Корсаковым едем в Москву. Айда с нами! Еще и Илья (скульптор Гинцбург) едет. Непременно, непременно едем”.

И вот мы в купе вагона. Стасов, а ему уже семьдесят лет, улегся на верхней полке и уверяет, что иначе он спать не может. Длинная белая борода свешивается вниз. Идет длиннейший спор с Римским-Корсаковым о его опере. Реалисту Стасову не вся поэтическая эпика “Китеж града” по сердцу.

“Вот погодите, сведу я вас с Толстым, поспорить. Он уверяет, что музыку не понимает, а сам плачет от нее”, — грозит Стасов Римскому-Корсакову.

Именно в это время много говорилось о толстовских “Что есть искусство?” и “Моя вера”. Рассказывались, как и полагается около великого человека, всевозможные небылицы о Толстом и его жизни. Любителям осуждения и сплетен предоставлялось широкое поле для вымыслов. Не могли понять, каким образом граф Толстой может пахать или шить сапоги. Распространялись нелепые слухи о так называемом безбожии Толстого. Но клеветники замалчивали то, что безбожник никогда не смог бы написать прекрасную притчу о трех отшельниках.

К сожалению, у меня нет под рукой дословного текста этого рассказа, но все, кого притягивает великая личность Толстого, могут ознакомиться, по крайней мере, с кратким содержанием.

На одном острове жили три старых отшельника. Они были настолько простодушны, что их обычная молитва звучала так: “Нас трое — Вас трое — Помилуйте нас!” И великие чудеса совершались во время их простой молитвы. Случилось местному епископу услышать об этих отшельниках и их неприемлемой молитве, и решил он поехать и научить их молитве канонической. Он прибыл на остров, объяснил отшельникам недостойность прежней молитвы и обучил их множеству принятых молитв, затем епископ отплыл на корабле. И увидел он, что по морю за кораблем следует облако света. И когда сияние приблизилось, он разглядел трех отшельников, которые держались за руки и бежали по волнам, торопясь догнать корабль. Приблизившись, они попросили епископа: “Мы забыли молитвы, которым ты учил нас, и просим повторить их еще”. Когда епископ увидел такое чудо, он сказал отшельникам: “Живите с прежней молитвой”.

Может ли отрицатель бога так удивительно изобразить отшельников, достигших просветления в наивной молитве? В действительности у Толстого, великого искателя, все главное и истинное находилось рядом с сердцем.

Также у всех в памяти его “Плоды просвещения”, наполненные сарказмом по поводу невежественных толкований спиритических сеансов. В этом некоторые хотели бы усмотреть отрицание Толстым всей метафизической сферы. Но великий мыслитель бичует только невежество.

Его эпические “Война и мир”, “Анна Каренина” и многие другие произведения и притчи являют широкий охват психологии в ее наивысшем понятии. Да, в пылу дискуссии Толстой может утверждать, что непритязательный народный танец для него равновелик высочайшей симфонии. Но если кому приходилось быть свидетелем глубокого воздействия на Толстого именно симфонической музыки, для того совершенно ясно, что его парадоксы вмещают нечто гораздо более тонкое и обширное, чем то, что в его собственных толкованиях на виду у публики. Толстой, великий учитель, перед самым концом отправился в Оптину Пустынь, и не этот ли высокодуховный поступок явился замечательным апофеозом его прекрасной жизни!

На следующее утро после приезда в Москву мы отправились в дом Толстого в Хамовниках. Каждый вез какие-то подарки. Римский-Корсаков — свои новые ноты. Гинцбург — бронзовую фигуру Толстого. Стасов — какие-то новые книги, а я фотографию с “Гонца”.

