P.S. Я буду жить. Проснуться утром – это счастье

На мгновение я подумала, что мне приснился тот разговор с Дэвидом.

– Он не мо-о-о-о-г. Ты шутишь, – сказала Сара, разгоняя перед собой воздух, как будто там была стая комаров. – Вы, ребята, отличная пара. У вас прекрасная жизнь… что ты, Маргарет, не говори так.

Я подтянула колени к груди и, обняв их, положила сверху подбородок в надежде, что если я сожмусь достаточно сильно, то смогу исчезнуть совсем.

– Маргарет… поговори со мной! – Сара схватила другой стакан и налила мне воды. Поставив его на стол передо мной, она села рядом.

Стол был завален обычным утренним хламом: разорванный флаер на школьный карнавал, потный носок Патрика с зияющей дырой на пятке, игровая приставка Майкла и коробка с хлопьями «Алфавит». Я достала из нее покрытую сахаром «B» и бросила в рот.

Я думала, что у меня идеальная жизнь. Я вышла замуж за красивого, успешного американца и переехала в тихий пригород на Среднем Западе, где соседи угощали друг друга пирогами и рекомендовали нянь для детей.

У меня двое умных, красивых сыновей, счастливое детство которых протекало на улицах нашего спокойного, безопасного района.

– Вы поссорились? – Сара вытянутой рукой сдвинула остатки завтрака к краю стола.

Я покачала головой:

– Нет, мы не ссорились. Вчера вечером мы ужинали с друзьями. Я не понимаю… Я действительно ничего не понимаю, Сара.

Я смотрела на свои колени, пытаясь пальцем оттереть коричневое пятно на одном из розовых сердец на моей пижаме. Как я могла не понимать, что приходит? Наш брак не был идеальным, а у кого был? Кроме того, мы только что провели длинные выходные в загородном доме, отмечая нашу четырнадцатую годовщину. Было начало октября, но достаточно тепло, чтобы ходить купаться нагишом, и мы хихикали каждый раз, пробираясь к озеру без одежды. Мы чуть не утонули от смеха, когда какой-то рыбак подкрался к нам, тихо, как гагара, в своем стекловолоконном ялике. В выходные мы играли в криббидж, ужинали при свечах на пристани и каждый вечер читали перед камином. Как я могла поверить, что он меня больше не любит? Как я могла поверить, что он хочет развода?

– Я не шучу, Сара. Он позавтракал своими виноградно-ореховыми хлопьями и поставил чашку на кухонную стойку, когда я жарила себе яичницу. Он сказал, что хочет поговорить со мной. Я выключила плиту и села.

Сара прикрыла рукой рот. У нее был такой взгляд, как будто она только что увидела карманника, толкнувшего старушку на землю.

– Он сказал: «Я больше не хочу быть твоим мужем», – я высказала все на одном дыхании, опасаясь, что не смогу договорить, если замолчу, – он сказал, что поговорит с мальчиками после школы и уйдет из дома сегодня вечером. – Я задыхалась, словно дышала через соломинку.

– Это безумие – может быть, это какой-то кризис среднего возраста. Может быть, ему просто нужно купить спортивную машину или еще что-нибудь в этом роде. – Сара упала обратно на стул и скрестила руки, как будто решала какую-то головоломку.

От слабости мое тело дрожало. Я не чувствовала себя так с тех пор, как приняла слишком много таблеток для похудения в семидесятых.

– Посмотри на меня… Я звезда одного из тех фильмов, в которых жена все узнает последней. Я просто не могу поверить в это. – Я пробежала пальцами по своим волосам и, схватив огромную прядь, сильно дернула ее.

Сара потянулась через стол и осторожно убрала мою руку от головы.

– Этого не должно было случиться с тобой.

Я отстранилась от нее.

– Я не могу поверить, что это происходит со мной. Я не хочу верить. Я просто не хочу… Я не хочу… Должен быть способ все исправить! – Я вскочила и начала ходить из угла в угол. – Может быть, это был момент временного безумия… или, может быть, я … Да, точно. Я теряю его, как моя мама…

Это всегда было одним из моих самых больших страхов. То, что я могла каким-то образом «заразиться» этим, что я в конце концов запутаюсь и потеряюсь в собственном разуме от неизлечимой болезни. Я прислонилась к стойке и повернулась лицом к Саре, надеясь, что могу рассуждать здраво.

