Дневник проказника

Тоска по родине — что-то ужасное! Четыре долгих, долгих дня и ночи. Как медленно ползет время, как улитка. Я в отчаянии. Нет денег, нет друзей и возможности увидеть кондуктора. Сегодня мне пришлось очистить двенадцать четвертей[10] брусники!

* * *

Счастливец! Опять дома! Слезы застилают мне глаза, когда я вспоминаю сцену, как мой отец с торжеством привез меня домой. Мама рыдала, сестры целовали меня, даже кухарка плакала, а Бетти держала фартук перед глазами. Весь город говорил обо мне. На станции меня ждала целая толпа народа. Нет, вот история-то! Папа был так зол на тетю, что не сказал с нею ни слова, когда приехал за мною, потому что все говорили, что я умер или меня украли.

Вот как я раздобыл денег, чтобы телеграфировать домой: тетя послала меня чистить бруснику для варенья, а я продал ягоды, пошел на станцию и телеграфировал: «Я у тети Бетси, скорей приезжай и возьми меня домой. Твой сын Жорж».

Мои сестры ужасно милые девочки. Я никогда, никогда во всю жизнь не буду делать ничего, что может их огорчить.

Сегодня вечером к чаю к нам пришел пастор. Его имя — Пемрод Небнизер Слокум. Он сказал, что ему двадцать шесть лет. Он бледен, носит белые воротнички и, как я заметил, очень любит девочек и сладкие печенья. Он погладил меня по голове — терпеть не могу, когда меня гладят по голове, — это прилично для малышей трех-четырех лет. Мне кажется, он старается понравиться Лили, но она его не хочет. Единственная душа на земле, о которой думает Лили — это Монтэгю Д. Джонс. Я сегодня как раз отнес ему письмо. Она дала мне десять центов, чтобы я никому этого не говорил. Он написал ответ и тоже дал мне десять центов.

Лили ожидала меня во дворе. Она быстро спрятала письмо в карман и побежала наверх. Что бы это значило? После чаю мы все пошли в залу. Мистер Слокум спросил меня, люблю ли я мармеладки, потому что я как раз положил одну себе в рот. Мы были одни у окна. Я сказал, что люблю и что всегда их покупаю, когда мистер Джонс мне дает денег за то, что я приношу ему письмо от моей сестры Лили. У него позеленело лицо, когда я это сказал. Потом он спросил, часто ли я их покупаю, а я ответил: каждый день. Он вздохнул слегка, как будто слишком много покушал, а потом сказал, что должен возвращаться в свой пансион[11] и писать проповедь.

Что за странная жизнь! В этот раз они не бранили бедного Жоржи, не высекли его и не послали спать среди бела дня. Папа говорит, что купит мне на будущей неделе велосипед. Должно быть, я оказался очень полезным, даром что мне всего восемь.

Другая открытка с Крампусом

Прошлый вечер, когда я уже написал в своем дневнике и мне не хотелось спать, я пошел в комнату Лили, чтобы взять ее ночную кофту и испугать Бетти. И вдруг почувствовал, что в кармане что-то есть; оказалось письмо. Я его прочел. Там было: «Карета будет ждать сегодня в девять часов вечера — выйди потихоньку, все будет хорошо. Дорогая Лили, не заставь меня ждать напрасно».

— Что это? — сказал я. — Теперь почти девять. Пойду посмотрю.

Я повесил капот обратно в шкаф, спустился по черной лестнице и вышел на улицу. Я спрятался за бочкой с золою. Верно: на углу стоял экипаж. Через минуту пришла Лили с узлом в руке. Мистер Джонс выскочил из экипажа, помог ей сесть, захлопнул дверцу, и они покатили. Кучер погнал лошадей, как будто на пожар. Я со всех ног побежал домой, влетел в комнату, где все сидели, и выпалил:

— Вы бы лучше поторопились, если хотите еще догнать их. Я думаю, кучера следовало бы задержать за то, что он так бьет лошадей!

— О чем ты говоришь? — спросила мама.

— О, ничего. Только Лили уехала с ним в карете. Они поехали в Плетвилль венчаться. Я видел.

Реклама! Реклама! Самые лучшие коляски в Нью-Хавен! Экипажная компания Крукера и Огдена

Папа проговорил что-то очень скверное. Бесс побежала наверх в комнату Лили, чтобы посмотреть, правду ли я сказал. Меня погнали в кровать, как всегда, когда случается потеха.