Тот, кто знавал тихие переулки старой Москвы, старинные дома, отделенные от улицы двором, всю эту атмосферу просвещенного быта, тот знает и аромат этих старых усадеб. Пахло не то яблоками, не то старой краской, не то особым запахом библиотеки. Все было такое простое и вместе с тем утонченное. Встретила нас графиня Софья Андреевна, жена великого мыслителя. Разговором завладел Стасов, а сам Толстой вышел позже. Тоже такой белый, в светлой блузе — “толстовке”, и навсегда осталось первое впечатление от его излучающего свет облика.

Только в больших людях может сочетаться такая простота и в то же время несказуемая значительность. Я бы сказал — величие. Но такое слово не полюбилось бы самому Толстому, и он, вероятно, оборвал бы его каким-либо суровым замечанием. Но против простоты он не воспротивился бы. Только огромный мыслительский и писательский талант и необычайно расширенное сознание могут создать ту убедительность, которая выражалась во всей фигуре, в жестах и словах Толстого. Его лицо называли простым. Это не совсем так: у него было значительное, типично русское лицо. Такие лица мне приходилось встречать у старых мудрых крестьян, у староверов, живших недалеко от города. Черты Толстого могли казаться суровыми. Но в них не было напряжения, но, наоборот, выявление мощной, спокойной мысли. Индии ведомы такие лица.

Осмотрел Толстой скульптуру Гинцбурга, сделал несколько кратких и метких замечаний. Затем пришла и моя очередь, и Стасов оказался совершенно прав, полагая, что “Гонец” не только будет одобрен, но вызовет необычные замечания. На картине мой гонец спешил в ладье к древнему славянскому поселению с важной вестью о том, что “восстал род на род”. Толстой говорил: “Случалось ли в лодке переезжать быстроходную реку? Надо всегда править выше того места, куда вам нужно, иначе снесет. Так и в области нравственных требований надо рулить всегда выше — жизнь все снесет. Пусть ваш гонец очень высоко руль держит, тогда доплывет”. Я часто вспоминал этот совет Толстого. Затем Толстой заговорил о народном искусстве, о некоторых картинах из крестьянского быта, как бы желая устремить мое внимание в сторону народа. “Умейте поболеть с ним” — такие были напутствия Толстого. Затем началась беседа о музыке. Опять появились парадоксы, но за ними звучала такая любовь к искусству, такое искание правды и забота о народном просвещении, что все эти разнообразные беседы сливались в прекрасную симфонию служения человечеству. Получился целый толстовский день.

На другое утро, собираясь обратно в дорогу, Стасов говорил мне: “Ну, вот теперь вы получили настоящее звание художника”.

Изумительная жизнь Толстого — это жизнь великого писателя и великого учителя света. Вехи его жизни лишь углубляют народное признание. И когда произошел разрыв с церковью, именно ему принадлежало безраздельное сочувствие народа.

Кроме того, опубликованы многочисленные работы Толстого, повсюду в России распространены запрещенные очерки и письма. Шепотом обсуждались причины и последствия отлучения Толстого от церкви, ходили слухи о его тайной встрече с царем. Также обсуждались пророчества Толстого — после широкого оповещения в прессе некоторых удивительных прогнозов. В своих предсказаниях писатель уже предвидел великую войну и другие общеизвестные события.

Внимательно принималось все новое, что говорил Толстой, словно могучая толстовская мысль властвовала над официальщиной. Наряду с глобальными утверждениями о непротивлении злу, о всечеловеческой любви, о подлинной всеобщей культуре, встречались такие проникновенные описания, как, например, смерть дерева. Индия особенно оценила бы по-настоящему истинные слова, вмещающие глубокую мысль о вездесущности жизни. Словами одной из своих героинь, Наташи, Толстой восклицает: “Да, я думаю, что мы спешим, и, думаю, мы спешим домой. Но лишь Бог знает, куда мы движемся в такой темноте. И, возможно, мы дойдем, и очутимся не в Отрадном, а в волшебном царстве. И я думаю…”