– Может быть, в моем мозге возник один из тех странных синапсов, когда он думает, что происходит нечто, чего в реальности нет. Или, возможно, я видела что-то по телевизору, или прочитала в книге, или это случилось с кем-то еще – ну, знаешь, какие странные вещи иногда происходят – как дежавю. Или, возможно, просто, допустим, я поняла его неправильно.

Я надеялась, что это было так. Я неправильно его поняла. Я перекрестилась быстрым, широким движением и подняла глаза к небу. Но раньше мне никогда не случалось просить Бога о помощи. Он был для меня как дальний родственник: я думала о нем только на Рождество.

Сара встала и положила руки мне на плечи.

– Может быть, тебе стоит позвонить ему на работу. Что, если ты действительно неправильно его поняла, Маргарет? Просто позвони ему, и узнаешь. Все это не имеет никакого смысла.

Пока его секретарша соединяла меня с ним, у меня было ощущение, будто я стою на краю скалы, раскачиваясь из стороны в сторону, из стороны в сторону. Моя жизнь висела на проводе телефона, и я молилась, чтобы ветер подул в нужном мне направлении.

Он ответил так же, как всегда, глубоким, уверенным голосом, в который я влюбилась пятнадцать лет назад. Он звучал так, словно ничего не изменилось, как будто он не предлагал мне развод только что. Видимо, это я поняла его неправильно! Как он мог говорить так спокойно, если это было серьезно?

– Привет. Это я, – удалось мне выдавить, стараясь говорить так же уверенно, как он.

Дэвид не отвечал.

– Алло?.. Алло?.. Хм, дорогой? Ты слышишь? – Меня затрясло. На том конце линии была тишина, и я решила, что он повесил трубку. – Можем мы поговорить минуту, о тот, что ты сказал сегодня утром? Ты это серьезно? Ты действительно хочешь развестись? Может, ты вернешься домой и мы обсудим это?.. Ты не мог говорить серьезно…

Сара наклонилась к кухонной стойке, наблюдая за мной. Она улыбнулась и подняла большие пальцы рук в знак одобрения.

Он прочистил горло.

– Я никогда в жизни не был так серьезен: между нами все кончено. Я решил.

– Что ты имеешь в виду? Почему? Как? Как все может быть «кончено»? У нас только что была годовщина свадьбы. А загородный дом? – Я не узнавала свой сдавленный, как у героев мультфильмов, голос, пока не услышала гудки и не осознала, что разговариваю с пустотой. Я положила трубку на аппарат и упала на стул рядом с Сарой. Я подняла его чашку с хлопьями обеими руками. Белый фарфор был холодным как лед. Я закрыла глаза, стараясь взять себя в руки и остановить дрожь. Этого не может быть. Этого не может быть … Мне казалось, что я на одном из карнавальных аттракционов, где пол ускользает из-под вас, и вы не можете сделать ничего, чтобы остановить его, а только смотрите, как он исчезает, а все вокруг вас вращается быстрее и быстрее. Мне захотелось бросить его чашку. Бросить и разбить ее о мой паркет… запустить, и пусть кто-нибудь убирает этот беспорядок… Мне хотелось, чтобы дом рухнул на меня, чтобы я оказалась где-нибудь в другом мире.

Но когда я открыла глаза, я все еще держала его чашку в руках. Я покачивала ее, шурша остатками виноградно-ореховых хлопьев в молоке, в надежде прочитать по ним будущее, как по чайным листьям, но я видела лишь «Я не хочу больше быть твоим мужем» .

...

Господь рядом с теми, у кого разбито сердце.

– Псалом 34:18

Коронация Марии

Дорогая Дэб,

Мне было тринадцать лет, когда я стала свидетелем первого чуда в моей жизни. Взгромоздившись на первый ряд галереи для хора, расположенный высоко над алтарной частью церкви Святого Сердца, я направила взгляд на сестру Игнатию. Стоя перед нами, она размахивала своей дирижерской палочкой так, словно руководила Мормонским табернакальным хором, а не двадцатью ученицами средней школы. Я присела, чтобы тяжелый рукав ее черной рясы не задел моего лица, когда она подавала знак группе альтов.

