Убийство Берии, или Фальшивые допросы Лаврентия Павловича

На следствии Мокичев допытывался: «Почему вы долго не арестовывали Этингера, а после ареста запретили допрашивать его о терроре, сказав Рюмину, что Этингер «заведет в дебри»?»

Абакумов в ответ резал правду-матку: «Руководство 2-го управления (занимавшегося контрразведкой. – Б. С.) доложило мне, что Этингер является враждебно настроенным. Я поручил подготовить записку в ЦК. В записке были изложены данные, которые убедительно доказывали, что Этингер – большая сволочь (о том, что Яков Гилярович, являвшийся также личным врачом Берии, не питает ни малейших симпатий к «отцу народов», свидетельствовали его разговоры с сыном, записанные МГБ на магнитофон с помощью подслушивающих устройств. – Б. С.). Это было в первой половине 1950 года, месяца не помню. Но санкции на арест мы не получили… А после того как сверху спустили санкцию, я попросил доставить Этингера ко мне, так как знал, что он активный еврейский националист, резко антисоветски настроенный человек. «Говорите правду, не кривите душой», – предложил я Этингеру. На поставленные мною вопросы он сразу же ответил, что его арестовали напрасно, что евреев у нас притесняют. Когда я стал нажимать на него, Этингер сказал, что он честный человек, лечил ответственных людей. Назвал фамилию Селивановского, моего заместителя, а затем Щербакова. Тогда я заявил, что ему придется рассказать, как он залечил Щербакова. Тут он стал обстоятельно доказывать, что Щербаков был очень больным, обреченным человеком…» Насчет болезни Щербакова доктор был совершенно прав. Александра Сергеевича преждевременно свел в могилу тяжелый алкоголизм. На 44-м году жизни он умер у себя на даче во время очередного запоя.

Та же участь постигла и Жданова. Думаю, неслучайно природный алкоголизм так сильно проявлялся среди соратников Сталина. К этому располагала атмосфера в Политбюро: все гадали, кто следующий окажется на плахе.

Абакумов продолжал: «В процессе допроса я понял, что ничего, совершенно ничего, связанного с террором, здесь нет. А дальше мне докладывали, что чего-то нового, заслуживающего внимания, Этингер не дает».

«Вам известно, что Этингер был переведен в Лефортовскую тюрьму с созданием необычного для него режима?» – поинтересовался первый заместитель генерального прокурора. Мокичев имел в виду пыточные условия, в которых содержали Якова Гиляровича. Здесь было не внезапно проявившееся человеколюбие, а обвинение Абакумова в том, что он устранил важного свидетеля, который не вынес тяжелейших условий содержания в карцере и умер от сердечного приступа.

Абакумов оправдывался: «Это неправильно. И Внутренняя, и Лефортовская тюрьма одинаковы, никакой разницы нет (Виктор Семенович сделал вид, что забыл разницу: на Лубянке подследственных били редко, а вот в Лефортове творили что хотели. – Б. С.).

«Вы давали указание о том, чтобы содержать Этингера в особых, опасных для его жизни условиях?»

«В каких особых?» – прикинулся незнайкой Абакумов.

«В более жестких, чем всех остальных, – пояснил следователь-прокуратор. – Ведь Этингера поместили в сырую и холодную камеру».

«Ничего особенного здесь нет, потому что он – враг, – демонстрируя непримиримость к «большой сволочи» Этингеру, отрубил Виктор Семенович. И напомнил прокурору, как оказалось, на свою голову: «Мы можем и бить арестованных – в ЦК ВКП(б) меня и моего первого заместителя Огольцова неоднократно предупреждали о том, чтобы наш чекистский аппарат не боялся применять меры физического воздействия к шпионам и другим государственным преступникам, когда это нужно… Арестованный есть арестованный, а тюрьма есть тюрьма. Холодных и теплых камер там нет. Говорилось о каменном полу – так, насколько мне известно, пол везде каменный… Я говорил следователю, что нужно добиваться от арестованных правды, и мог сказать, чтобы тот не заводил нас в дебри…» Так Абакумов пытался объяснить неосторожно сорвавшуюся с языка фразу про дебри, которую «доброжелатель» Рюмин интерпретировал как нежелание разоблачать «еврейский заговор». А насчет того, что в тюрьме нет холодных и теплых камер, Абакумов врал. Сам ведь изобрел камеры-холодильники, все прелести которых ему очень скоро пришлось испытать на собственной шкуре.

Вскоре после ареста, в конце июля 1951 года, Абакумов написал покаянное письмо вождю, где отвергал утверждение Рюмина, что «я якобы намекнул Этингеру, чтобы он отказался от показаний по террору. Этого не было, и быть не могло. Это неправда. При наличии каких-либо конкретных фактов, которые дали бы возможность зацепиться, мы бы с Этингера шкуру содрали, но этого дела не упустили бы…»

Абакумову пытались инкриминировать смерть главы московских коммунистов А.С. Щербакова, скончавшегося 10 мая 1945 года от сердечного приступа, который стал следствием очередного запоя. Во время допросов Этингера, проходивших с участием самого Абакумова, министр требовал от подследственного признаться, «как он залечил Щербакова». Этингер же доказывал, что лечащим врачом Щербакова был Виноградов, а он, Этингер, выступал только в роли консультанта. По словам Абакумова, «называя Виноградова, он ничего отрицательного о нем не показал». Абакумов отвел все обвинения в том, что по его приказу арестованного перевели в холодную камеру, что стало, якобы, причиной его смерти. Содержание заключенного определял сам следователь, которым был Рюмин, «и умер Этингер, придя с допроса от тов. Рюмина»

«Все это было полной чушью, – вспоминал заместитель Абакумова Питовранов. – Я тоже писал объяснения для комиссии по проверке работы МГБ, которую возглавляли Берия и Маленков. Привязать Абакумова к смерти Щербакова было невозможно – тот умер в 1945 году, когда Виктор Семенович возглавлял «СМЕРШ» и не имел к правительственной охране никакого отношения. Я думаю, что Сталин это понимал».

Однако против министра вскоре выдвинули и другие, куда более серьезные обвинения. «Жалобщики писали, что МГБ скрывает правду от ЦК, – рассказывал Питовранов. – А это было правдой. По моим наблюдениям, у министра в какой-то момент вдруг появилась дурацкая вера в то, что если он о чем-то не доложит наверх, то там об этом ничего не узнают. Один сотрудник министерства перебежал к американцам, а он решил представить его погибшим. Протоколы допросов арестованных правил, решал, нужно или не нужно передавать в ЦК написанные в наших тюрьмах жалобы подследственных. Да и дальновидностью Виктор Семенович не отличался. Подумайте, компромат на Берию и Маленкова он держал в стопке белья в платяном шкафу!»

Абакумова решили напрямую связать с делом врачей. Благо, имеющиеся у следствия материалы легко позволяли это сделать. А врачам-вредителям инкриминировали уже смерть как Щербакова, так и Жданова.

