Генерал Слащев-Крымский

— Роте дан участок наступления по фронту 400—1000 метров. Когда участок узкий, положение легче в смысле превосходства сил вначале, но труднее подвести эти силы к противнику (на узком фронте не всегда найдёшь укрытые подступы). Наступая на широком фронте — легче подвести войска к противнику, но надо суметь сманеврировать, чтобы быть сильнее противника там, где мы вгрызаемся. Вот в эти моменты и наступает резкая необходимость маневренной способности мелких частей и их командиров. Получив полосу наступления и выбрав подступ для укрытого продвижения своей роты, комроты ещё не знает точного расположения противника. Сколько бы нам ни давали сведений — агентура, перебежчики, лётчики, — они всегда будут запоздалы, для комроты в особенности, и никогда не выяснят точного положения частей противника на фронте роты — ей всегда придётся добывать себе сведения боем. И комроты комвзводу сможет дать только полосу, чаще всего только направление и указать место, на которое наступать.

Развёртывая свою роту, комроты, как правило, не знает, где точно находятся окопы противника (разведчики дадут только неполные данные сведения о дежурных пулемётах, и чаще всего о его охранении), он идёт ощупью, выдвинув вперёд свои станковые пулемёты, которые покроют противника, если тот мешает нашему продвижению.

Путём этого состязания выясняется, где точно сидит противник и откуда он нам делает пакости. Вот тут настанет решительный момент манёвра комроты. Тут, в расстоянии 2500—800 метров от противника, он должен дать точную задачу огню и людям. Я указал такую растяжку расстояния, потому что тут всё будет зависеть от меткости, которая может дать подобраться укрыто близко, а может этого и не позволить — одно можно сказать: комрот должен видеть, куда он посылает свои взводы и куда сосредоточит свой огонь. Его дело сообразить, что ему атаковать в первую голову, что надо ликвидировать пулемётным и артиллерийским огнём. Для этого нужна связь, и телефон должен всегда тянуться к нему от комбата, а желательно и от артиллерии. Его донесения и распоряжения коротки и просты.

Сказать, что комрот сможет атаковать по всему фронту своего участка, хотя бы он и был наименьшей величины, как правило, нельзя. Надо учесть, что во время наступления происходит борьба за огневое превосходство, главным образом артиллерией и пулемётами, а начиная с 800 метров в нём участие примут и стрелки, которые до этого прятались по подступам. И вот в тот момент, когда комрот и его подчинённые командиры хорошо разглядели окопы противника и хоть приблизительно выяснили количество и место вредящих пулемётов, комроты уже должен уточнить задачу взводам. Повторяю, что точно указать, на каком расстоянии от противника эта возможность явится, нельзя. Это будет зависеть от местности (открытая или закрытая) и от свойств и настроения противника, т.е. откроет он по нас огонь со всех своих огневых точек издали или будет их прятать до нашего подхода к нему на ружейный огонь. Можно только приблизительно указать, что это должно произойти на расстоянии от 2-х вёрст до 800 шагов.

И вот, давая окончательную задачу взводам, комрот должен определить и оценить, какое превосходство в огне им одержано над противником. Достаточно ли его огонь доминирует над огнём противника, чтобы взводы роты могли одновременно перейти в наступление и захватить первые огневые точки противника. Если этого нет, то придётся атаковать только одну точку, а всеми остальными силами поддерживать эту атаку огнём и даже обратиться к комбату и артиллерии за их огневой помощью — повторяю, это может выясниться в каждом случае только на месте, и эта оценка лежит на ответственности комроты.

И таким образом должны ставить задачи все командиры, чтобы дать взводу сгрызть окоп противника. Сгрызшие один обращаются на другой и так далее. И тут же наступает время маневрирования комбата и комполка, а часто и выше — надо помнить, что позиция держится не только сопротивлением огневых точек, но, когда их съедают, выступают на арену резервы всех видов, в зависимости от важности участка. Борьба с этой контратакой и есть дело комбата, комполка, комдива, а часто и комкора. Надо поставить вопрос прямо и открыто: ставь задачу взводу и вообще подчинённым, но обеспечь сам их выполнение. Это момент самый острый, и глубоко виноват тот начальник, который не облегчил и не обеспечил своему подчинённому возможности выполнять поставленную ему задачу. Оборона базируется на сопротивление огневых точек — наступление должно их занять. Оборона выдвинет контрудар, отнимающий занятие точки, наступление должно иметь силы ликвидировать этот контрудар, и всюду и везде вопрос будет решаться превосходством сил, достигаемым только манёвром.

Своевременность и обдуманность этого манёвра крупных резервов приведёт к преследованию, во время которого роль командира передовой роты столь же тяжела и ответственна.

Он должен всё время учитывать обстановку и помнить, что на пути к окончательной победе противник будет строить ряд препон, которые должна быть готова сломать его рота, он должен не почить на лаврах, а иметь в виду борьбу с арьергардами противника и всё время помнить о сосредоточении превосходных сил против одного места противника, т.е. рота всё время должна быть в его руках. Его основное положение должно быть, что взвод — взвода противника наверняка не сшибёт, но зато собьёт его отделение. Из этого он должен исходить и всё время должен маневрировать своими людьми и огнём. Мне кажется ясно, что в наступательном бою огонь и манёвр всех командиров и частей явится залогом успеха. От величины соединений, которыми командует данный командир, будут зависеть те огневые средства, которыми он располагает, и тут будут колебаться и те задачи, которые поставлены соединению. Их он может выполнить только манёвром своих огневых и людских сил. Всё только что доложенное касается наступления, в каких бы оно видах не велось — разведка, встречный бой или наступление на остановившегося противника.

Посмотрим теперь, каково будет значение манёвра (огневого и людского) тогда, когда мы принуждены вести оборону, а может, и ещё хуже — выход из боя. Помните, я уже докладывал — всюду сильным быть нельзя — надо уметь за счёт одних сделать сильными других.

И вот рассмотрим роль манёвра, когда мы слабы. Оборона есть состояние крайне неблагодарное. Противник, где захочет, там и ударит. Её можно применить именно только тогда, когда мы за счёт её наступаем в другом месте (это стратегически), а тактически, когда мы поддерживаем соседа или даём отдохнуть или спастись остальным войскам, одним словом, выигрываем время.