Церковь была полна народа. Все пришли отпраздновать Майскую коронацию, ежегодную церемонию в честь Пресвятой Богородицы, и наполнить сердца новыми надеждами. Со своего места, высоко над переполненными скамьями, я чувствовала прохладу весеннего воздуха, наполненного ароматом сирени. Мне было хорошо видно каждого, кто обратил внимание на мою сестру Барби, которую выбрали в этом году для коронации статуи Девы Марии. Она выглядела как маленькая невеста, неторопливо минуя проход в струящемся белом платье со шлейфом. Цветочная корона, которую она несла в руках, вздрагивала с каждым крошечным шагом, который она делала в направлении алтаря.

«Неси цветы прекраснейшей, неси цветы редчайшей», – пел хор, когда Барби приблизилась к статуе Девы Марии в полный рост в центре алтаря. Она слегка заколебалась у подножия шаткой деревянной лестницы, стоявшей перед статуей. Клирос начал припев: «O Мэри, сегодня мы возлагаем корону из цветов на тебя, королеву ангелов, королеву мая… » Барби преодолела три ступеньки и потянулась вверх обеими руками, пытаясь положить венок на голову Марии.

Ей не хватало около десяти сантиметров. Она попробовала снова. Поднявшись на цыпочки Барби тянулась выше и выше, но цветочная корона едва коснулась губ Марии. Я перестала петь и не могла дышать. Сестра Игнатия выглядела так, словно ей под рясу забежала мышь. Она беззвучно артикулировала « Продолжаем петь» .

«O Мария, мы увенчаем тебя цветами сегодня» .

Барби пыталась снова и снова, но ей никак не удавалось дотянуться до головы Марии. Я искала в толпе моего отца и молилась, чтобы он появился и помог ей. Я молилась, чтобы он был рядом и поднял ее так высоко, чтобы она смогла короновать Марию. Я зажмурила глаза и продолжала молиться, а хор в это время пел припев снова и снова. « О Мария, мы увенчаем тебя цветами сегодня …» Несколько девочек тянули сегодня-я-я-я .

Когда я открыла глаза, Барби, отступив от статуи на шаг назад, стояла и просто смотрела на корону в своих руках. Казалось, что прошел целый час. Я был уверена, что она чувствует сотни глаз на своей спине.

И тогда произошло чудо.

Барби подняла голову, посмотрела на Марию и, сказав ей что-то, снова поднялась на верхнюю ступеньку лестницы. Она поцеловала цветочную корону, и все в церкви ахнули, когда она, подняв руки высоко над головой, подпрыгнула, как будто пыталась достать до ветки дерева над головой. Все глаза по-прежнему следили, как она, развернувшись, спускается по этим шатким ступенькам. Когда она скользнула к передней скамейке и села, вся церковь ахнула снова. Крошечная цветочная корона из сирени и гипсофилы светилась ярко, как ореол на голове Марии.

У стойки регистрации после службы дети окружили Барби, забрасывая ее вопросами, как журналисты после катастрофы. Как корона попала на голову Марии? А ты действительно прыгнула? Как ты дотянулась так высоко? У Барби не было ответов.

– Вы знаете, что у Марии голубые глаза? – все, что она сказала им.

Но я знала, что Барби не прыгала, как все подумали. Ее подняли. С моего места, на высокой галереи для хора, мне было ясно видно пространство в пятнадцать сантиметров между ее ногами и верхней ступенькой, как будто дух держал ее, пока она возлагала венок на голову Марии.

...

Он даст приказ ангелам относительно тебя… Они поднимут тебя на руках своих.

– Псалом 91:11–12

«Спасательный круг»

Дорогая Дэб,

Моя подруга Сьюзен решила оставить работу, чтобы растить своих четырех детей. Когда они были маленькие, ее муж часто бывал в деловых разъездах с понедельника по пятницу. Сьюзен рассказывала, что она не пережила бы эти дни без леденцов «Спасательный круг».