«Дело врачей»

Абакумова решили сделать главой «сионистского заговора». Но он ни в чем не сознавался. Между тем, еще 23 июля 1951 года заместитель министра госбезопасности С. Огольцов подал в Политбюро записку «о законспирированной группе врачей-вредителей». 22 февраля 1952 года дело было передано из прокуратуры МГБ, а курировать следствие стал все тот же Рюмин. Теперь подследственных, а кроме Абакумова были арестованы начальник Следственной части Леонов, следователи Комаров, Шварцман, Лихачев, работники секретариата МГБ Броверман и Чернов, перевели в Лефортово, где их уже начали допрашивать с применением всех мер физического воздействия – вплоть до кандалов и резиновых дубинок. Арестовали также бывших заместителей Абакумова Питовранова и Селивановского и ряд ответственных сотрудников центрального аппарата МГБ – Шубнякова, Райхмана, Белкина, Эйтингона и др., а также кремлевских врачей – Виноградова, Вовси, Егорова, Майорова и др. Было использовано письмо врача-рентгенолога Лидии Тимашук, которая сразу после смерти Жданова доказывала, что Виноградов и другие кремлевские врачи неправильно поставили диагноз Андрею Андреевичу, у которого в действительности был инфаркт. Абакумову ставили в вину, что он не отреагировал на донос врача Лидии Тимашук, в августе 1948 года сообщавшей, что кремлевские доктора неправильно лечат товарища Жданова. Правда, письмо было адресовано начальнику Главного управления охраны МГБ генерал-лейтенанту Николаю Сидоровичу Власику. Но тот, арестованный 16 декабря 1952 года за злоупотребление служебным положением и попустительство «врачам-вредителям», сразу же признал, что переслал письмо Тимашук Абакумову. Однако Виктор Семенович так и не признался, что пытался извести Сталина и потому «замазал» сигнал патриотки.

В записке Тимашук сообщалось о неправильном диагнозе Жданову, поставленном Виноградовым, Егоровым и их коллегами по «Кремлевке». Вместо правильного: «инфаркт», на чем с самого начала последней болезни настаивала заведующая кабинетом электрокардиографии Тимашук, медицинские светила предпочли «сердечную астму». Чтобы покрыть ошибку, при вскрытии свежие рубцы на сердце Жданова, свидетельствовавшие о недавнем инфаркте, кремлевские врачи характеризовали как «фокусы некроза», «очаги миомаляции» и др. Уже после смерти Сталина, когда Берия, чтобы иметь доказательства фальсификации «дела врачей», потребовал от подследственных честно рассказать о том, в чем именно они вынуждены были оговорить себя под давлением прежних следователей, Виноградов признался в записке на имя Берии от 27 марта 1953 года: «Все же необходимо признать, что у А.А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессором Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и методе лечения не было». Кстати сказать, это было совсем не то, что в тот момент нужно было Берии, и в сообщении МВД о прекращении «дела врачей» об ошибке в диагнозе болезни Жданова вообще ничего не говорилось. Сталин, возможно, подозревал кремлевских врачей в халатности, что было справедливо, но заодно хотел извлечь и политические дивиденды, расчистив политическое поле для преемника путем устранения «старой гвардии». Для такой цели гораздо лучше подходила версия заговора.

В 1948 году записке Тимашук не был дан ход, в частности, из-за близкой дружбы Власика с профессором П.И. Егоровым. Теперь же на кремлевских врачей обрушились репрессии.

Как пытали фигурантов дела о «еврейском заговоре», 13 января 1954 года рассказал следователям и бывший начальник Лефортовской тюрьмы подполковник Дуринов: «…В кабинете № 65 Лефортовской тюрьмы к некоторым арестованным применялись меры физического воздействия. Причем применением таких мер к арестованному генерал-лейтенанту госбезопасности Белкину руководил лично Рюмин. Сам Рюмин ударов не наносил, но говорил Миронову, Белову, Кунишникову и мне, что бить надо посильнее…»

С резиновыми дубинками следствие пошло веселее. «Врачи-вредители» признались, что злодейски залечили до смерти Щербакова и Жданова, а чекисты согласились с тем, что собирались свершить государственный переворот в интересах международной шпионской организации «Джойнт». Такой сценарий вполне удовлетворил Сталина, лично следившего за ходом расследования. Он вполне удовлетворял антисемитским настроениям вождя. Согласно дневниковой записи заместителя председателя Совета министров СССР В.А. Малышева, Сталин говорил 1 декабря 1952 г., что «любой еврей-националист – это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам».

Абакумову 3 ноября 1952 года предъявили обвинение в том, что он «вынашивал изменнические замыслы и, стремясь к высшей власти в стране, сколотил в МГБ СССР преступную группу из еврейских националистов, с помощью которых обманывал и игнорировал ЦК КПСС, собирал материалы, порочащие отдельных руководителей Советского правительства, а также отгораживал чекистский аппарат от руководящих партийных органов; опираясь на своих сообщников, проводил вредительскую подрывную работу в области контрразведывательной деятельности…»

В ноябре 1952 года Игнатьев докладывал Сталину о ходе расследования по «делу врачей». Были изучены истории болезней пациентов Кремлевской больницы. Следователи оценили работу крупнейших медицинских специалистов страны как совершенно неудовлетворительную. «При изучении материалов на медицинских работников Лечсанупра вскрылась большая засоренность кадров этого ответственного лечебного учреждения лицами, не внушающими политического доверия по своим связям с антисоветскими элементами прошлой враждебной деятельности». В результате такого медико-политического чекистского исследования был сделан вывод, что там «не создавались необходимые условия для надежного лечения больных, не было обеспечено добросовестное лечение и необходимый уход… за… руководителями зарубежных компартий и стран народной демократии, в том числе за товарищами Токуда, Торезом и Димитровым».

В ходе следствия были арестованы заместитель директора санатория «Барвиха» Рыжиков, начальник Лечсанупра Кремля Бусалов, консультант Лечсанупра Виноградов. Лечившие Щербакова Ланг и Этингер умерли под следствием. Врачей обвинили в том, что они «не использовали возможности сердечной терапии, неправильно применяли сильнодействующие средства, как морфий, пантопин, симпатол и различные снотворные». Щербакову после инфаркта «злонамеренно разрешили» вставать с постели. Лечение как Щербакова, так и Жданова, как утверждал Игнатьев, велось преступно. Были арестованы все врачи, лечившие Жданова в последние годы его жизни, – профессора Егоров, Виноградов, Василенко, врачи Майоров и Карпай, патологоанатом Федоров. Последнего обвинили в том, что умышленно скрыл сведения об инфаркте Жданова.

«Следствием установлено, что Егоров и Федоров – морально разложившиеся люди, Майоров – выходец из помещичьей среды, Виноградов – примыкавший в прошлом к эсерам, Василенко – скрывший с 1922 г. свое исключение из ВКП(б), и связанная с ними еврейская националистка Карпай – все они составляли вражескую группу, действовавшую в Лечсанупре, Кремля и стремились при лечении руководителей партии и правительства сократить их жизнь» – такой вывод содержался в докладе Игнатьева Сталину.

Все арестованные дали показания о том, что они плохо относились к советской власти и являются членами организованной террористической группы, руководитель которой, профессор П.И. Егоров, «враждебно относясь к партии и советской власти, действовал по указаниям врага народа А.А. Кузнецова, который в связи со своими вражескими замыслами был заинтересован в устранении товарища Жданова». Таким образом, дело врачей оказывалось в связке с «ленинградским делом», основные фигуранты которого к тому времени уже были расстреляны.