Сегодня я встаю и иду вниз, к завтраку, а моя милая Лили уже сидит с другими за столом, а после завтрака говорит мне: «О, Жоржи, как ты мог нас выдать!» — и вдруг начинает громко плакать.

Уж лучше бы я этого не делал!

Глава 5. Не знал, что заряжено

Опять стряслась беда в нашем доме — нет нужды сообщать, по чьей вине, — одного глупого мальчика; ко всем моим грехам добавился еще один, и хотел бы я знать, кто, как не я, еще мог быть виновен. Я ужасный; я попросту не заслуживаю, чтобы меня называли каким-нибудь другим словом; я просто ужасный, но я не хотел, все это происходит само, без всякого злого умысла. Дорогой дневник, думал ли ты когда-нибудь, что твоего маленького хозяина могут отправить в тюрьму? О, как ужасно, когда священник, и шериф, и старая мисс Гаркнесс смотрят на вас, как если бы вы были бессердечным преступником, когда вы совсем не собирались совершать ничего подобного!

В то утро я был очень хорошим; я играл с Джонни Брауном; мы не делали ничего такого плохого, что не позволило бы его маме разрешить мне остаться на обед (потому что его она тоже не желает меня видеть); и я ушел. Потом Джонни пришел ко мне за дом, и мы собирались отлично провести там весь день. Потом моя мама оправилась с визитами; мы поднялись в ее комнату, и я поставил стул на стол, чтобы дотянуться до верхней полки шкафа и взять оттуда какое-то лекарство, чтобы дать его Джонни. Джонни сказал, что оно довольно приятно на вкус, но делался все бледнее и бледнее, пока его желудок не завертелся так, что он перестал отличать голову от пяток. Тогда Бетти развела ему в чашке с противной теплой водой горчицы и заставила выпить эту отвратительную штуку, от которой бедного Джонни стошнило и ему стало легче. Когда Бетти ходила за горчицей, я заглянул в папино бюро и нашел там довольно смешной пистолет. Джонни сказал, что это был револьвер; тогда я велел ему не говорить никому ни слова, побежал к себе и спрятал пистолет под подушку. Я сказал: «Мы отлично позабавимся, когда ты выздоровеешь»; но он должен был пойти домой, потому что чувствовал себя очень плохо после того, как его стошнило.

Реклама! Реклама! Автоматический револьвер Мервина, Халберта и Co.

Я решил оставить пистолет под подушкой, потому что боялся, что его увидит Бетти. Я хотел только напугать им сестер; я и представить не мог, что он заряжен; но им почему-то не пришло в голову то же самое.

К чаю к нам опять пришел мистер Слокум; пасторы обожают приходить к кому-нибудь на чашку чая, это часть их работы — обходить все гостиные и ужинать там в свое удовольствие. Я спрятался, потому что папа как раз ушел на собрание городского совета, мама отправилась навестить больного Джонни; Сью как раз гуляла с доктором, а Лили и Бесс были обречены присматривать, чтобы преподобный не заснул в гостиной. Лили не разговаривала со мной с той самой ночи, когда хотела бежать; она ненавидит, когда мальчики используют ее своих для игр и шуток; не удивлюсь, если бы она стала женой священника; она такая рассудительная, чего я не мог бы сказать о ней в ту ночь, когда, как она сказала, собиралась взять меня к себе жить, когда выйдет замуж за мистера Джонса.

Так одна за другой разрушились мои надежды. Что за печальный мир!

«Теперь, — сказал я себе, — я поползу наверх, возьму пистолет, войду с ним в гостиную и всех перепугаю.»

Вот смешно будет услышать их вопли!

— Бетти, — говорю, — одолжи мне на несколько минут твое одеяло; я хочу быть храбрым индейцем.

Она и помыслить не могла о пистолете, а потому дала мне одеяло. Я накинул его на себя, взял пистолет на плечо, потом поднялся наверх, тихонько, чтобы они не узнали, что их лагерь окружен индейцами; очень, очень осторожно повернул дверную ручку и вошел. Преподобный и Лили сидели на разных концах дивана, Лили вышивала под лампой, все было тихо; час приближался. Потом время пришло; тогда я с жутким криком ворвался в лагерь, трижды издал боевой клич и сказал, указывая на пистолет:

— Сдавайтесь или я буду стрелять!

Бесс закрыла руками глаза и издавала крик за криком; Лили встала и мягко так говорит:

— Жоржи! О, Жоржи! Не надо. Он заряжен.

— Сдавайся, бледнолицый! — ответил я, обошел вокруг и направил оружие на пастора.