Скажем определённо: оборона предусматривает недостаток сил в данном месте — это есть явление вынужденное и никогда не может ставиться целью.

На этом участке мы слабы — да, мы обороняемся, но за счёт нас противнику либо готовится, либо наносится удар, который заставит его сложить оружие — наше дело выиграть время для того, чтобы этот удар произошёл…

В то же время оборона есть серьёзнейший экзамен командиров, на которых её возложат, и требует от войск и командиров наибольшего напряжения — решить эту задачу не всякий сможет, а выполнить до конца может только сильной волей и манёвром.

После этих слов Яков Александрович посмотрел на часы и с некоторым оживлением сказал:

— Товарищи командиры, на этом наше занятие окончено. Я не буду сейчас говорить о том, что его цель была нами достигнута. Возможно, что вы всё уяснили, но для полного пережёвывания этого материала требуется колоссальная самостоятельная подготовка. И это ещё не так страшно, как оказаться в реальном бою. Так что учитесь. И только тот, кто будет это делать с огромным упорством, сможет сдать свой самый настоящий экзамен. Всего вам хорошего…

Слащёв вышел из лекционного зала и направился в преподавательскую, где, нервно закурив папиросу, остановился у окна. Перед глазами, затемнёнными пеленой, предстала яркая картина из тех, что он никогда уже не сможет забыть до конца дней своих.

2

«30 июля 1914 г. Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации, в ответ Германия объявила войну России. Как и другие европейские страны, втянутые в конфликт, Россия познала часы священного единения, — напишет известный французский историк, специалист по русско-советским исследованиям Н. Верт. — 2 августа сотни тысяч демонстрантов стеклись к Зимнему дворцу, чтобы на коленях получить благословение царской четы.

Волна германофобии захлестнула страну. Санкт-Петербург был переименован в Петроград, начались погромы магазинов, принадлежащих немцам. Вспоминавшая о славе Александра Невского, страна выступила в новый крестовый поход «под покровительством всех святых России», который должен был стать завершающим этапом того, что газета «Утро России» назвала «вековой войной рас». Собравшись на однодневную сессию, Государственная дума подавляющим большинством проголосовала за военные кредиты. Воздержались только депутаты-трудовики и социал-демократы, в то время как кадеты предложили «отказаться от междоусобиц до победы». Представители меньшинств провозгласили «преданность русскому государству и народу». Для российской буржуазии, увлечённой идеями панславизма и национализма, начавшаяся война была борьбой не только в поддержку «младшего сербского брата», но и за экономическое освобождение от германского засилья. Кроме того, победа над турками, действовавшими в союзе с центральноевропейскими державами, открыла бы наконец дорогу к Константинополю и выход к свободному морю. Таким образом, вопросы чести и национального интереса шли в этой войне рука об руку.

Мобилизацию десятка миллионов мужчин провели беспощадно, но она не вызвала серьёзных проблем. Количество дезертиров было минимальным. Забастовочное движение резко пошло на убыль (35 тыс. бастующих за пять последних месяцев 1914 г.). Закреплённые за оборонными предприятиями рабочие опасались быть отправленными на фронт.

Представители либеральной интеллигенции предложили государственным властям помощь, которую царь принял. Так сформировались Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам под председательством князя Г. Львова и Всероссийский союз городов, объединивший десятки муниципалитетов, стремившихся оказать гуманитарную помощь семьям солдат и жертвам войны. Символом патриотического движения стало провозглашение сухого закона. Государство отказывалось от значительного источника доходов, а подданные, подчинив всё единственной цели — победе, пожертвовали одним из немногих удовольствий».

Не менее любопытны воспоминания о начале Первой мировой войны генерала А.И. Деникина:

«В противоположность тем настроениям, которые существовали у нас при начале Русско-японской кампании, Первая мировая война была принята, как отечественная, всем народом.

Правда, радикально-либеральные круги пришли к «принятию войны» не сразу и не без колебаний. Весьма характерна в этом отношении позиция органа партии к.-д. — «Речи». В июле газета протестовала против русских и французских вооружений, как «тяжёлых жертв, приносимых на алтарь международного воинствующего национализма»… 25 июля требовала «локализации сербского вопроса и воздержания от какого бы то ни было поощрения по адресу Сербии»… Но после австрийского ультиматума признала его «традиционной политикой уничтожения Сербии», а сербский ответ — «пределом уступок»… В редакционных совещаниях шли бурные споры, отражавшие противоречия заблудившейся либеральной мысли. В день объявления войны «Речь» была закрыта властью Верховного главнокомандующего, а 4 августа появилась вновь, определив в передовой статье своё новое направление следующими словами:

«В грозный час испытания да будут закрыты внутренние распри, да укрепится ещё сильнее единение Царя с народом». «Эти знаменательные слова Высочайшего манифеста точно указывают основную задачу текущего момента»…

Вопрос о приятии войны вызвал раскол и в социалистическом лагере. Парижская группа социалистов-революционеров «Призыв» (Авксентьев, Руднев и др.) требовала «участия революционной демократии в самозащите народа», поясняя, что «путь, ведущий к победе, ведёт к свободе». Петербургские же социалисты-революционеры (А.Ф. Керенский и др.) были против «оборонческой политики».

Подобные противоречия приводили иногда к парадоксальным явлениям, вроде следующего. Социалист-революционер Бурцев в начале войны, под влиянием патриотических побуждений, решил прекратить революционную борьбу и вернуться на родину — с целью вести кампанию за войну как общенациональное дело. Но власти посадили его в Петропавловскую крепость и предали суду. Защищать Бурцева приглашены были его партийные товарищи — адвокаты Керенский и Соколов.

— Вы нас поставили в тяжёлое положение, — говорил допущенный в тюрьму к Бурцеву Керенский. — Мы не можем вас защищать. Нужно всеми силами протестовать против этой войны, а вы её защищаете. Вы этим оказываете поддержку правительству.

Защищал поэтому на суде социалиста-революционера Бурцева «кадет» Маклаков.

Расколы произошли и среди социал-демократов. Целый ряд крупных экономистов социал-демократов — Иорданский, Маслов, Туган-Барановский и др. — высказывались за оправдание войны против Германии. Их взгляды разделял сам «патриарх» анархистов Кропоткин. И только социал-демократы большевики с самого начала войны и до конца оставались интегральными пораженцами, пойдя на оплачиваемое сотрудничество со штабами воевавших с нами центральных держав и ведя за границей широкую пропаганду на тему, преподанную Лениным: «Наименьшим злом будет поражение царской монархии».