Генерала Власика обвинили в том, что он, получив письмо Тимашук, написанное 29 августа 1948 года, уже 30 или 31 августа передал его Абакумову. В проекте обвинительного заключения, направленному Сталину, этот факт излагался следующим образом: «Абакумов и Власик отдали Тимашук на расправу… иностранным шпионам-террористам Егорову, Виноградову, Василенко, Майорову». Сталин, редактируя этот документ, не согласился с такой формулировкой и написал более определенно, что Жданов «не просто умер, а был убит Абакумовым».

В связи с «делом врачей» был арестован ряд чекистов-евреев: начальник спецбюро МГБ генерал-майор Н. Эйтингон, руководитель подразделения, отвечавшего за разработку техники радиосвязи, Е. Анциелович, начальник отдела «К» МГБ А.Свердлов, заместитель начальника 1-го Главного управления МГБ генерал-лейтенант М.Белкин, непосредственно перед арестом – заместитель начальника 2-го главка МГБ, руководитель спецлаборатории, где разрабатывались яды, Г. Майрановский, тесно сотрудничавший с МГБ начальник следственного отдела прокуратуры Л.Шейнин и др.

В сентябре 1952 года признательные показания дал заместитель начальника следственной части по особо важным делам Л.Л.Шварцман. Он утверждал, что якобы готовил террористические акты против Маленкова, причем об этом знали Абакумов, Райхман, Палкин, Иткин, Эйтингон и др. Причиной подготовки теракта будто бы послужило желание отомстить за «разгром националистов, орудовавших под прикрытием Еврейского антифашистского комитета», а впоследствии – и за разоблачение Маленковым «вражеской деятельности Абакумова». Указания же о проведении терактов Шварцман якобы получал от военного атташе посольства США Файмонвилла и от посла Гарримана. Излишне повторять, что все эти признания были получены под психологическим и физическим давлением следствия и ничего общего с действительностью не имели.

Первоначальная идея соединить «дело врачей-вредителей» с делом Еврейского антифашистского комитета не осуществилась. Руководителей ЕАК расстреляли еще в августе 1952 года. Очевидно, Сталин решил соединить «врачей-вредителей» непосредственно с Абакумовым и его подчиненными из МГБ, не размениваясь на ЕАК, который был совместным порождением Политбюро и органов безопасности и самостоятельной роли не играл. Затем для полноценного процесса предполагалось добавить к ним еще и членов Политбюро – Молотова, а возможно и Микояна, подвергшихся суровой критике со стороны Сталина на пленуме после XIX съезда партии. Неслучайно в январе 1953 года в Москву была этапирована жена Молотова. Вероятно, из нее хотели сделать связную с «врачами-вредителями». 13 января 1953 года в «Правде» было опубликовано сообщение ТАСС о том, что «некоторое время тому назад органами Государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза». Утверждалось, что большинство участников террористической группы были связаны с «международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой…». Следствие обещали закончить в ближайшее время.

Скорее всего, подготовка процесса против «врачей-вредителей», Абакумова и Молотова требовала еще несколько месяцев, которых судьба Сталину уже не отпустила.

После XIX партсъезда Политбюро было преобразовано в Президиум ЦК и расширено с 9 по 25 полноправных членов и 11 кандидатов (раньше было 9 членов и 2 кандидата). Но фактическая власть была сосредоточена в Бюро Президиума. В первоначальный состав Бюро были включены Сталин, Берия, Булганин, Каганович, Маленков, Сабуров и Хрущев. Позднее туда были вписаны от руки фамилии Ворошилова и Первухина. Весьма показательным являлось отсутствие в составе Бюро Молотова и Микояна, совсем недавно, в 1945 году, входящих в состав руководящей пятерки во главе со Сталиным. Это предвещало их скорое падение и гибель. Теперь же Сталин образовал руководящую пятерку для оперативного руководства жизнью страны. В нее, кроме его самого, вошли Маленков, Хрущев, Берия и Булганин. Поскольку Хрущев и Булганин в тот момент имели между собой тесные отношения, их тандем вполне уравновешивал тандем Маленков – Берия, что повышало шансы Хрущева на приход к власти.

Состав «пятерки» показывает, кому из членов партийно-государственного руководства Сталин действительно доверял в последние месяцы своей жизни.

Своей ли смертью умер Сталин?

Сталин, как известно, умирал мучительно и долго. Вечером 1 марта с ним произошел инсульт. Умер же великий вождь и учитель только вечером 5 марта 1953 г., хотя лишенный дара речи, но и не в полностью бессознательном состоянии. Наверное, в редкие мгновения прояснения сознания он еще ощущал свою беспомощность, он чувствовал боль, но уже не мог произнести ни слова. Смерть, что и говорить, не самая легкая. Но у Сталина, отправившего на тот свет сотни тысяч, а с жертвами коллективизации – миллионы людей, осталось немало недоброжелателей как в нашей стране, так и за ее пределами. И сталинским оппонентам очень не хотелось смириться с тем, что диктатор все-таки умер своей смертью и в своей постели, окруженный медицинскими светилами и соратниками по партии, при его жизни старавшимися показать себя самыми верными сталинцами. Вскоре после смерти тирана многие из них, мстя за многолетний страх, с удовольствием втоптали в грязь имя Сталина, стараясь свалить на него и свои преступления, свершавшиеся по его приказу.

Поэтому когда появилась версия о том, что Сталин пал жертвой заговора своих соратников, которые то ли спровоцировали роковой инсульт, подсыпав какого-то яда, то ли ускорили конец Иосифа Виссарионовича, умышленно задержав вызов врачей, либеральная общественность встретила эту версию, впервые выдвинутую Абдурахманом Автархановым, на «ура». Но вот воспоминания Хрущева о последних днях жизни Сталина: «Вдруг звонит мне Маленков; «Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать туда. Я звоню тебе и известил Берию и Булганина. Отправляйся прямо туда». Я сейчас же вызвал машину. Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут 15. Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным. Зашли туда, спросили: «В чем дело?» Они: «Обычно товарищ Сталин в такое время, часов в 11 вечера, обязательно звонит, вызывает и просит чаю. Иной раз он и кушает. Сейчас этого не было». Послали мы на разведку Матрену Петровну, подавальщицу, немолодую женщину, много лет проработавшую у Сталина, ограниченную, но честную и преданную ему женщину.

Чекисты сказали нам, что они уже посылали ее посмотреть, что там такое. Она сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит, а под ним подмочено. Чекисты подняли его, положили на кушетку в малой столовой. Там были малая столовая и большая. Сталин лежал на полу в большой столовой. Следовательно, поднялся с постели, вышел в столовую, там упал и подмочился. Когда нам сказали, что произошел такой случай и теперь он как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам.

Прошло небольшое время, опять слышу звонок. Вновь Маленков: «Опять звонили ребята от товарища Сталина. Говорят, что все-таки что-то с ним не так. Хотя Матрена Петровна и сказала, что он спокойно спит, но это необычный сон. Надо еще раз съездить». Мы условились, что Маленков позвонит всем другим членам Бюро, включая Ворошилова и Кагановича, которые отсутствовали на обеде и в первый раз на дачу не приезжали. Условились также, что вызовем и врачей. Опять приехали мы в дежурку. Прибыли Каганович, Ворошилов, врачи. Из врачей помню известного кардиолога профессора Лукомского. А с ним появился еще кто-то из медиков, но кто, сейчас не помню. Зашли мы в комнату. Сталин лежал на кушетке. Мы сказали врачам, чтобы они приступили к своему делу и обследовали, в каком состоянии находится товарищ Сталин. Первым подошел Лукомский, очень осторожно, и я его понимал. Он прикасался к руке Сталина, как к горячему железу, подергиваясь даже. Берия же грубовато сказал: «Вы врач, так берите как следует».