Всех четырех детей она родила в течение шести лет. Она вспоминала, что в годы их учебы в начальной школе она чувствовала себя скорее бордер-колли [3] , чем матерью. Каждый буднее утро она собирала по дому четверых детей для завтрака на кухне, а затем разгоняла по своим комнатам, чтобы они переоделись в школу. Поскольку разница в возрасте детей была очень мала, стоило одному пожаловаться на боль в животике, как остальные тут же начинали подпевать хором ту же песню. Случались дни, когда лай был единственным средством заставить их пойти на занятия.

В такие дни Сьюзен сажала в автобус не одного плачущего ребенка. Она оставалась одна на дороге, помахивая им вслед рукой, и чувствовала себя такой несчастной, что, как только автобус поворачивал за угол, Сьюзен мчалась в магазин за четырьмя пакетами леденцов «Спасательный круг». Она спешила в школу до утреннего перерыва, тихо стучала в классную дверь и просила выйти своего ребенка в коридор.

– Я так сожалею, что ругала тебя утром, – говорила она, доставая из глубин своих карманов пакет. Она разрывала фольгу упаковки и протягивала малышу конфету. – Вот, дорогой, возьми «Спасательный круг», – она брала следующий леденец себе и они вместе смеялись, если он оказывался такого же цвета, как первый. Она обнимала их на прощание и, вложив в их маленькие ручки весь пакет, говорила: – Ты можешь поделиться конфетами со своими друзьями на перемене. Я люблю тебя.

Раздав все четыре пакета с теми же словами, Сьюзен возвращалась домой, готовая с радостью заняться стиркой, уборкой постелей и покупкой продуктов в магазинах.

Теперь Сьюзен – уже бабушка, и она гордится своими четырнадцатью внуками. Когда ее детям нужен родительский совет, они звонят Сьюзен:

– Мама, помоги мне… У меня сегодня день леденцов «Спасательный круг».

P.S. Счастливого дня матери, Дэб, Вашим детям так повезло, что Вы их мама.

...

Может она, кто дал вам рождение, радоваться!

– Притч. 23:25

Новая история

Дорогая Дэб,

проводя беззаботное лето на озере Руни восемь лет подряд, Майкл, Патрик и я полюбили мечтательный ритм жизни в уединенном коттедже без электронных игр, компьютеров и телевизионной рекламы. На нашей летней детской игровой площадке с озером и лесом всегда обнаруживалось что-то новое. Однажды мы провели целый день в поисках пологих скал вдоль нетронутой береговой линии, чтобы рисовать их в бесконечные, как в сезон муссонов, дождливые дни. Коротая время в четырех стенах, мы рисовали наши скалы в самых разных сюжетах с радугой или древними египетскими символами. А иногда, кутаясь в одеяло, вместе перечитывали по многу раз одни и те же книги.

По нашему семейному правилу мы никогда не обсуждали книги до тех пор, пока все не прочитали ее. И дождаться этого иногда было труднее, чем солнечных дней. Роман «Ямы» Луиса Сачара был одной из таких книг. Мы с Майклом сгорали от нетерпения, пока Патрик читал ее. Нам хотелось поделиться впечатлениями о сумасшедшей надзирательнице в лагере «Зеленое озеро», которая подмешивала яд гремучей змеи в свой лак для ногтей, чтобы поцарапанные ею заключенные подростки, вынужденные копать ямы в нестерпимой Техасской жаре, испытывали еще большие муки.

Патрик сидел на кухонной стойке, сгорбившись над чашкой с хлопьями, заканчивая последнюю страницу.

– Ну как? – спросила я. – Что ты думаешь?

Я мыла шампунем наши кисти. Синие, как павлин, и кроваво-красные разводы стекали по старой фарфоровой раковине. Я взглянула в окно на пелену дождя, который не прекращался целую неделю. В лужах на наших лесных тропинках можно было плавать.

Патрик захлопнул книгу и доел последние «Чириоуз» [4] .

– Я хочу перечитать ее еще раз! – Он допил остатки молока. – Но я хочу, чтобы теперь ты почитала ее мне, мама.