Но всё это были лишь единичные пятна на общем фоне патриотического подъёма России.

И когда в августовские дни 1914 года разразилась гроза… Когда Государственная Дума в историческом заседании своём единодушно откликнулась на призыв Царя «стать дружно и самоотверженно на защиту Русской земли»… Когда национальные фракции — поляки, литовцы, татары, латыши и др. — выразили в декларации «непоколебимое убеждение в том, что в тяжёлый час испытания… все народы России, объединённые единым чувством к родине, твёрдо веря в правоту своего дела, по призыву своего Государя готовы стать на защиту родины, её чести и достояния» — то это было нечто большее, чем формальная декларация. Это свидетельствовало об историческом процессе формирования РОССИЙСКОЙ НАЦИИ, невзирая на ряд ошибок правительственной политики и невзирая на некоторые проявления национальных шовинизмов, часто приносимых извне.

Во всяком случае, то обстоятельство, что в течение трёх с лишним лет страшной войны, с переменным успехом, на огромнейшем пространстве многоплеменной империи нашей не было ни одного случая волнения на национальной почве, — факт большого и положительного значения».

3

С 18 по 26 июля 1914 г. в лейб-гвардии Финляндском полку вовсю шла мобилизация. Приходили запасные, а из арсеналов, складов и цейхгаузов, согласно табелям, получалось необходимое вооружение, снаряжение и обмундирование.

«26-го вечером, на Николаевской Набережной, у казарм полка, был торжественно отслужен напутственный молебен и состоялся церемониальный марш, — пишет историк полка Д. Ходнев. — Внушительную и красивую для военного глаза картину представлял из себя полк военного состава, со всеми его командами, численностью до 4½ тысячи человек. Под звуки полкового марша вынесено в строй наше Георгиевское Знамя с голубыми Андреевскими лентами. На груди знаменщика — полковой образ: благословение Царской Семьи.

И невольно в памяти воскресали былые бои полка Гейльсберг, Фридланд, Бородино, Красное, Лейпциг, Париж, Варна, Варшава, Горный, Дубняк, Балканы и Филипполь… Права Старой Императорской Гвардии; зачисление в списки полка Особ Императорской Фамилии; Высочайшие благоволения; Георгиевские знамёна; Серебряные и Георгиевские Серебряные Трубы; знаки отличия на каски; полковые нагрудные знаки — всё это Царские награды за доблестную боевую и мирную службу полка!..

Вокруг всё чёрно от собравшихся проводить на войну свой полк «васильеостровцев». На панели — начальство, «старые» финляндцы, дамы полка, родные и близкие…

Гремит музыка, ширится могучее «ура»… На другой день, 27-го июля, — в день Тезоименитства нашего Верховного Главнокомандующего, Великого Князя Николая Николаевича, полк, поэшелонно, — выступил в поход. Наша 2-я бригада 2-й Гвардейской пехотной дивизии — полки Лейб-Гвардии Павловский и Финляндский — первыми из частей Гвардейской пехоты отправились на театр военных действий.

При выступлении в поход никто из чинов полка не знал — куда и для каких операций предназначалась Гвардия и, в частности, Лейб-Гвардии Финляндский полк. Конверт с секретным приказом распечатывался начальниками эшелонов в пути. Только подъезжая к Белостоку, выяснилось, что станцией высадки полка назначена Варшава».

Младший офицер Пажеского корпуса штабс-капитан Я.А. Слащёв вместе с молодой супругой также присутствовал на проводах родного полка. Именно с этого дня он начинает не совсем простую борьбу о своём переводе в гвардейскую часть на фронт. Как и множество русских офицеров, Яков Александрович боялся не успеть на эту войну…

4

Высочайшим приказом от 31 декабря 1914 года Слащёва зачисляют в лейб-гвардии Финляндский полк, и он отправляется на фронт, оставив на последнем месяце беременности молодую жену.

Родившаяся буквально через неделю после его отъезда дочь была названа Верой, став Верой Яковлевной Слащёвой.

Как раз это время, в декабре 1914-го, Гвардию отвели в район Ново-Минск — Гавролин — Седлец, на отдых.

«Во время этой недолгой передышки, — отмечает Д. Ходнев, — Гвардию посетил Государь Император. Какая это была радость, какое счастье и ликование! Но не похож был этот смотр на прежние смотры в Санкт-Петербурге и Красном. Многих офицеров и солдат уже не было в рядах полка. Более половины убито и переранено. Не было прежней красоты и отчётливости, но была зато в глазах у всех беззаветная решимость до конца исполнить свой долг. И это видел Государь, понимал и этому верил. Печально он смотрел на сильно поредевшие ряды Своей любимой Старой Гвардии. Через месяц полк снова ведёт упорные бои с германцами на Млавском направлении, в районе Ломжи, у реки Бобра».

Первую «роту Его Высочества» лейб-гвардии Финляндского полка, в честь Августейшего Шефа полка — Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, штабс-капитан Слащёв принял 8 января 1915 года, во время очередного похода Гвардии. Так начинался боевой опыт Якова Александровича, без которого отечественная история вряд ли бы получила того самого генерала Слащёва-Крымского, известного нам со страниц Гражданской войны.

На той, империалистической войне, как её частенько называли в советский период, Яков Александрович был пять раз ранен и дважды контужен. Это произошло 8 февраля 1915 г. под г. Ломжа и 22 июля 1915 г. под г. Холм. Сегодня эти названия мало что говорят, однако в сводках Первой мировой войны они встречаются часто.

Вспоминая те дни, генерал П.Н. Краснов писал в эмиграции:

«Шли страшные бои под Ложей. Гвардейская пехота сгорала в них, как сгорает солома, охапками бросаемая в костёр. Перевязочные пункты и лазареты были переполнены ранеными, и врачи не успевали перевязывать и делать необходимые операции. Отбирали тех, кому стоило сделать, то есть у кого была надежда на выздоровление, и бросали остальных умирать от ран за невозможностью всем помочь».