Лукомский заявил, что правая рука у Сталина не действует. Парализована также левая нога, и он не в состоянии говорить. Состояние тяжелое. Тут ему сразу разрезали костюм, переодели и перенесли в большую столовую, положили на кушетку, где он спал и где побольше воздуха. Тогда же решили установить рядом с ним дежурство врачей. Мы, члены Бюро Президиума, тоже установили свое постоянное дежурство…»

Из воспоминаний Никиты Сергеевича никак не следует, что кто-то из членов Президиума ЦК или сталинских охранников умышленно задержал вызов врачей. Просто все привыкли, что Сталин долгие годы обходился без врачей. Охранники же боялись предпринимать какие-то действия самостоятельно, без санкции членов Президиума ЦК.

Хрущев утверждал, что Берия откровенно радовался смерти Сталина: «Берия, когда умер Сталин, буквально просиял. Он переродился, помолодел, грубо говоря, повеселел, стоя у трупа Сталина, который и в гроб еще не был положен. Берия считал, что пришла его эра. Что нет теперь силы, которая могла бы сдержать его и с которой он должен считаться. Теперь он мог творить все, что считал необходимым».

И в другом месте своих мемуаров Никита Сергеевич особо отметил: «Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Интересно, впрочем, что как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол. Вот истинный Берия! Коварный даже в отношении Сталина, которого он вроде бы возносил и боготворил.

Наступило наше дежурство с Булганиным. Мы и днем с ним приезжали на дачу к Сталину, когда появлялись профессора, и ночью дежурили. Я с Булганиным тогда был больше откровенен, чем с другими, доверял ему самые сокровенные мысли и сказал: «Николай Александрович, видимо, сейчас мы находимся в таком положении, что Сталин вскоре умрет. Он явно не выживет. Да и врачи говорят, что не выживет. Ты знаешь, какой пост наметил себе Берия?» – «Какой?» – «Он возьмет пост министра госбезопасности (в ту пору министерства государственной безопасности и внутренних дел были разделены). Нам никак нельзя допустить это. Если Берия получит госбезопасность – это будет начало нашего конца. Он возьмет этот пост для того, чтобы уничтожить всех нас. И он это сделает!»

Хрущеву вторит дочь Сталина Светлана Аллилуева которая в книге «Двадцать писем к другу» утверждает, что во время последней болезни Сталина, когда врачи уже не сомневались в близком конце, «только один человек вел себя почти неприлично – это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были – честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного – отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным» – каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал…

В последние минуты, когда все уже кончалось, Берия вдруг заметил меня и распорядился: «Уведите Светлану!» На него посмотрели те, кто стоял вокруг, но никто и не подумал пошевелиться. А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!»

Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощенного восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца – которого вообще-то трудно было обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца, и посмеивался при этом в кулак, – для меня несомненно. И это понимали все «наверху»…

Сейчас все его гадкое нутро перло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не я одна, многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в тот момент, когда умирает отец, ни у кого в России не было в руках большей власти и силы, чем у этого ужасного человека».

Обращает на себя внимание то, что Светлана Аллилуева, в отличие от Хрущева, не утверждает прямо, что Берия радовался смерти Сталина. Она только описывает, какой Лаврентий Павлович был неприятный и ужасный человек, явно повторяя тезисы антибериевской пропагандистской кампании, развернутой Хрущевым и Маленковым после ареста Лаврентия Павловича.

А вот как болезнь Сталина представлялась в воспоминаниях и дневниках лечившего его профессора Александра Леонидовича Мясникова. Поздно вечером 2 марта 1953 года на квартиру к нему приехал сотрудник спецотдела Кремлевской больницы со словами, что его вызывают к «больному хозяину».

Машина заехала на улицу Калинина, в нее сели невропатолог профессор Н.В. Коновалов и терапевт-нефролог профессор Е.М. Тареев. Молча доехали до ворот Кунцевской дачи. Миновав многочисленные посты охраны, прошли в дом. Там уже находились министр здравоохранения А.Ф. Третьяков, главный терапевт Минздрава профессор П.Е. Лукомский, невропатологи Р.А. Ткачев, И.Н. Иванов-Незнамов, терапевт Д.В. Филимонов. Министр сообщил, что в ночь на 2 марта у Сталина произошло кровоизлияние в мозг с потерей сознания, речи, параличом правой руки и ноги. Симптомы сомнений не вызывали и были характерны именно для обширного инсульта.

Консилиум был прерван появлением Берии и Маленкова. В дальнейшем, по свидетельству Мясникова, они всегда приходили и уходили вместе. Это подтверждается воспоминаниями Хрущева о том, что к Сталину члены руководящей «пятерки» ходили не иначе как парами – он с Булганиным, а Берия – с Маленковым. Как вспоминал Мясников, Берия обратился к профессорам со словами о постигшем партию и советский народ несчастье и выразил уверенность, что они сделают все, что в силах медицины, чтобы спасти вождя. Он особо подчеркнул, что партия и правительство абсолютно доверяют консилиуму и все, что профессора сочтут нужным предпринять, со стороны руководства страны не встретит ничего, кроме полного согласия и помощи.

По воспоминаниям Мясникова, Сталин лежал грузный и неподвижный. Он показался ему коротким и толстоватым. Лицо больного было перекошено, правые конечности лежали, как плети. Определялась мерцательная аритмия. Артериальное давление находилось на уровне 210/110 мм рт. ст. Температура тела была выше 38 °C. При перкуссии и аускультации сердца особых отклонений не отмечалось. Наблюдалось патологическое периодическое дыхание Чейна-Стокса. При физикальном обследовании органов и систем других патологических признаков не было выявлено. Количество лейкоцитов в крови достигало 17 000 в 1 микролитре. В анализах мочи определялось небольшое количество белка и эритроцитов.

Диагноз консилиуму представлялся достаточно ясным: кровоизлияние в левое полушарие головного мозга на почве артериальной гипертонии и атеросклероза. Сразу было назначено лечение: введение препаратов камфоры, кофеина, строфантина, глюкозы, вдыхание кислорода, пиявки и, для профилактики инфекционных осложнений, пенициллин. Порядок лечебных назначений поначалу был строго регламентирован, но вскоре он стал нарушаться из-за укорочения временных интервалов между инъекциями сердечных средств. В дальнейшем, когда «пульс стал падать», а расстройства дыхания стали угрожающими, инъекции производились каждый час, а то и чаще.

Весь состав консилиума решил остаться около больного на все время болезни. Никто из профессоров не сомневался, что конец наступит очень скоро.

Утром 3 марта консилиум сообщил Маленкову, что смерть Сталина неизбежна в самом скором времени. Для Георгия Максимилиановича это не стало неожиданностью, но он выразил надежду, что медицинские мероприятия смогут если не сохранить жизнь вождя, то хотя бы продлить ее на определенный срок. Ведь требовалось несколько дней на созыв экстренного пленума ЦК и распределение постов между наследниками. Тут же был составлен первый бюллетень о состоянии здоровья Сталина на 2 часа 4 марта. Завершался он оптимистической фразой, призванной успокоить народ: «Проводится ряд терапевтических мероприятий, направленных на восстановление жизненно важных функций организма». И тогда же всем членам ЦК и другим руководителям партии и советских органов был послан срочный вызов в Москву в связи с неизбежной скорой смертью главы партии и государства.