— Жоржи! Жоржи, стой! — Лили осторожно подбиралась ко мне. — Перестань!

Плохо было то, что я почти засмеялся, когда увидел, как пастор отпрыгнул за спинку дивана, присел за него и спрятался. Лили поймала меня за руку. Я вырвал руку и выстрелил.

Ах, дорогой дневник, должен ли я рассказывать дальше? Старая штуковина оказалась заряжена. Я совершил самую ужасную ошибку! Пуля прошила спинку дивана, как будто никакого дивана не было и в помине, ударила мистера Слокума прямо в лоб, проникла в мозг и нанесла ему болезенную и опасную рану — по крайней мере, так сказал доктор.

Пастора отнесли наверх и уложили в самой лучшей комнате для гостей. Доктор тоже находился там вместе с толпой других, а сам мистер Слокум не говорил ни слова, потому что не мог — он был без чувств. Я уверен, что ни один мальчик не мог бы чувствовать себя хуже, чем я из-за того, что произошло.

Я хотел бы никогда не прикасаться к этой старой штуковине. Что это за дело такое — держать в ящике стола заряженный пистолет? Я заперт в своей комнате; две недели мне не позволят отсюда выйти. Десять шансов к одному, что если преподобный умрет, меня не выпустят на похороны.

Они не мучились бы так с маленьким Жоржи, но ведь он не знал, что заряжено! О, бедный я, бедный! Какая-то несчастная порция дроби в его голове наделала столько бед! Хорошо, что здесь нет Лили; бедная девочка, она целовала меня и утешала, когда я плакал так, что у меня до сих пор ком в горле. Думаю, что задохнусь от слез; так я жалею и испуган. Даже Бетти хмурится на меня так, словно я демон какой-то. Даже, если я когда-нибудь вырасту большим, надеюсь, что буду лучше знать, что едва не отправил в рай Джонни и застрелил пастора; но этого никогда, никогда не случится, потому что заключенных в тюрьме вешают.

Я плакал до тех пор, пока не заснул.

* * *

Этот день тянулся, как тысяча миль. Хлеб и вода на завтрак, хлеб и вода на обед, хлеб и вода на ужин и ни кусочка ветчины! Дверь заперта; я должен был размышлять над своими прегрешениями, пока не настали сумерки. Я хотел зажечь лампу — но у меня не было ни свечи, ни спичек, и я остался искупать свою вину в темноте и одиночестве. Хоть бы только пришла Бетти!

И вдруг я услышал шепот за дверью и спросил, кто там. Это была моя дорогая сестра Лили.

— Жоржи, — сказала она в замочную скважину, — бедный мой мальчик, не мучь себя так; ему лучше.

— Ура! — закричал я.

— Его мозг не пострадал, — говорит она, — диван помешал пуле и она только задела лобную кость; доктор Мур ее уже вытащил. Теперь пастор уже может сидеть в постели и пить чай с гренками. Через день-другой он сможет вернутся к себе.

— Я бы тоже хотел чаю с тостами. Лили, ты такая хорошая! Ты ведь не выйдешь за мистера Слокума? Он такой трус. Если я когда-нибудь смогу выбраться отсюда, я помогу тебе выйти за Монтэгю и сделаю все, что ты попросишь. Лили! Не можешь ли ты пойти и попросить папу позволить мне зажечь свет? Скажи ему, что только разбойники разрешают маленьким мальчикам нюхать, как пекутся вафли, когда те не могут их получить. Скажи кухарке, чтобы закрыла дверь кухни, и еще я хочу знать, была ли на завтрак яичица с ветчиной. И еще кормят ли мою белку. Таузер, наверное, думает, что я умер. Передай маме, что я, боюсь, болен; у меня такое странное чувство в желудке.

Я сказал Лили, что мне кажется, будто у меня в животе кирпич. Она раздобыла ключ, который подходил к моей двери и принесла мне новую книжку, кусочек пирожного и свечку. Пирожное ужасно вкусно. Я подумал, что если бы Робинзона Крузо заперли в комнате, хотел бы он там остаться? Нет, он сделал бы все, чтобы выйти на свободу; если бы у меня были ножницы, я смог бы разрезать простыню, сделать веревку и спуститься по ней вниз.

У меня не было ножниц, но оказалось, что разорвать простыню совсем просто. Я сделал длинную веревку, привязал один ее конец к ручке бюро, которое стояло недалеко от окна, открыл окно и затянул хорошенько узел, как это делаю пожарные, когда спасают людей.