Священная мысль о прекрасной стране жила в сердце Толстого, когда он шел за сохою, как истинный Микула Селянинович древнерусского эпоса, и когда он, подобно Беме, тачал сапоги, вообще искал случая прикоснуться ко всем фазам труда. Без устали разбрасывал этот сеятель жизненные зерна, и они крепко легли в сознание русского народа. Бесчисленны дома имени Толстого, толстовские музеи, библиотеки и читальни его имени. И разве можно было вообразить лучшее завершение труда Толстого, как его уход в пустыню и кончину на маленьком полустанке железной дороги? Удивительный конец великого путника! Это было настолько несказанно, что вся Россия в первую минуту даже не поверила. Помню, как Елена Ивановна первая принесла эту весть, повторяя: “Не верится, не верится! Точно бы ушло что-то от самой России. Точно бы ограничилась жизнь”.

Я сейчас записываю эти давние воспоминания, а под окном от самой земли и до самого неба, через все пурпуровые и снеговые Гималаи, засияла всеми созвучиями давно небывалая радуга. От самой земли и до самого неба! Знак благословения от небес земле.

Также именно Елена Ивановна принесла и совсем другую весть. Не раз доводилось ей находить в книжных магазинах нечто самое новое, нужное и вдохновительное. Нашла она и “Гитанджали” Тагора в переводе Балтрушайтиса. Как радуга засияла от этих сердечных напевов, которые улеглись в русском образном стихе Балтрушайтиса необыкновенно созвучно. До этого о Тагоре знали в России лишь урывками. Конечно, прекрасно знали, как приветственно имя Тагора во всем мире, но к сердечной глубине поэта нам, русским, еще не было случая прикоснуться.

“Гитанджали” явилось целым откровением. Поэмы читались на вечерах и на внутренних беседах. Получилось то драгоценное взаимопонимание, которое ничем не достигнешь, кроме подлинного таланта. Таинственно качество убедительности. Несказуема основа красоты, и каждое незагрязненное человеческое сердце трепещет и ликует от искры прекрасного света. Эту красоту, этот всесветлый отклик о душе народной внес Тагор. Какой такой он сам? Где и как живет этот гигант мысли и прекрасных образов? Исконная любовь к мудрости Востока нашла свое претворение и трогательное звучание в убеждающих словах поэта. Как сразу полюбили Тагора! Казалось, что самые различные люди, самые непримиримые психологи были объединены зовом поэта. Как под прекрасным куполом храма, как в созвучиях величественной симфонии, победительно соединяла сердца человеческие вдохновенная песнь. Именно так сказал сам Тагор в своем “Что есть искусство?”

“В искусстве наша внутренняя сущность шлет свой ответ наивысшему, который себя являет нам в мире беспредельной красоты, поверх бесцветного мира фактов”.

Все поверили, и верят, и знают, что Тагор принадлежит не к земному миру условных фактов, но к миру великой правды и красоты. Прочно зародилась мечта: где бы встретиться? Не доведет ли судьба и здесь, в этом мире, еще увидать того, кто так мощно позвал к красоте-победительнице? Странно выполняются в жизни эти повелительные мечты. Именно неисповедимы пути. Именно сама жизнь ткет прекрасную ткань так вдохновенно, как никакое человеческое воображение и не представит себе. Жизнь — лучшая сказка.

Мечталось увидеть Тагора, и вот поэт самолично в моей мастерской на Квинсгэттеррас в Лондоне в 1920 году. Тагор услышал о русских картинах и захотел встретиться. А в это самое время писалась индусская серия панно “Сны Востока”. Помню удивление поэта при виде такого совпадения. Помню, как прекрасно вошел он, и духовный облик его заставил затрепетать наши сердца. Ведь недаром говорится, что первое впечатление самое верное.