Следует сказать, что Сталин избегал контактов с врачами и только в редких случаях, когда, например, заболевал гриппом, обращался к их помощи. Его никогда не обследовали. Поэтому невозможно был установить, с каких пор он страдал повышенным артериальным давлением. Тут могла быть и вера в собственное здоровье, и подсознательная боязнь, что врачи обнаружат у него какое-нибудь опасное заболевание. Мясников вспомнил слова Сталина, сказанные доктору Г.Ф. Лангу, когда тот жил у больного Горького: «Врачи не умеют лечить. Вот у нас в Грузии много крепких столетних стариков, они лечатся сухим вином и одевают теплую бурку». На Кунцевской даче не было даже аптечки с медикаментами.

Как вспоминал А.Л. Мясников, Сталин все время находился в бессознательном состоянии, иногда постанывал. Только на один короткий миг окружавшим показалось, что он обвел их осмысленным взглядом. Ворошилов сразу склонился над ним и сказал: «Товарищ Сталин, мы все здесь твои верные друзья и соратники. Как ты себя чувствуешь, дорогой?» – но взгляд больного уже ничего не выражал. Характерно, что о Берии, который будто бы говорил ругательные слова о Сталине, а потом признавался в любви к будто бы пришедшему в себя диктатору, Александр Леонидович ничего не сообщает. Да и вряд ли бы Лаврентий Павлович, с его-то опытом интриг, стал бы так подставляться перед коллегами по Президиуму ЦК, да еще в присутствии посторонних – кремлевских врачей. Скорее всего, этот эпизод Никита Сергеевич просто выдумал, чтобы показать двуличность Берии и оправдать свою последующую расправу с ним.

В ночь с 3 на 4 марта дежурившим профессорам несколько раз казалось, что больной умирает. Утром 4 марта кем-то была высказана идея, нет ли у Сталина еще и инфаркта миокарда. Из Кремлевской больницы быстро прибыла молодая врач, сняла электрокардиограмму и заявила, что у больного действительно инфаркт. Это заявление повергло присутствующих в панику. Ведь «врачей-вредителей» обвиняли как раз в том, что они якобы умышленно не заметили инфаркт у Щербакова и Жданова. А в прежних медицинских заключениях о болезни Сталина ничего не говорилось о возможном инфаркте миокарда. Жаловаться на боли, характерные для инфаркта, Сталин, будучи без сознания, никак не мог. А лейкоцитоз и повышенная температура могли быть следствием как инсульта, так и инфаркта. Положение спас Мясников, заявивший, что имеющиеся во всех отведениях электрокардиографические изменения не характерны для инфаркта миокарда. Он назвал их «мозговыми псевдоинфарктными электрокардиограммами», сославшись на то, что его сотрудники из Военно-морской медицинской академии получали аналогичные кривые в экспериментах с закрытой травмой черепа. Он также высказал предположение, что такие кривые могут быть и при инсультах. Мясникова поддержали невропатологи, заявившие, что подобные изменения на ЭКГ действительно могут иметь мозговое происхождение. Вскрытие подтвердило это предположение Основной же диагноз – кровоизлияние в головной мозг – был вполне ясен и никем не ставился под сомнение. В итоге консилиум не согласился с диагнозом инфаркта миокарда. В диагноз был, впрочем, внесен новый штрих о возможности очаговых кровоизлияний в миокард в связи с тяжелыми сосудодвигательными нарушениями на почве кровоизлияния в базальные отделы мозга.

Утром 5 марта у Сталина появилась кровавая рвота. На этом фоне произошло выраженное снижение артериального давления. Эта рвота озадачила врачей. Дежуривший в тот момент Булганин, по свидетельству Мясникова, стал посматривать на профессоров с подозрением, если не со враждебностью. Он поинтересовался у Александра Леонидовича причиной кровавой рвоты. Тот указал на возможность мелких множественных кровоизлияний в стенке желудка сосудистого характера в связи с артериальной гипертонией и мозговым инсультом, приведшими к кровотечению. Предположительный характер вызвал у Булганина неадекватную реакцию. Он угрожающе заметил, что врачи пропустили у Сталина рак желудка.

По воспоминаниям А.Л. Мясникова, весь день 5 марта члены консилиума лично делали инъекции, писали дневник болезни, составляли бюллетени. А на втором этаже собрались члены ЦК. Члены Президиума ЦК подходили непосредственно к больному, люди рангом пониже смотрели через дверь. Как вспоминал Александр Леонидович, соблюдалась очень строгая иерархия: «Ближе всех находились Г.М. Маленков и Л.П. Берия, далее К.Е. Ворошилов, потом Л.М. Каганович, затем Н.А. Булганин и А.И. Микоян. В.М. Молотов в то время сам был нездоров, болел пневмонией после гриппа, но он тоже 2–3 раза приезжал на короткий срок». Последнее еще раз доказывает, что тяжело болевший Вячеслав Михайлович никак не мог организовать отравление Сталина.

Любопытно, что из воспоминания выпал Хрущев. Однако можно предположить, что по иерархии он находился на одном уровне с Маленковым и Берией. Показательно, что Булганин подходил к Сталину позже Ворошилова и даже Кагановича, хотя формально находился в составе правящей «пятерки». Очевидно, к тому времени наследники Сталина уже распределили между собой посты и выделили новую руководящую «четверку»: Маленков как председатель правительства, Хрущев как руководитель секретариата ЦК КПСС, Берия и Молотов как первые заместители председателя правительства и руководители важнейших министерств – объединенного МВД и МИД. Кстати, наличие членов ЦК на даче Сталина, о котором вспоминает Мясников, подтверждает слова Хрущева о том, что перед самой смертью Сталина был проведен внеочередной пленум, где наследники распределили посты.

Смерть наступила в 21 час 50 минут вечером 5 марта 1953 года. По свидетельству Мясникова, как только было установлено, что пульс не прощупывается, дыхание и сердечная деятельность прекратились, в просторную комнату, где лежал Сталин, тихо вошли члены Президиума ЦК, дочь Светлана, сын Василий и личная охрана. Все стояли неподвижно в торжественном молчании весьма долго, возможно около 30 минут или даже дольше.

Другой врач, лечивший Сталина, В. Неговский, свидетельствовал: «У меня не сложилось впечатления, что Берия был очень возбужден, как вспоминает Светлана Аллилуева. Да, начальствующий тон, но ничего другого сказать не могу. В отношении меня был корректен, вежлив, ничего мне не приказывал. Даже поддерживал: «Находите нужным – делайте!»

Именно Берия прекратил реанимационные мероприятия, когда стало ясно, что Сталин мертв. Врач Г. Чеснокова вспоминала: «Мы делали массаж больше часа, когда стало ясно, что сердце завести уже не удастся. Искусственное дыхание делать было нельзя, при кровоизлиянии в мозг это строжайше запрещено. Наконец, ко мне подошел Берия, сказал: «Хватит!» Глаза у Сталина были широко раскрыты. Мы видели, что он умер, что уже не дышит. И прекратили делать массаж».