Лето 1915 года Слащёв также запомнит на всю оставшуюся жизнь, пережив его со своими однополчанами на полях сражений. Об этом Д. Ходнев запишет следующее:

«Снова переброшенный с северо-западного фронта на юго-западный, полк вёл упорные бои с германскими частями генерал-фельдмаршала Макензена. Бои отличались жестокостью, бывали очень кровопролитны. Такие бои пришлось выдержать полку южнее Холма, на реке Вепрж, под Куликом 19–20 июля и под Верещиным 22–23 июля 1915 года.

Здесь Лейб-Гвардии Финляндский полк встретился с прусской Гвардией и, в частности, с 8 гвардейским пехотным полком (8-й немецкой против 8-го русского). Громадные потери нёс тогда полк. Масса раненых солдат и офицеров убыло из строя; неоднократно полк сводился в трёх- и двухбатальонный состав. Бои кончались, и от батальонов оставались лишь жалкие по численности остатки. Ротами командовали не только прапорщики, но и фельдфебели».

За эти бои штабс-капитан Слащёв был награждён двумя боевыми наградами подряд:

Высочайшим приказом от 18 июля 1916 г. — орденом Святого Георгия 4-й степени:

«За то, что 20.07.1915, командуя ротой в бою у д. Кулик, оценив быстро и верно обстановку, по собственному почину бросился во главе роты вперёд, несмотря на убийственный огонь противника, обратил части германской гвардии в бегство и овладел высотой, имевшей столь важное значение, что без овладения ею удержание всей позиции было бы невозможно».

И Высочайшим приказом от 26 сентября 1916 г. — Георгиевским оружием:

«За то, что 22.07.1915 в бою у д. Верещин, командуя батальоном и лично находясь на позиции под сильнейшим огнём противника, видя отход соседней части, по собственному почину бросился во главе своего батальона в атаку и обратил противника в бегство, чем восстановил положение и предотвратил возможность потери позиции».

К слову сказать, всего в полку Георгиевским оружием было награждено 14 офицеров, а орденом Святого Георгия 4-й степени — 11.

В феврале 1916-го Гвардию снова перебросили на северо-западный фронт... 11 июля лейб-гвардии Финляндский полк, пройдя станцию Рожище, занял позиции у реки Стоход, возле д. Немер, сильно разрушенной артиллерией противника. Возле деревни финляндцы обнаружили совсем свежие братские могилы гвардейцев Преображенского и Лейб-Егерского полков. Уже на 15 июля была назначена общая атака, конечной целью которой являлось взятие г. Ковеля.

Д. Ходнев об этих боях напишет:

«В ночь с 14-го на 15-е июля из окопов основной линии вышли в параллели батальоны, назначенные на прорыв.

Полковой священник, о. Михаил Семёнов (кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст.), обошёл роты, осеняя всех св. крестом. За ночь окопы углубили и сделали навесы.

Наступило утро 15-го июля, — день Владимира Святого. Атака была назначена ровно на 13 часов, а за полчаса раньше лейб-егеря должны были захватить находившуюся против их правого фланга колонию «Переходы». На Лейб-Гвардии Финляндский полк возлагалась атака д. «Ясеновка», а на Лейб-Гвардии Преображенский колонии «Рай-Место».

Артиллерийская подготовка началась только в 11 часов, а ожидалась она гораздо раньше. Мы знали, что при весеннем Луцком прорыве наша артиллерия стреляла тяжёлыми и химическими снарядами по позициям и тылам противника почти двое суток, а подготовка самой атаки велась непрерывно в течение шести часов. Мы знали, что это был действительно «ураганный» огонь, — огонь, который всё смёл, который всё до основания разрушил!

Совсем не та картина была у нас… За два часа ураганной подготовки батареи не дали «ураганного огня», не вселили в пехоте уверенность, что путь вперёд — открыт!..

Командующий 1-м батальоном штабс-капитан Слащёв неоднократно по телефону просил усилить огонь по проволоке, но это исполнено не было…

Во время этой двухчасовой подготовки противник упорно молчал: с его стороны не раздался ни один выстрел. Всё ушло в убежища так солидно и искусно, что разрушить их не удалось.

Ровно в 13 часов батальоны пошли в атаку. Их встретила буря огня… Роты шли вперёд — по «гвардейски»: цепь за цепью; мерно, настойчиво; упорно… Чувствовалась сила и мощь. Впереди офицеры, в золотых погонах, с полковыми знаками на груди. За ними солдаты с отличительными кантами на защитных рубахах. Шли, умирали, а за ними также доблестно волнами перекатывались резервные роты… Но мало оказалось проходов в проволоке, затягивало болото, — сотнями гибли храбрецы по всей линии!

На участке роты Её Величества, атаковавшей позицию противника правее колонии Ямно, проволока оказалась не разбитой: проходов не было! Командующий 2-й ротой поручик Облеухов II, выхватив шашку, начал ею рубить проволоку и бросать ручные гранаты. Потери были ужасны. Немцы, поднявшись на бруствер, расстреливали наших раненых и ещё оставшихся в живых, залёгших под проволокой. Раненный в обе ноги, подпоручик Облеухов выхватил револьвер и стал отстреливаться. Успел он сделать четыре выстрела, когда сражённый сразу тремя пулями упал и уже больше не шевелился… Так и подобран он был, судорожно сжимавший в правой руке «Наган». Ночью его вынес денщик. На трупе было восемь пулевых ранений! (…)

Разве можно забыть подвиг командующего 1-м батальоном штабс-капитана Слащёва?! — Ровно в час назначенный для атаки, минута в минуту, он встаёт во весь свой рост, снимает фуражку, истово крестится и с обнажённой шашкой идёт вперёд, ведя роты на смерть или победу…

Это была изумительно красивая, но жуткая картина! Пример начальника имеет в бою колоссальное значение; за таким офицером солдаты всегда пойдут хотя бы и на верную смерть. Такого начальника солдаты и уважают и любят и всегда придут к нему на помощь в тяжёлую минуту. В этом же, например, бою, когда, выполняя приказание командира полка, генерала барона Клодт фон Юргенсбурга, штабс-капитан Слащёв встал и пошёл в штаб полка в основные окопы, между ними и немцами вдруг выросло несколько солдатских фигур во главе с унтер-офицером Баландиным (4-й роты). На вопрос единственного оставшегося от батальона командующего 4-й ротой поручика фон Зигеля (контуженного), — зачем он поднялся — Баландин ответил: «Прикрыть Его Высокоблагородие штабс-капитана Слащёва!»».