На обеде Мирового Объединения Верований в 1934 г. в Нью-Йорке доктор Кедарнат Дас Гупта обрисовал нашу первую встречу с Тагором следующими словами: “Это произошло около 14 лет назад в Лондоне. Тогда я навестил Рабиндраната Тагора и он сказал: “Сегодня я хочу доставить Вам огромное наслаждение”. Он привел меня в Южный Кенсингтон в квартиру Рерихов, заполненную великолепными полотнами. Пока мадам Рерих показывала картины, я думал об одном прекрасном понятии Востока: пракрити и пуруша, проявление мужского через женское. Я навсегда запомнил эту встречу”.

Таким же незабываемым и для нас осталось это явление Тагора, со всеми проникновенными речами и суждениями об искусстве. Незабываемым осталось и его письмо, насыщенное впечатлениями нашей встречи. Затем встретились мы и в Америке, где в лекциях поэт так убедительно говорил о незабываемых законах красоты и человеческих взаимопониманий. В суете левиафана-города слова Тагора иногда звучали так же парадоксально, как и волшебная страна Толстого. Тем больше был подвиг Тагора, неустанно обходившего мир с повелительным зовом о красоте. Сказал поэт: “Цивилизация ждет великого завершения выражения своей души в красоте”. Можно цитировать неустанно из книг Тагора его моления и призывы о лучшей жизни, такие легко выполнимые в непреложной стране самого поэта.

Разве далеки от жизни эти зовы? Разве они лишь мечты поэта? Ничуть не бывало. Вся эта правда во всей своей непреложности дана и выполнима в земной жизни. Напрасно невежды будут уверять, что мир Тагора и Толстого утопичен. Трижды неправда. Какая же утопия в том, что нужно жить красиво? Какая же утопия в том, что не нужно убивать и разрушать? Какая же утопия в том, что нужно знать и напитывать все окружающее просвещением? Ведь это все вовсе не утопия, но сама реальность. Так же, как реальна доступная помощь везде и во всем. Если бы хотя в отдельных, притушенных искрах не проникал в потемки земной жизни свет красоты, то и вообще жизнь земная была бы немыслима. Какая же глубокая признательность человечества должна быть принесена тем гигантам мысли, которые, не жалея своего сердца, поистине самоотверженно приносят напоминание о вечных основах жизни. Без этих законов о прекрасном жизнь превратится в такое озверение и безобразие, что упущено будет каждое живое дыхание.

Страшно проклятие безобразия. Ужасно гонение, которое во всех исторических эпохах сопровождало истинное искание и познавание. Когда невежда предписывает свой канон, это равносильно воцарению бессмыслицы и слабоумия разрушения. Велик дар Толстого и Тагора человечеству. Не эгоистичные скряги, но самые щедрые дарители дают и дают нескончаемо. Расцвета подлинной культуры жаждет сердце Тагора. Шантиникетан — твердыня просвещения, навсегда связанная со множеством великих имен. Многие художники и деятели культуры Индии, вместе с зарубежными сотрудниками разделяют идеи Шантиникетана.

Не легко возделывать поле Культуры. Нередко люди полагают, что итог грандиозных исторических свершений всегда увенчан лаврами. История иногда увековечивает целые эпохи преодолений всего несколькими жгучими словами. Но как много шипов встретилось на пути, и сколько бесценных сил потрачено, чтобы сложить ступени человеческих достижений поверх всех помех, вражды и невежества. Тем радостнее свидетельствовать, как ценны плоды посева Тагора. В лице Тагора мы видим замечательный синтез мыслителя, поэта, барда, художника и учителя жизни. Из глубин веков слышна весть о возможности такого слияния счастливых достижений. И когда здесь, на нашей terra dolorosa, “земле печали”, перед собственными глазами подобное явление предстоит всем нападкам хаоса, поистине, для нас открываются новые возможности. Благодарностью полнятся сердца свидетелей вдохновенного подвига. Не требуют признательности гиганты мысли. Но она нужна космосу как строительный материал сияющего будущего.