6 марта было произведено вскрытие тела Сталина. Диагноз полностью подтвердился. Инфаркта миокарда не оказалось, были найдены лишь очаги кровоизлияний в сердечную мышцу. Зато вся слизистая желудка и кишечника была также покрыта мелкими геморрагиями, что и объясняло причину кровавой рвоты, случившейся у Сталина незадолго до смерти. Очаг кровоизлияния в области подкорковых узлов левого полушария был величиной со сливу. Также были найдены очаги размягчения мозга давнего происхождения, что указывало на то, что в прошлом у больного были микроинсульты. Артерии головного мозга были сильно поражены атеросклерозом и резко сужены. Как отмечалось в заключении, «результаты патологоанатомического исследования полностью подтверждают диагноз, поставленный профессорами-врачами, лечившими И.В. Сталина. Данные патологоанатомического исследования установили необратимый характер болезни И.В. Сталина с момента возникновения кровоизлияния в мозг. Поэтому принятые энергичные меры лечения не могли дать положительного результата и предотвратить роковой исход». Таким образом, Сталин был обречен с того самого момента, когда его хватил удар, вне зависимости от того, как скоро ему смогли бы оказать медицинскую помощь.

Фактическая сторона событий сомнений не вызывает. А вот традиционная интерпретация насчет злодея Берии, слишком поздно вызвавшего врачей, нисколько не убеждает. Первыми-то на сталинскую дачу прибыли Хрущев с Булганиным, но вызывать врачей сразу же не стали. Берия появился только некоторое время спустя, да и то в паре с Маленковым. Ясно, что единолично решить, вызывать или не вызывать врачей, он в принципе не мог. И уж совсем невероятно, что четверо руководящих деятелей Президиума ЦК, составлявшие его Бюро, здесь же, на даче, успели быстренько составить заговор и решили специально отложить вызов врачей, чтобы Иосиф Виссарионович уж точно не выкарабкался бы. Ведь в тот момент никто не знал, насколько безнадежно состояние Сталина. И если бы он все-таки уцелел и узнал, что соратники желали его смерти, судьбе «четверки» не позавидуешь. Кроме того, ее члены не доверяли друг другу, что тоже не создавало почвы для успешного заговора. Задержку же с вызовом врачей вполне логично объяснить тем, что Хрущев, Маленков, Булганин и Берия, узнав, что Сталину худо, элементарно растерялись. Все они привыкли, что вождь думает за них, принимая принципиальные решения, и страшились послесталинского будущего, с неизбежной борьбой за власть. Поэтому подсознательно поддерживали надежду, что товарищ Сталин, может быть, просто крепко спит, и все еще обойдется, и им пока не придется принимать на себя всю ответственность за руководство страной.

Да и не было у «четверки» непосредственной причины желать скорейшего устранения Сталина. Речь Сталина на последнем в его жизни октябрьском пленуме 1952 г. сохранилась в записи одного из его участников – секретаря Курского обкома Леонида Николаевича Ефремова. Иосиф Виссарионович там обрушился лишь на двух представителей «старой гвардии» – Молотова и Микояна: «Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших делах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.

Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под «шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия – наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей – это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной. Это первая политическая ошибка товарища Молотова.

А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это – грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как это можно допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предположение? У нас есть Еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым. Это – вторая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклоняем его надуманные предложения.

Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному вопросу, как это быстро становится известно товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова, Жемчужиной, и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.

Теперь о товарище Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Иванович? Что ему тут не ясно?

Мужик – наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству. Поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна».

Так что если и были у кого основания желать скорой смерти «великого кормчего», так это у Молотова и Микояна. Но они в тот момент находились в опале, на «ближнюю дачу» не ездили и при всем желании повлиять на ход и исход сталинской болезни не могли.

После смерти Сталина Молотов понадобился Маленкову, Хрущеву и Берии, как человек публичный, часто мелькавший в газетах в бытность свою главой правительства и потому пользовавшийся авторитетом у масс. Берия и Маленков вообще были работники аппаратные, не слишком известные народу, да и Хрущева знали лишь в Москве и на Украине, причем далеко не всегда с лучшей стороны. Оставить же в составе правящей «четверки» Булганина означало бы дать решающий перевес Хрущеву, поскольку близость Николая Александровича и Никиты Сергеевича в тот момент была слишком хорошо известна. Поэтому Маленков и Берия предпочли ему нейтрального Молотова.

Однако для уравновешивания влияния Маленкова и Берии, ставшего главой объединенного МВД, близкий к Хрущеву Булганин был назначен министром обороны. Это назначение сыграло важнейшую роль в успехе заговора против Берии.

Бериевская перестройка и ее крах

Хрущев в своих мемуарах утверждает, что Берия в ходе дележа портфелей у гроба Сталина добивался поста главы объединенного МВД. Серго Берия оспаривает рассказ Хрущева: «В марте 1953 года мой отец… возглавил МВД СССР… Никакого желания идти на эту должность у отца не было. К сожалению, в своих нашумевших мемуарах Никита Сергеевич Хрущев не написал, как в течение нескольких дней просидел у нас на даче, уговаривая отца после смерти Сталина: «Ты должен согласиться и принять МВД. Надо наводить там порядок!» Отец отказывался, мотивируя это тем, что чрезмерно загружен оборонными вопросами. Но Политбюро все же сумело настоять на своем. Аргументы оппонентов отца были не менее вескими: он в свое время немало сделал для восстановления законности в правоохранительных органах, а сейчас ситуация такая же и требует вмешательства компетентного человека. Отец был вынужден согласиться.

Думаю, это все делалось с дальним прицелом – списать в будущем все грехи на нового главу карательного ведомства. Надо ведь было как-то объяснять народу и довоенные репрессии, и последующие преступления Системы. А отец, как признавался впоследствии сам Хрущев, действительно оказался удобной фигурой».

К сожалению, нет никаких документов, позволяющих прояснить вопрос, действительно ли Берия сам стремился встать во главе нового объединенного МВД или согласился на это назначение только под давлением других членов руководящей «четверки». Свои резоны есть и у той, и у другой версии. С одной стороны, Берия действительно мог стремиться поставить под свой контроль столь мощный инструмент, каким являлось карательное ведомство. Пост руководителя МВД вроде бы давал ему серьезные козыри в борьбе за перераспределение власти в рамках «четверки». С другой стороны, существовали веские доводы и за то, чтобы не стремиться занять это кресло, памятуя, что почти все предшественники во главе НКВД-МГБ либо умерли не своей смертью (Ягода, Ежов), либо к тому времени сидели в тюрьме в ожидании почти неизбежной казни (Абакумов). Да и непосредственного предшественника Берии, бывшего главу МГБ Семена Денисовича Игнатьева, от репрессий спасла только развернувшаяся борьба за власть. Лаврентий Павлович был настроен если не расстрелять, то посадить Семена Денисовича за фальсификацию «дела врачей» и дела ЕАК, но не успел. К тому же само по себе МВД, как и прежде НКВД, никаких серьезных акций никогда не предпринимало. Для таких акций всегда требовалась предварительная санкция высшего политического руководства, а точнее – Сталина. Да и «смену караула» в карательном ведомстве Иосиф Виссарионович за свою жизнь проводил целых четыре раза, и никаких серьезных проблем при этом для устойчивости его власти не возникало. Правда, оказавшись во главе МВД, Берия мог надеяться, что против него самого это ведомство действовать не будет. Однако опыт прошлого говорил, что потерявшего доверие Сталина руководителей НКВД-МГБ либо сначала перемещали на другой, менее значительный пост, а потом арестовывали (Ягода, Ежов), либо даже сразу снимали и арестовывали (Абакумов). Дело в том, что у руководителей НКВД на самом деле никакого реального выбора не было. Отказаться подчиниться решению Политбюро о снятии с поста для них было равносильно объявлению мятежа. Но сил для государственного переворота у НКВД-МГБ, при всем могуществе этого ведомства, не было. Красная Армия справилась бы с войсками НКВД, а кремлевская охрана (в 1953 году входившая в состав Главного управления охраны) лишь номинально подчинялась главе карательного ведомства, а фактически контролировалась лично Сталиным. Однако и тут следует сделать важную оговорку. Такое положение с карательными органами сохранялось при Сталине, в условиях жестко отлаженной вертикали единоличной власти. После его смерти, в условиях коллективного руководства, не было одного общепризнанного вождя. Между членами «четверки» шла подковерная борьба за власть. Тут такое сильное ведомство, как МВД, могло на некоторое время получить самостоятельное значение, так как эффективного контроля сверху за его главой – членом верховной «четверки» – все-таки не было.