Храбрость и военные таланты Якова Александровича, во всю ширь проявившиеся в годы Первой мировой войны очень скоро сделали его самой настоящей живой легендой гвардейского полка. Приказом от 28 сентября 1916 г. его производят в чин «капитана», а приказом от 10 октября 1916-го в чин «полковника», минуя чин «подполковника». Кроме ордена Святого Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия, полковник Слащёв за боевые отличия был награждён: орденом Святой Анны 4-й степени, орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом (приказом по 12-й армии № 79 от 30 марта 1915 г.), орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом (приказом по Юго-Западному фронту № 71 от 15 января 1916 г.), орденом Святой Анны 2-й степени с мечами (приказом по 1-й армии № 1534), орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами (приказом по Северо-Западному фронту № 39) и орденом Святого Владимира 3-й степени с мечами (приказом армии и флоту от 3 октября 1917 г.).

Командир лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майор барон П.А. Клодт фон Юргенсбург оценивал своего офицера не иначе, как с огромной душевной любовью, теплотой и особым уважением, которого не смог скрыть даже на бумаге:

«Безгранично храбрый, но не храбростью самозабвения или слепою храбростью рядового, а сознательною храбростью начальника, Яков Александрович соединял с этим драгоценным качеством все таланты крупного военачальника: любовь к воинскому делу, прекрасное военное образование, твёрдый, решительный характер, поразительное уменье схватывать обстановку и т.д. В своей скромной роли ротного, батальонного командира Яков Александрович положительно предугадывал ход военных событий; было ясно, что он владеет тайной военного искусства, что позволяет ему обычные способы суждения о событиях дополнять каким-то внутренним чутьём их.

Скобелев говорил, что нет человека, который не боялся бы опасности, и что храбрость состоит в умении владеть собою и сохранять способность «смотреть» и «видеть», «слушать» и «слышать». Яков Александрович обладал этой способностью в такой превосходной степени, что по временам казалось, вопреки мнению Скобелева, что он не понимает опасности. Думаю, что он её отлично понимал, но при этом обладал несравненным даром самообладания».

Словом, неординарность полковника Слащёва, его исключительные и, если хотите, выдающиеся таланты уже тогда были замечены и признаны не только солдатами и офицерами лейб-гвардии Финляндского полка, но особо отмечены его командиром.

5

Наступил 1917 год… Как рассказывает историк С.В. Волков в книге «Трагедия русского офицерства»: «События 27–28 февраля и последующее отречение императора Николая II от престола открыли дорогу потоку ненависти и насилия и стали началом Голгофы русского офицерства. На улицах Петрограда повсеместно происходили задержания, обезоруживания и избиения офицеров, некоторые были убиты. Когда сведения о событиях в столице дошли до фронтов, особенно после обнародования пресловутого «Приказа № 1» Петроградского совета, там началось то же самое. Какое влияние это оказало сразу же на боеспособность армии, свидетельствует телеграмма главкома Северного фронта начальнику штаба Главковерха от 6 марта: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко георгиевских кавалеров, в безвыходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т.ч. едущих на фронт, где эти же офицеры должны будут вести в бой нижних чинов, товарищами которых им было нанесено столь тяжкое и острое оскорбление, и притом вполне незаслуженное. Указанные явления тяжко отзываются на моральном состоянии офицерского состава и делают совершенно невозможной спокойную, энергичную и плодотворную работу, столь необходимую ввиду приближения весеннего времени, связанного с оживлением боевой деятельности»».

События на флотах и сухопутном фронте действительно происходили трагические:

«Цензура часто перехватывала солдатские письма такого вот содержания: «Здесь у нас здорово бунтуют, вчера убили офицера из 22-го полка и так много арестовывают и убивают». В 243-м пехотном полку, убив командира, солдаты устроили массовое избиение офицеров, в одном из гусарских полков были убиты предварительно арестованные генерал граф Менгден, полковник Эгерштром и ротмистр граф Клейнмихель. Очевидец описывает это так: «Двери карцера были взломаны, и озверелая толпа солдат бросилась на арестованных. Граф Менглен был сразу убит ударом приклада по голове, а Эгерштром и Клейнмихель подняты на штыки и потом добиты прикладами». Убийства происходили и в тыловых городах, так, в Пскове погиб полковник Самсонов, в Москве — полковник Щавинский (его труп толпа бросила в Яузу), в Петрограде — офицер 18-го драгунского полка князь Абашидзе и др. Не в силах вынести глумления солдат, некоторые офицеры стрелялись. Вот типичная сценка тех дней: «…поручик Дедов что-то сказал, озлобленные солдаты его окружили, грозили. Дедов, припёртый к стене, выхватил револьвер и застрелился».

В апреле — мае было уволено огромное число командующих генералов. За несколько недель было устранено 143 старших начальника, в т.ч. 70 начальников дивизий. Высшее военное руководство было терроризировано, и многие из оставшихся на постах не решались противодействовать развалу. К середине мая, после окончания гучковской «чистки», из 40 командующих фронтами, армиями и их начальников штабов только 14 имели мужество открыто бороться с «демократизацией», тогда как 15 её поощряли и 11 оставались нейтральны. Впоследствии (с 1918 года) 19 из них сражались в белых армиях (в т.ч. 10 боровшихся против демократизации, 7 нейтральных и 2 поощрявших), 14 не участвовали в борьбе (3, 4 и 7 соответственно) и 7 служили у большевиков (в т.ч. 1 противник демократизации и 6 поощрявших её)».

Лейб-гвардии Финляндский полк в это время находился на фронте. Д. Ходнев так описывает те дни:

«2-го марта 1917 года состоялось отречение Государя Императора Николая Александровича. 8-го марта находившийся ещё в Ставке Государь обратился к войскам с прощальным приказом… Но приказ этот не сделался известен войскам: военный министр Временного Правительства Гучков воспретил печатать и распространять его! Но за известный «приказ № 1» по революционным войскам был объявлен и распространялся повсюду.