Не назвать ту грань Культуры, которую бы не затронул Тагор. Разносторонне образованный, творческий и созидающий, Тагор не просто благожелателен, но действенно найдет совет помощи. И естественно для Рабиндраната Тагора сердечно созвучать пакту защиты сокровищ мировой культуры. Чей дух сможет трепетать с большим жаром, охраняя плоды созидания? Тагор знает трудности настоящего. Он остро ощущает, сколько злобы и ненависти нависло сейчас над миром. Тагор знает не по газетам, но всем своим чутким сердцем, какие мировые опасности встают в наши армагеддонные дни. Тагор не скрывает этих опасностей. Как всегда, смело, он говорит о вопросах мира и просвещения. Можно себе представить, сколько шипения где-то раздается о его призывах о мире.

Последнее его письмо, полученное недавно, с болью отмечает мировое положение: “Мой дорогой друг. Проблема мира сегодня является наиболее серьезной заботою человечества, и наши усилия кажутся такими незначительными и тщетными перед натиском нового варварства, которое бушует на Западе со все возрастающей яростью. Безобразное проявление обнаженного милитаризма повсюду предвещает злое будущее, и я почти теряю веру в самую цивилизацию. И все же мы не можем сложить наши устремления — это только ускорило бы конец”.

Великий поэт сердцем чуял беду теперешнего смятения. Мыслитель знает, что каждый работник Культуры храбро оборонит свой пост и пожертвует собой в защите сокровищ мира. И в этом самопожертвовании также ясно проявляется знамя служения человечеству Толстого. Как Толстой никогда не был политиком, так и Тагор стоит несокрушимо могучим учителем жизни.

Вряд ли кто другой с подобной убедительностью объединил бы новейшие течения с предписаниями древней мудрости. Такой синтез большинству людей покажется, может быть, невозможным. Даже уважаемые философы часто останавливались пред неприступным “или — или”. Будто бы жизнь имеет не единственный источник, и будто бы космические законы не непреложны. Древнейшее откровение Риг-Веды гласит: “Истина одна — человек зовет ее разными именами”. Я часто слышу, как даже образованные люди говорят об устарелости изречений Конфуция или Вед. Изучение древней мудрости они полагают как недостаток прогресса. Лишь сейчас некоторые выдающиеся научные изыскания начинают вновь подтверждать ценность знаний, дошедших до нас из глубин древности. Врожденная мудрость Тагора и его глубокое понимание современной литературы и науки равновесно сочетаются, являя золотой путь, что большинству кажется утопией. Впереди утверждается достижение, и мало кто может принять его с полным вниманием и доброжелательностью.

На семидесятилетнем юбилее Тагора мы написали: “Виджая Тагор!” Трудна такая победа, но драгоценнее всего восторг сияния героя в служении человечеству.

Для стороннего поверхностного наблюдателя Толстой и Тагор могут показаться несходными; те, кто с удовольствием выискивает противоречия, несомненно, и здесь постараются употребить свой ум для разъединения. Но если благожелательно и без предубеждений сопоставить двух мыслителей, мы будем сожалеть, что нет совместного изображения Толстого и Тагора — в сердечном разговоре, в глубокой мудрости, в желании нести благо человечеству. Мы с радостью увидели портрет Тагора в латвийской газете “Сегодня”, по случаю его семидесятилетия. Известный поэт Латвии, Рудзитис, великолепно описал великого Тагора в монографии, а недавно проф. В.Булгаков прислал мне из Праги прекрасную карточку Толстого, снятую вместе с ним в 1910 г. в Ясной Поляне. И опять великие облики Тагора и Толстого встают передо мной в их возвышенном служении человечеству. И мне бы хотелось видеть двух гигантов мысли рядом на одном портрете.

Глубоко чтим Тагора и Толстого!