Берия также мог стремиться возглавить МВД, чтобы сделать его одним из орудий задуманных им реформ. Ведь возглавляемый им Спецкомитет, при всем своем видимом могуществе, никакой политической роли не играл, оставаясь по сути гигантским хозяйственным суперминистерством.

Версия же Серго Берия может быть справедлива только в том случае, если предположить, что Хрущев и его коллеги по Президиуму ЦК с самого момента смерти Сталина предполагали обвинить Лаврентия Павловича в заговоре с целью свершения государственного переворота и расправиться с ним. Если заявить, что глава Министерства внутренних дел пытался совершить государственный переворот, то это будет звучать вполне убедительно для широкой общественности. Ведь МВД – министерство силовое, к тому же народ полицию обычно не любит. Совсем другое дело заявить, что государственный переворот планировал совершить глава некоего таинственного Спецкомитета, о подлинном характере деятельности которого в стране знали считаные десятки людей. Да даже те, кто знали, чем Берия занимается, вряд ли бы в легенду о подготовке переворота поверили. Каким образом тогда Лаврентий Павлович этот переворот мог бы совершить? Ведь даже атомную бомбу на Кремль ему бы сбросить никак не удалось. Запас ядерных боезарядов он не контролировал.

Но версия Серго Берия, повторю, имеет право на существование только в том случае, если Хрущев, Маленков и другие наследники Сталина с самого начала собирались устранить Берию. А такое предположение представляется весьма маловероятным. Ни Георгий Максимилианович, ни Никита Сергеевич в день смерти Сталина не могли иметь никакого понятия о том, что Лаврентий Павлович собирается начать далеко идущие реформы, которые поставят под угрозу стабильность существующей политической системы, и тем самым вынудит коллег по Президиуму ЦК предпринять решительные меры по их устранению. Да и сам расклад в Президиуме ЦК в последние часы жизни Сталина, когда наследники распределяли посты, еще был далеко не ясен. Могли быть разные комбинации, в том числе и блок Маленкова и Берии с Хрущевым по каким-то конкретным вопросам. Стоит учесть, что вплоть до ареста Берия поддерживал с Хрущевым вполне нормальные, почти дружеские отношения, и Никита Сергеевич совсем не обязательно должен был издавна видеть в нем своего опаснейшего врага, как он представляет это в мемуарах. Позднее, на июльском пленуме, на котором клеймили Берию, Никита Сергеевич утверждал, что дружба с Берией была притворной, что таким образом он только хотел выявить коварные замыслы Лаврентия Павловича.

Вновь придя в МВД, Берия сразу же столкнулся с многими проблемами. За те семь с лишним лет, когда Лаврентий Павлович не руководил карательными органами, его выдвиженцев там практически не осталось. Берии предстояло чистить ведомство от людей Абакумова и Игнатьева, особенно на местах, а это требовало значительного времени – несколько месяцев, а то и лет. Так что эффективным средством как для проведения реформ, так и для борьбы за власть МВД могло стать далеко не сразу. К тому же оба первых заместителя Берии, Серов и Круглов, были, соответственно, креатурами Хрущева и Маленкова. Это обстоятельство вскоре сыграло важную роль в успехе направленного против Берии заговора.

Хотя Берия и планировал реформы, но, по всей видимости, начал он свою деятельность во главе объединенного МВД с преступления, оказавшегося последним. Это произошло в конце марта 1953 года. Для того, чтобы рассказать о последнем преступлении Берии, необходима небольшая предыстория.

С началом в 1950 году войны в Корее Советский Союз начал кампанию, в ходе которой прогрессивная мировая общественность клеймила американских империалистов за использование в Корее и Северо-Восточном Китае запрещенного бактериологического оружия. Американские самолеты будто бы сбрасывали над корейской и китайской территорией возбудителей и переносчиков дизентерии, сибирской язвы, холеры и даже бубонной чумы. Правда, когда в марте 1952 года госсекретарь Соединенных Штатов Дин Ачесон предложил направить в Корею комиссию Международного Красного Креста для расследования фактов применения там бактериологического оружия, советский представитель в ООН заявил, что эта организация запятнала себя сотрудничеством с фашистами, и наложили вето на американское предложение. И вместо комиссии Красного Креста в Корею и Китай в апреле 1952 года отправился член бюро Всемирного Совета мира Ив Фарж. Он был видным французским общественным и политическим деятелем, одним из героев Сопротивления, пламенным борцом с коррупцией, бывшим министром французского правительства, а также популярным публицистом и писателем. Правда, лично наблюдать бактериологические бомбардировки ему не пришлось, но со слов китайских и корейских товарищей, а также тщательно подобранных ими свидетелей он подтвердил, что зловредные американцы сбрасывают на мирные китайские и корейские города и села споры сибирской язвы, а также черных ногохвосток – переносчиков дизентерии. В конце июня 1952 года ВСМ смог сформировать международную комиссию ученых, которая работала в Корее и Китае до конца августа и, по словам одного из ее членов, «произвела тщательное и подробное расследование и подтвердила факты бактериологической войны, которую вели Соединенные Штаты». Но подтвердить смогла лишь 50 случаев бактериологических атак, тогда как китайцы и северные корейцы первоначально говорили о 804 таких случаев. Но даже 50 якобы подтвержденных случаев на поверку оказались «липовыми». Члены комиссии не видели сами ни одного больного или умершего от эпидемий и никаких клинических исследований не проводили. Они опирались лишь на свидетельские показания и данные, предоставленные китайскими коллегами. Например, по поводу случаев заболевания легочной формой сибирской язвы в Ляодуне и Ляоси, члены комиссии утверждали: «Компетентные китайские ученые сообщили, что они нашли три различных объекта, зараженных бациллами сибирской язвы.

Необычным является то, что штаммы выделенных бацилл, несмотря на различие объектов, на которых они были найдены, проявляли совершенно одинаковую реакцию на ферментацию. Был проведен детальный опрос 24 очевидцев, часть которых видела падающие объекты.