Вспыхнувшая революция и отречение Государя Императора встречены были действующим Лейб-Гвардии Финляндским полком с тяжёлым и горестным чувством: все понимали, что это — начало конца… Но бросить самовластно фронт и идти наводить порядки — полк, конечно, не мог. Гвардия оставалась верна Государю и умоляла Его приехать в её распоряжение; была готова умереть за Него…

События шли с головокружительной быстротой. На фронте, в полках Гвардии, тоже начался вскоре развал. К тому времени командира полка генерал-майора барона Клодт фон Юргенсбурга заменил полковник Моллер I. В Армии появились комитеты, комиссары, начались собрания и митинги, — эти прелести «свободы» и «углубления революции»…

Всё это шло из далёкого тыла, и во многом были повинны г.г. члены Временного Правительства. Тем не менее полковник Моллер I и офицеры полка принимали все усилия, чтобы сохранить боеспособность полка и тем выполнить последнюю волю Государя Императора. Полк продолжал нести боевую службу и всегда выполнял даваемые ему задачи.

В течение лета 1917-го года Лейб-Гвардии Финляндский полк участвовал в боях под Эмильювкой, 23-го июня, в этом, — известном под именем «Июньского» — наступления и прорыве германских позиций…

Далее полк дрался под Хоростецом, 4—5-го июля…

7-го июля — через день после славного боя Финляндцев под Хоростецом, — Ставка Верховного Командования выпустила следующее сообщение: на юго-западном фронте, при малейшем артиллерийском обстреле, наши войска, забыв долг и присягу перед Родиной, покидают свои позиции. На всём протяжении фронта только в районе Тарнополя полки Преображенский и Семёновский исполняют свой долг». В сводке Ставки от 12 июля, а также и в газете «Киевская мысль» от 13 июля 1917 г. № 170, сообщалось и особо подчёркивалось, что «гвардия самовольно оставила свои позиции под Тарнополем и без всякого давления со стороны противника отошла в восточном направлении».

Это утверждение, оставленное почему-то без надлежащего протеста, и таким образом уже вошедшее в исторические материалы, — не соответствует действительности…

Обвинение, воздвигаемое против Гвардии, особенно против 2-й Гвардейской пехотной дивизии и 2-й бригады 1-й Гвардейской дивизии — несправедливо. Доказательством тому могут служить действия хотя бы только Лейб-Гвардии Финляндского полка».

К слову сказать, последний бой, в котором участвовал лейб-гвардии Финляндский полк, произошёл в октябре 1917 года, под местечком Скилат. А в ноябре, после прихода к власти большевиков, он прекратил своё существование…

За это время, с июля 1914 года, лейб-гвардии Финляндский полк потерял:

— офицеров — убитыми 23,5%, ранеными и контужеными — 70%, то есть 93,5% кадровых офицеров;

— нижних чинов — из их числа к 1917 г., с которыми полк отправился на войну, во всех ротах и командах оставалось всего лишь несколько отдельных солдат.

В 1914 г. в поход полк уходил в следующем составе:

генералов — 1,

штаб-офицеров — 3,

обер-офицеров — 72,

нижних чинов — 4600.

6

В 1917 году полковник Слащёв (ему всего 31 год) — помощник командира лейб-гвардии Финляндского полка. За два с половиной года войны он успешно командовал ротой и батальоном. Очередная должность — не просто выдвижение, а собственно оценка его глубоких военных знаний, приобретённых как в Павловском училище, так и в Николаевской академии, а также боевого опыта, полученного и накопленного за время мировой войны. Однако вскоре последует ещё одно назначение… Последнее в Русской армии.

«После Февральской революции гвардия продолжала оставаться в составе Особой армии, созданной ещё летом 1916 г., и находилась на боевых позициях на Юго-Западном фронте, — отмечает Е.И. Чапкевич («Русская гвардия в Февральской революции»). — Порядок внутренней службы в её частях и подразделениях стал регулироваться известным приказом № 1, который предоставлял солдатам большие права, но не оговаривал при этом их обязанностей. Это вскоре сказалось на состоянии дисциплины, которая упала в частях гвардии.

Со свержением монархии полки перестали именоваться лейб-гвардейскими, хотя вторая часть их названия сохранилась. Было отменено шефство над гвардейскими полками членов императорской фамилии, в связи с чем стрелковые и некоторые кавалерийские полки изменили своё прежнее официальное название. (…)

В марте — апреле 1917 г. командование Юго-Западного фронта решило использовать гвардейские кавалерийские части для наведения порядка в ближнем фронтовом тылу на станциях и узлах. Надо было как-то пресечь поток дезертиров, устремившихся в тыл, громивших всё на своём пути. (…)

Однако основные силы гвардии продолжали стоять в районе реки Стоход, ведя позиционную войну, сопровождающуюся мелкими стычками с противником. Эти затяжные военные действия, не приносившие успехов, удручающе действовали на состояние гвардии и явились одной из причин дальнейшего падения дисциплины. С мая 1917 г. наблюдается рост в войсках гвардии конфликтных ситуаций между солдатами и офицерами. Этому в немалой степени способствовало принятие 9 мая 1917 г. «Декларации прав солдата», которая предоставляла военнослужащим все политические права: участие в выборах, деятельность в политических партиях, возможность выражать недоверие офицерам. Воспользовавшись этим документом, в ряде гвардейских полков солдаты потребовали осуществить очередную чистку офицерского состава и изгнать неугодных командиров.

Изгнание офицеров наблюдалось раньше. В конце марта — начале апреля 1917 г. оно имело место в Московском и Финляндском полках. В первом из них в строю осталось всего 35 офицеров, т.е. почти половина от штатного состава. Остальные были изгнаны или под различными предлогами покинули полки сами. Десятки офицеров, не выдержав солдатского прессинга, расхлябанности и утраты традиций, подавали рапорты об отставке. Как правило, они отклонялись Гучковым с объяснением, что «война продолжается и начальствующий состав должен находиться на службе».

Ещё более радикальные перемены произошли в офицерском составе запасных батальонов гвардии. Чистка офицеров здесь началась почти сразу после революционных событий в Петрограде. (…)

Обстановка, сложившаяся в ряде гвардейских полков, привела к расколу в среде самих офицеров. Некоторые из них стали заискивать перед солдатами из-за опасения быть изгнанными и поэтому шли на поводу у комитетов.

В преддверии подготовки к наступлению командование гвардии стремилось укрепить кадры за счёт выдвижения на более высокие должности тех офицеров, которые пользовались авторитетом у солдат и на кого можно было положиться. Так, в апреле 1917 г. командиром Преображенского полка был назначен полковник Кутепов, а некоторое время спустя Московский полк возглавил энергичный полковник Я.А. Слащёв — герой и любимец солдат Финляндского полка. Та часть солдат, которая не поддалась деморализации, охотно поддерживала офицеров, имевших репутацию храбрых и заботливых командиров».