Не могу описать словами, что случилось потом, потому я уже был снаружи и не знал, что моя кровать ударила в кирпичную стену; ящик бюро выскочил, но, наверное, простыня оказалась достаточно прочной. Все, что я знал — я увидел звезды, а потом — блаженная тьма.

Когда я пришел в себя, папа как раз говорил:

— Неисправим. Ставлю на нем крест. Ох, какая жалость — он приходит в себя!

Что со мной сделают? Боюсь спрашивать об этом. Почему Бог не послал им другого, хорошего мальчика вместо такого, как я?

Думаю, что если бы папа сидел на хлебе и воде, как будто он какой-нибудь преступник, он сделал бы гораздо худшую веревку, чем я. Взрослые так несправедливы к детям!

Глава 6. Под столом

Не понимаю, почему Сюзан всегда так волнуется насчет писем; наверное, ей кажется, что она умрет, если не получит свои записочки через пять минут после того, как в дом вошел почтальон. Я должен бросить свои любимые игры — шарики или что-нибудь такое, и бежать для нее на почту — как будто, если она испортит мне игру, получит за это три сотни! Я уже болен от этой почты. Сегодня она послала меня, как обычно. Я очень спешил; но все-таки решил встретиться с Томми Тилденом — его отец обещал продать новенький ножик, который его дядя Бен дал ему, когда уезжал, и я боялся, что он продаст его какому-нибудь другому мальчику, а у меня и дел-то было — одно дурацкое маленькое послание. Крошечная розовая штучка. Поэтому я решил прочитать его, и, если оно окажется неважным, так нечего из-за него и спешить. Почтальон и несколько других людей очень смеялись, когда увидели, что я его открываю. Вы бы видели это письмо: странички малюсенькие, исписанные с обеих сторон и еще вокруг. Я никак не мог перестать его читать. Отдал пакет обратно почтальону, чтобы он пока подержал его у себя.

Я преступник, как всегда. Только потому, что у почтальона есть сестра — старая дева, которая имела глупость читать Сюзины письма; а девушка, которая его написала, смеха ради спросила: «Кому почтальон доставил краску для волос — тебе или мисс Хорнблауэр?»

Реклама! Реклама! «Моя старая фотография до того, как я стала использовать растительный сицилийский обновитель волос».

Мисс Хорнблауэр — это так его сестру зовут. Она рассердилась, как шершень, когда прочла это письмо, и теперь вы не встретите другой такой злыдни. Она злится, как шершень, на Сюзан, Сюзан злится, как шершень на нее, и обе они злятся, как шершни на меня. Девушки вечно из-за чего-нибудь сцепляются. Мне что-то не хочется больше быть хорошим мальчиком. Я буду очень рад, когда, наконец, вырасту. Не думаю, что я когда-нибудь женюсь. Мальчики слишком много знают о своих сестрах. Они видят, как девочки поднимаются по лестнице с волосами, накрученными спереди на бумажки, на затылке заколотыми в шишку, со шпильками, торчащими из головы, как рога, и с простоквашей, которую они намазывают на лицо, требуя от своего маленького брата, чтобы он принес им утреннюю газету. Не могу понять, что они делают с этими утренними газетами. Может, вырезают из них картинки для своих альбомов? Я как-то взял один — он красивее, чем дневник и в нем полно забавных штук. Я вырезал картинки из папиной книжки в библиотеке, чтобы вставить туда; он пока еще не узнал. Ужасно, как хорош мой альбом с ними. Вы бы смеялись, если бы видели мои вчерашние газетные вырезки. Это был мальчик под столом. Он щипал свою сестру, которая качала ногой, щипцами для сахара. Тут кто хочешь подпрыгнет. Я тоже собираюсь устроить такую штуку. Завтра к нам на обед собирается прийти мистер Прим. Я слышал, как папа говорил маме, что он собирается попробовать уговорить его купить тот дом на Смит-стрит. Мистер Прим прямой, как палка — надо будет с ним позабавиться. Кухарка страшно зла, потому что должна много возиться с обедом. Она не позволяет мне крутиться на кухне и трогать всякие вещи.

«Эта женщина сводит меня с ума, — сказал я себе. — Погоди же, голубушка, я все равно буду с тобой.»

Я сказал, что иду к Джонни, а сам спрятался за дверью кладовки. Вскоре она вошла с тортами — внутри у них было варенье, а сверху они все были облиты глазурью. Как они пахли! Кухарка похлопала их и говорит:

— Ну, надеюсь миссис Пендлтон это понравится!