В одном месте несколько человек видели, как было сброшено нечто вроде большого красного термоса, который взорвался на высоте около 10 метров над землей с появлением дыма и неприятного запаха горящего белка…

Всего было изучено пять случаев заболеваний: железнодорожника, велорикши, домохозяйки, школьной учительницы и крестьянина, окончившихся смертью. Все они заболели болезнью, протекавшей одинаково быстро, причем при последовавшем патологоанатомическом вскрытии и гистологическом исследовании была выявлена одна и та же картина.

Комиссия убедилась, что никто из умерших не занимался профессией, в связи с которой можно заразиться сибирской язвой. Очевидно, что два случая смерти были вызваны жуками, в то время как две другие смерти были вызваны мухами и перьями. Комиссия полностью удовлетворена диагнозами, сделанными китайскими научными работниками и представленными доказательствами».

Фарж утверждал, что заболевания чумой в Северной Корее вызваны заброской бацилл американцами. Он цитировал американский документ «Эпидемиология заболеваний в Корее, важных для морского флота США», изданный в 1946 году. Там утверждалось, будто «чума в Корее исчезла очень давно», тогда как в Северо-Восточном Китае с 1949 по 1950 год наблюдались отдельные вспышки бубонной чумы, а с 1950 года не было ни одного случая. «Оставаясь на точке зрения здравого смысла, – писал Фарж, – нельзя утверждать, будто обнаруженные в Корее в начале февраля этого года заболевания чумой являются следствием переноса заразы из Северо-Восточного Китая».

Члены комиссии были еще более категоричны: «По информации, полученной комиссией, за последние пять столетий в Корее не было чумы».

Однако российский журналист Евгений Жирнов нашел в российских архивах любопытный документ. 27 октября 1948 года министр внутренних дел Сергей Круглов направил зампреду Совмина СССР Молотову следующую записку:

«С предложением министра здравоохранения СССР тов. Смирнова о закрытии границы СССР с Кореей в целях предупреждения возможного заноса чумы в СССР считаем возможным согласиться. Пропуск через границу на сухопутном участке производить через поселок Подгорное и на море через город Владивосток, установив 9-дневный карантин, организацию которого в отношении военнослужащих возложить на санитарные органы Министерства вооруженных сил СССР. А в отношении гражданских лиц на местные органы Министерства здравоохранения». Получается, что чума, по крайней мере, в Северной Корее, благополучно существовала еще и в 1948 году, причем без всякого воздействия американской авиации. А советский дипломат Вячеслав Устинов рассказал Жирнову о собственном расследовании по поводу бактериологической войны в Корее: «Несколько лет спустя после окончания корейской войны, когда я был помощником заместителя министра иностранных дел Федоренко, занимавшегося Востоком, почему-то вновь возник вопрос об использовании американцами в Корее бактериологического оружия. Я изучил все материалы и подготовил для внутреннего, естественно, пользования заключение, что подтверждать использование американцами биологического оружия нечем. Я думаю, что это был пропагандистский ход китайцев и корейцев». О том же говорил другой известный советский дипломат Илья Сафронов: «В середине пятидесятых годов я узнал, что Молотов подписал документ, в котором признавалось, что бактериологической войны в Корее не было. Это был блеф с нашей стороны».

20 декабря 1952 года Иву Фаржу была присуждена Международная Сталинская премия «За укрепление мира между народами». Это была солидная сумма – 100 тыс. рублей, что по тогдашнему искусственному официальному курсу составляло 25 тыс. долларов. Но потратить эти деньги Ив Фарж не успел. В марте 1953 года он прибыл в Москву за премией, а в ночь с 30 на 31 марта 1953 года погиб в очень странной автомобильной катастрофе в Тбилиси. Впоследствии распространялись слухи, будто Ива Фаржа убили потому, что он отказался подтвердить, что к фигурантам «дела врачей» не применялись пытки. Однако поверить в эту версию, призванную сделать убийство Ива Фаржа еще одним преступлением «банды Берии», могли только люди, не знакомые с реалиями первых послесталинских месяцев. Ведь на самом деле именно Лаврентий Павлович стал инициатором пересмотра «дела врачей» и реабилитации подследственных. Ему как раз очень пригодились бы сведения, будто фигурантов дела пытали, а уж в том, чтобы отрицать эти факты, он никоим образом не мог быть заинтересован.

Нет, причины убийства Ива Фаржа (а в том, что это было именно убийство, мало кто сомневался еще тогда, в 53-м) лежат в проблеме бактериологической войны в Корее. После смерти Сталина новое коллективное руководство приняло решение поскорее закончить Корейскую войну. А Фарж, сделавший имя на разоблачении применения американцами в Корее бактериологического оружия, несомненно, продолжал бы вести соответствующую пропагандистскую кампанию, которая могла бы только помешать переговорам о перемирии. Поэтому, очевидно, решено было убрать. Сделал ли Берия это по своей инициативе или, что кажется более вероятным, выполнял коллективное решение, принятое им совместно с Маленковым, Хрущевым и Молотовым, мы, наверное, никогда не узнаем точно. Столь щекотливые решения обычно в документах напрямую не отражались.

А вот еще одно свидетельство того, что утверждение о бактериологической войне в Корее было фальшивкой, сработанной советской стороной при участии корейских и китайских союзников. Соратника Берии, генерал-лейтенанта госбезопасности Амаяка Кобулова, расстрелянного в 1955 году, как свидетельствуют материалы его дела, обвиняли, среди прочего, в разглашении государственной тайны. Как утверждали свидетели, «Кобулов рассказал, что сообщения газет о том, что американцы вели бактериологическую войну, неверные, я возразил ему, сославшись на заключение врачей по этому вопросу и ученых всех стран мира. Кобулов заявил, что деньги могут все сделать».

Сам Кобулов этого обвинения не отрицал: «О том, что американцы не вели бактериологическую войну, я говорил… Я высказывал мнение на основе донесений советника посольства СССР в Корее и посла СССР в Китайской Народной Республике Рощина». Конечно, в Пекине и Корее могли придумать историю с бактериологической войной. Но вот подкупом европейских левых общественных деятелей и журналистов наверняка занималась советская разведка.

Постоянное перемирие в Корее было достигнуто только 27 июля 1953 года, когда Берии уже, по всей вероятности, не было в живых. Однако он по праву должен считаться одним из вдохновителей решения советского политического руководства прекратить войну в Корее. Именно по его настоянию вскоре после смерти Сталина Президиум ЦК принял принципиальное решение о прекращении войны в Корее, тем более что новый американский президент Дуайт Эйзенхауэр в случае сознательного затягивания переговоров китайской и северокорейской сторонами угрожал применением ядерного оружия. И Ив Фарж, вероятно, был убит во исполнение этого решения.

Берия также предлагал нормализовать отношения с лидером Югославии Иосипом Броз Тито, которого советская пропаганда в 1953 году все еще по привычке именовала «фашистом». Такая нормализация произошла только в 1955 году и поставлена Хрущевым себе в заслугу.

Но главной переменой в советской внешней политике, за которую боролся Берия, был курс на объединение и нейтрализацию Германии примерно по той схеме, по которой в 1955 году было осуществлено объединение Австрии, ставшей нейтральной страной. Он предложил постановление о положении в Восточной Германии, принятое Президиумом ЦК 12 июня 1953 года. В постановлении, в частности, говорилось: «В результате проводимой неправильной политической линии в Германской Демократической Республике создалось весьма неблагополучное политическое и экономическое положение.