Гуру — Учитель

Однажды в Карелии, на берегах Ладоги, я сидел с крестьянским мальчиком. Кто-то, средних лет, прошел мимо, и мой маленький друг вскочил и с искренним почтением снял свою шапочку. Я спросил его: “Кто этот человек?” Необычайно серьезно мальчик ответил: “Это Учитель”. Я снова спросил: “Это ваш Учитель?” — “Нет, — ответил мальчик, — это учитель из соседней школы”. “Вы знаете его лично?” — “Нет”, — ответил мой юный друг. “Почему же вы его приветствовали так почтительно?” Еще более серьезно малыш ответил: “Потому что он Учитель”.

Почти такой же случай произошел со мной на берегах Рейна около Колона. С радостным изумлением я снова увидел, как какой-то молодой человек приветствовал школьного учителя. С огромным духовным подъемом я вспоминаю своего учителя проф. Куинджи, известного русского художника. История его жизни наполнена самыми вдохновляющими страницами биографии молодого поколения. Он был простым крымским пастушком. Только благодаря непрестанному, страстному стремлению к искусству он смог преодолеть все препятствия и, наконец, стать не только высоко почитаемым художником и весьма состоятельным человеком, но также истинным Гуру для своих учеников в высоком понимании Индии.

Три раза он пытался поступить в Императорскую Академию Художеств, и три раза ему отказывали. В третий раз двадцать пять претендентов были допущены, и ни один из них не оставил своего имени в истории искусства. И только одному, Куинджи, отказали. Недальновидный Совет Академии состоял не из Учителей. Но юноша был настойчив, и, вместо бесполезных усилий, он написал пейзаж и представил его на Академическую Выставку. И получил вторую премию, не сдавая экзамены. С раннего утра он работал. Но в полдень он восходил на крышу своего дома в Петрограде, где с выстрелом полуденной пушки тысячи птиц собирались вокруг него. И он их кормил, беседовал с ними и поучал, как любящий отец. Иногда, очень редко, он приглашал нас, своих учеников, на знаменитую крышу. И мы слушали замечательные рассказы о повадках птиц, их индивидуальных особенностях и как с ними поладить. И в такие минуты этот невысокий, коренастый человек с львиной головой становился таким же кротким, как Св. Франциск. Однажды целый день он был очень удручен. Одна из его любимых бабочек повредила крыло, и он придумал какой-то хитрый способ его поправить, но изобретение оказалось слишком тяжелым и великодушная попытка не удалась. Но с учениками и художниками он был тверд. Очень часто он повторял: “Хоть в тюрьму посади, а все же художник художником станет”. Однажды к нему в студию пришел человек с очень хорошими эскизами и этюдами. Куинджи похвалил их. Но пришедший сказал: “Я неудачник, потому что не могу позволить себе занятия живописью”. “Почему?” — посочувствовал Куинджи. И пришедший сказал, что ему надо содержать семью и он занят на службе с десяти до пяти. “А что вы делаете от четырех до девяти утра?” — строго спросил Куинджи. “Когда?” — “Именно утром”. — “Но утром я сплю” — ответил человек. Куинджи повысил голос и сказал: “Значит, вы проспите всю жизнь. Разве вы не знаете, что от четырех до девяти самое лучшее время для творчества? Нет необходимости работать более пяти часов каждый день”. Куинджи добавил: “Когда я служил ретушером в фотографии, работа продолжалась с десяти до шести. Но мне вполне хватило времени от четырех до девяти, чтобы стать художником”.

Иногда, когда ученики мечтали об особых условиях для работы, Куинджи улыбался: “Если вас под стеклянным колпаком держать нужно, то и пропадайте скорей: жизнь в недотрогах не нуждается!” Но когда он видел, как его ученики преодолевают обстоятельства, победоносно проходят через множество земных бурь, его глаза сверкали и он восклицал в полный голос: “Ни жар, ни холод не могут навредить вам. Это Путь. Если вам есть что сказать, вы сможете выполнить свою миссию, несмотря на любые обстоятельства в мире”.