18 июня 1917 года Юго-Западный фронт перешёл в наступление. «7-я и 11-я армия на направлении главного удара продвинулись на глубину до 2 км, а потом стали топтаться на месте. Солдаты замитинговали. Спустя три дня начала наступать 8-я армия, действовавшая по замыслу на второстепенном направлении. За шесть дней она углубилась на 18–20 км и овладела Калушем. В плен было взято 800 офицеров и 36 тысяч солдат противника, захвачено 127 орудий и миномётов, 403 пулемёта. Потери 8-й армии составили 352 офицера и 14.456 солдат. И что бы там ни говорили, это был последний яркий след умирающей старой армии.

Тем временем Юго-Западный фронт спонтанно разваливался. В этом плане характерно донесение военного совета фронта Временному правительству: «Начавшееся 6 июля немецкое наступление на участке 11-й армии разрастается в неизмеримое бедствие, угрожающее, быть может, гибелью революционной России. В настроении частей, двинутых недавно вперёд героическими усилиями меньшинства, определился резкий и гибельный перелом. Наступательный порыв быстро исчерпался. Большинство частей находится в состоянии всё возрастающего разложения. О власти и повиновении не может быть и речи, уговоры и убеждения потеряли силу — на них отвечают угрозами, а иногда и расстрелом. Были случаи, что отданное приказание спешно выступить на поддержку обсуждалось часами, почему поддержка опаздывала на сутки. Некоторые части самовольно уходят с позиций, даже не дожидаясь подхода противника…

На протяжении сотни вёрст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них — здоровых, бодрых, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Иногда так отходят целые части… Положение требует самых крайних мер…

Пусть вся страна узнает правду…содрогнётся и найдёт в себе решимость беспощадно обрушиться на всех, кто малодушием губит и продаёт и Россию, и революцию»» («Первая Мировая в жизнеописаниях русских военачальников»).

Именно в таких вот ненормальных, с точки зрения военного человека, условиях полковнику Слащёву приходилось командовать полком. Но и это было ещё не всё…

А.С. Кручинин абсолютно точно отмечает:

«За февральским переворотом последовал стремительный развал Армии; Яков Александрович должен был возвратиться в ряды полка, а в июне был назначен командующим Лейб-Гвардии Московским полком, и это назначение, почётное и радостное во всякое другое время, сейчас стало тяжёлым крестом. Фронтовые офицеры бессильны были вернуть войскам боеспособность, коль скоро этого не хотело Временное Правительство, безвольно потакавшее «революционизированию Армии», а в конце августа пошедшее на прямую провокацию против Верховного Главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова.

На позиции 2-й Гвардейской пехотной дивизии известия о «корниловском мятеже» дошли 30 августа, когда офицеры-Финляндцы и приехавший к ним в гости Я.А. Слащов отмечали именины командующего полком полковника А.Н. фон Моллера. Они были застигнуты новым сообщением врасплох, и один из офицеров запомнил Слащова «тихонько повторяющим»: «Быть или не быть»…

На самом деле к этому моменту всё было уже кончено. Известия на фронт запоздали: выступление генерала Корнилова закончилось неудачей. Быть может, История уже тогда сказала «не быть», но офицеры этого не знали, да, наверное, многие и не пожелали бы знать… И среди последних был Яков Александрович Слащов.

Для него война на «большом фронте» не только стала прекрасной школой его сурового ремесла, не только дала возможность доказать свою доблесть и готовность умереть за Веру, Царя и Отечество, — но и выявила в нём, помимо «профессиональных» талантов, особые качества военного вождя. «Слащов пользовался громадным престижем, пленял воображение своих подчинённых и создавал ту «атмосферу героизма», которая заражает других и рождает новых героев», — писал о нём генерал Клодт».

К слову сказать, Первая мировая война пропустила через своё горнило огромное количество русских офицеров. Например, если в начале войны русская армия насчитывала свыше 40 тысяч офицеров, а ещё около 40 тысяч было призвано по мобилизации, то в общей сложности в течение войны было произведено в офицеры около 220 тысяч человек. Из этих 300 тысяч — свыше 70 тысяч составили боевые потери (убитыми, умершими от ран, ранеными, пленными и пропавшими без вести). По подсчётам историка С.В. Волкова, к концу войны насчитывалось около 276 тысяч офицеров, из которых к этому времени 13 тысяч ещё оставались в плену, а 21–27 тысяч по тяжести ранений не смогли вернуться в строй. На 1 января 1917 г. в Русской армии насчитывалось 145.916 офицеров. Несомненно, что среди этого числа было немало опытных, грамотных и храбрых офицеров, с честью прошедших испытания страшной войной.

Если оценивать Я.А. Слащёва как командира полка, то, несмотря на свою молодость, он вполне соответствовал занимаемой должности. Почему? Ответ на этот вопрос лежит в самой что ни на есть исторической плоскости, где всё познаётся в сравнении. Генерал П.А. Зайончковский так характеризует командиров полков Русской армии перед Первой мировой войной: «В 1914 г. в русской армии насчитывалось в 67 пехотных армейских дивизиях 268 полков. Проанализируем сведения по 164 полкам. Из числа рассматриваемых командиров полков с высшим военным образованием (окончивших Академию Генерального штаба) было 59 (или 39%), служивших в прошлом в гвардии — 42, из них только 11 имели высшее военное образование. 62 командира полка не имели высшего военного образования и не служили в гвардии. Образовательный уровень двух человек не указан. Возраст от 41 до 45 лет имели 34 командира полка, от 46 до 50 лет — 62, от 51 до 55 лет — 38, от 56 до 60 лет — 16. Возраст четырёх человек не указан. Из 48 командиров кавалерийских полков (гусарских, уланских и драгунских) на 1 мая 1914 г. числилось 43 человека. Высшее военное образование имели 10 (23,5%), служили в гвардии 8 (только один из них имел высшее военное образование). Армейских офицеров, не имевших такового, было 26, то есть около 60%. Возраст командиров кавалерийских полков был в среднем такой же, как и в пехоте (от 40 до 45 лет — 12 человек, от 46 до 50 лет — 14, от 50 до 55 лет — 17)».