Потом она вышла, а я сидел тихо, как мышка, пока она не ушла. Тогда я поставил торт на полку под окном, влез на нее, взял торт и спрыгнул наружу. Я спрятал его в дровяном сарае, сбегал за Джонни и, говорю вам, мы отлично провели время. Потом он ушел, а я вытер рот и пошел в гостиную, где сидели все.

— Жоржи, — сказала мама так сладко, как сахар, — ты можешь пойти поиграть с Джонни, пока мы не сядем обедать.

— Согласен, — говорю.

Но у меня был другой план. Я залез под стол в столовой; скатерть скрыла меня от всех; у меня были вилка и щипцы для сахара, и гроздь белого винограда, который я взял в буфете наверху, и устроился с большим комфортом. Все вошли и расселись. Мистер Прим говорил очень благочестиво; он носил туфли и я осторожно ткнул его в лодыжку, только для того, чтобы он подумал, что там паук; как раз, когда он сказал: «Мы благодарим тебя, о Господи!». Я слышал, как Сью хихикала, но она и представить не могла, что сделает его действительно забавным. Мистер Прим ужасно вежливый; я щекотал его так, словно насекомое ползает по его ноге вверх-вниз; он дергал под столом ногами, как будто у него началась пляска святого Витта[12], но вида не подавал.

Щипцы для сахара

Обед ужасно затягивался, но я не волновался; я не был голоден, потому что объелся тортом. Потом я услышал, как девочки шепчут маме, которая говорит:

— Я ужасно огорчена: десерт съела кошка. Мистер Прим, пожалуйста, берите мороженое, фрукты и кофе.

Тогда папа и мистер Прим заговорили о недвижимости. Он сказал, что согласен насчет цены. Пока они беседовали, мистер Примр и говорит:

— У вас есть собака?

— Нет никаких собак, — говорит папа.

— Я думаю, что собака сидит под столом, — говорит мистер Прим.

— О, нет, — говорит папа.

— Хотите кофе со сливками? — спрашивает мама и наливает гостю кофе. — Не слишком горяч?

— Нет, нет, не горяч, — говорит Прим.

Он ужасающе респектабелен. Тогда я укусил его щипцами за отворот брюк и как следует их сжал.

— Ай-ай-ай! — закричал он и как вскочит.

Его чашка как покатилась и как разбила блюдо с пикулями! Из кофейника все вылилось на скатерть, чашки, соусники и блюда опрокинулись — ну и дела!

— О, я знаю, у меня бешенство! — вопил мистер Прим. — Черт бы побрал вашу собаку! Я чувствовал, что она под столом! Я умру от бешенства — она меня укусила! Она меня укусила! О, Господи, моя нога! Пошлите за доктором! Скорее пошлите за доктором, иначе будет поздно! Я умру от бешенства! О, о!

Девочки повскакали со своих кресел и завизжали. Я хотел бы, чтобы окно было открыто, и я мог туда выбраться, но я не мог. Папа открыл дверь, чтобы выгнать вон бешеную собаку, и пихал, пихал меня, пихал и кричал: «Убирайся!», пока не устал. И вдруг — не могу понять, как это пришло ему в голову — он перестал пихаться и кричать, поднял скатерть и увидел меня.

— Это только чертов мальчишка! Жоржи, сейчас же выходи! Что это еще за притворство, как ты мог, маленький негодяй! Вон отсюда! Отправляйтесь в свою комнату, сэр, и оставайтесь там, пока я не освобожусь, чтобы разобраться с вами! Вы будете сурово наказаны, сэр. Ну, ну, дружище Прим, хорошо, что это только глупая детская выходка, а не бешенство, верно ведь? Садитесь, садитесь. Девочки, прекратите эти вопли. Жена, подай другую чашку нашему гостю.

Но старая палка безумствовал, как пьяный, схватил свою шляпу и ушел. Они говорили, что это был папин последний шанс и виноват, как всегда, я.

Что бы вы сделали, если бы были таким мальчиком, как я, и получили хорошую порку? Я чувствовал себя совершенно упавшим духом. Кто угодно упадет духом, когда с ним делают такие вещи. Можно было подумать, что я совершил кровавое убийство. Я хотел бы, чтобы они все были в Галифаксе, кроме меня, Сью и Бетти. Бетти хорошая. Она принесла мне мамин камфорный лед[13], а Сюзан — глицерин и немножко своей охлаждающей мази, и еще мороженое в соуснике.