Патрик впервые попросил меня почитать ему с тех пор, как начал читать Ветхий Завет самостоятельно. Я понимала, что он нуждался в утешении и поддержке, но не знал, как попросить об этом. Оба мальчика молчаливо переживали уход отца. Они никогда не говорили о своих чувствах по поводу расставания с ним и не задавали вопросов о разводе. Я пыталась найти способ вызвать на откровенный разговор своих мальчишек десяти и тринадцати лет. Но когда, после школы, я предлагала приготовить им горячий шоколад и поговорить или просто послушать меня, они говорили, что у них все отлично, и уходили. Но я знала, что им было больно. Патрик не желал вставать вовремя по утрам, а Майкл был тихим и угрюмым. Игровая приставка стала его прибежищем.

Патрик и я в конечном итоге договорились читать вслух другую книгу, выбрав новую для нас обоих. Гипнотический стук дождя по крыше дома напоминал о необходимости развести огонь. Я сложила груду поленьев и подожгла их, пока Патрик устраивал себе удобное место в углу дивана. Он накинул на плечи как шаль зеленое флисовое одеяло.

– Я поделюсь с тобой одеялом, мама. – Он похлопал по дивану рядом с собой. Я устроилась рядом и открыла книгу.

«Было так холодно, что, если бы вы плюнули, слюна превратилась бы в ледышку еще до того, как упала на землю».

Патрик посмотрел на меня.

– Такое действительно может быть, мама? – его летняя короткая стрижка подчеркивала его большие, цвета какао глаза, темные, как у моего отца. – Семья Ватсон жила на Аляске или как?

– Ш-ш-ш-ш… Слушай…

«Был миллион градусов ниже нуля».

Патрик подтянул одеяло к подбородку и прижался ко мне ближе. Вошел Майкл, завернувшийся в свое, тянущееся по полу, как мантия, одеяло.

– Можно мне тоже прослушать? – спросил он, усаживаясь на противоположном конце дивана. Майкл прислонился спиной к мягкому подлокотнику и, подняв ноги, положил их на мои колени.

«Все моя семья собралась вместе под одним одеялом… Казалось, что холод, невольно заставил нас стать ближе друг другу» .

Огонь сердито зашипел, когда несколько дождевых капель просочились вниз по трубе. Мы втроем сидели на мягком диване и читали до глубокой ночи…

...

Я буду заботиться о вас и детях ваших.

– Быт. 50:21

Страх падения

Дорогая Дэб,

Все танцевали на моей рождественской вечеринке. Мы танцевали с нашими детьми, супругами и соседями. Мы скользили вокруг обеденного стола, выписывали замысловатые линии конги [5] через кухню в гостиную и танцевали, как участники фестиваля «Биг Чилл» , когда мыли посуду ближе к утру.

Но никто не умел танцевать так, как Джим, брат Сары.

Ему ампутировали ноги на уровне бедер после аварии, когда ему исполнилось двадцать два года. В свои пятьдесят он был красивым, суровым охотником, который всегда делал то, что хотел. Он только что прилетел домой на Рождество из Аспена в штате Колорадо, на своем собственном самолёте. Джим любил летать. И он любил танцевать.

Когда Билл Хейли начал свой отсчет: «Раз, два, три, срок, четыре, пять, шесть, рок» , Джим крикнул:

– Эй, Маргарет, твой обеденный стол готов встретиться со мной? – Он танцевал в своей инвалидной коляске, взмахивая руками и щелкая пальцами.

Я просто рухнула на диван после лихорадочного диско под «Последний танец» Донны Саммер. Сара села рядом со мной в своем праздничном платье из красного шелка, улыбаясь и пожимая плечами.

– Он – великий танцор, – воскликнула она. Сара обожала своего брата.

Джим подкатил к столу и откинул край белой льняной скатерти. Древний, сосновый деревенский стол из Квебека был похож на видавший виды верстак, изрытый глубокими царапинами. Я передвинула пару оловянных канделябров на другой конец длинного стола и задула свечи. Джим, положив руку на стол, начал отбивать пальцами ритм. «Пять, шесть, семь, срок, восемь, девять, десять, рок»,  – ревел Билл Хейли из динамиков, установленных в моей китайской комнате. Быстро и грациозно, как кот, взбирающийся на подоконник, Джим, подтянувшись, поднялся на угол стола и изобразил грозного танцевального партнера, которому невозможно отказать. Я засмеялась, когда он протянул руки и прижал меня к своей широкой груди.

– Теперь мы станцуем по настоящему, – объявил Джим. Он закружил меня, как балерину.