В 1917-м полковник Слащёв имел не только высшее военное образование и не только боевые награды. Его боевой опыт был на несколько порядков выше тех, кто вступил в эту войну летом 1914 года.

Агония фронта наступила осенью 1917-го. Полки русской армии расформировывались. О том, как это происходило, в том числе и в полку Слащёва, можно узнать из воспоминаний В. Залюбовского, опубликованных весной 1933 г. в Праге:

«21 ноября в штабе полка мы прощались со знаменем, которое было под чехлом тайно спорото с древка и увозилось — мы-то знали, куда…

У окна, барабаня по стеклу пальцами, стоял Кутепов, и слеза за слезой скатывались у него по бороде. Малевский-Малевич и Вансович рыдали на походной койке мужскими, сухими, душу разъедающими слезами. Спрятав голову в руки, сидел молча офицер, назначенный отвозить знамя. Несколько офицеров со злобным отчаянием стояли по углам (одновременно все мы не могли собраться, чтобы не возбудить подозрения). Триполитов подошёл ко мне и обнял меня. Он дрожал, как в лихорадке.

Голос Кутепова вывел нас из оцепенения. Александр Павлович дал каждому из нас по частице знамени. Мы их свято храним…

2 декабря 1917 года полк перестал существовать, расформированный приказом своего последнего командира. Демобилизация офицеров, начавшаяся под руководством Кутепова ещё в ноябре, когда выяснилось, что мы на фронте больше не нужны России, пошла ускоренным порядком. К чести солдат надо сказать, что нашей демобилизации они не препятствовали. Признанный полковым комитетом «стратегом старого режима» Кутепов свободно выехал из полка в Киев и далее на Дон» («Генерал А.П. Кутепов. Воспоминания. Мемуары»).

То же самое было и у полковника Слащёва. К Рождеству 1917-го он прибыл в Новочеркасск.

Глава пятая

Белое дело

1

— Но какой манёвр полезен, а какой только должен уложить войска? — Яков Александрович попытался заглянуть в лицо слушателя курсов, сидящего в самом конце аудитории. Но, не увидев в нём ничего, кроме туманного любопытства, продолжил:

— Тут нам придётся перейти к оценке силы резервов…

Обратимся теперь к ротному резерву. Какая будет сила его в оборонительном бою? Да, нормально взвод. Будет ли взвод силён для удара? — В большинстве случаев нет. Между тем как огневая его сила будет очень велика. В редких исключительных случаях противник ворвётся в нашу позицию слабыми силами, и у комроты может явиться соблазн сбить его, без риска потерять весь ротный участок, контратакой ротного резерва; в большинстве же будет выгоднее сманеврировать огнём, который позволит задержать распространение противника в районе роты, а, может быть, вынудит его бросить захваченную огневую точку.

Таким образом, располагая роту для обороны, комрот должен обратить особое внимание на огневую связь всех её огневых точек и, намечая глубину своего расположения, должен делать это не в ущерб использования всех огневых своих средств как впереди фронта, так и по взаимной связи и поддержке этих огневых точек. И в то же время надо прийти к заключению, что нормальный манёвр обороняющейся роты будет манёвр огнём, и только особо благоприятные условия (слабость и расстроенность ворвавшегося противника) дадут комроты право на самостоятельный контрудар своими силами.

Батальонный резерв уже является достаточно мощной силой, чтобы произвести манёвр и удар живой силой, но всё же он не имеет права рассчитывать только на свой удар. Ему, как правило, надо иметь подготовленную позицию на тот случай, что обстановка в ходе боя сложится так неблагоприятно, что придётся маневрировать только огнём. Да и во время удара выгоднее будет, когда он будет происходить, опираясь на наши огневые точки (пулемёты), установленные на заранее подготовленных местах и находящихся в связи с задними огневыми точками передовых рот. Даже полковой резерв не должен отказываться от своей личной позиции, хотя он настолько мощен, что свободно может рассчитывать на успешность своего удара, но наличие раньше подготовленной позиции даёт свободу выбора того или иного манёвра на случай неблагоприятно сложившейся обстановки — таким образом и он, как правило, должен иметь свою позицию…

Итак, мне остаётся ещё раз подчеркнуть, что победа во всяком боевом столкновении, начиная с разведки и охранения и кончая боем армий и флотов, решается маневренной способностью командиров всех степеней, частей, всеми людьми и оружием их войсковых соединений. Манёвр для каждой части является залогом успеха — он даёт превосходство сил и частую победу, разрастающуюся в общий погром противника.

После этих слов Яков Александрович сделал небольшую паузу, посмотрел на сидящих перед ним командиров и как-то не очень громко спросил:

— А вы знаете, товарищи, что является самым главным залогом победы в любой войне? — и, не дождавшись ответа или обычных в таком случае реплик, уже гораздо громче, сказал:

— Запомните или, как говорится в народе, «зарубите себе на носу»… Армия… является олицетворением государственного строя — а война является экзаменом государственного строя и армии. Если эти оба фактора не соответствуют настроению и нуждам народных масс, то они на экзамене провалятся.

Безответственное правительство выдвигало на главнейшие посты военного ведомства лиц не по способностям, не тех или иных убеждений, а лиц ему удобных и угодных, в большинстве случаев совершенно без всяких убеждений и заботящихся только о том, чтобы им было хорошо. Можно спорить или соглашаться со взглядами или убеждениями отдельного лица или отдельной правящей партии, можно её критиковать или одобрять, но о лицах безличных и заботящихся только о своём благе спорить не приходится, и остаётся сказать, что они в лучшем случае бесполезны, а почти всегда вредны. Такое положение в русской армии тянулось десятки лет. Маленькая встряска и улучшение были во времена Милютина, но в последующие годы отношение к подготовке армии резко ухудшилось. (…)

Безответственные и удобные люди выбирали себе таких же безответственных и удобных подчинённых. А о том, что когда-нибудь может настать экзамен государству и армии — никто из них не задумывался. Даже система аттестации была поставлена фактически на несоответственных началах, и разврат в этом вопросе доходил до таких размеров, что начальник давал отличную аттестацию заведомо никуда не годному подчинённому, только чтобы он скорее от него ушёл, получив другое назначение, часто с повышением.

…произошло характерное явление: на манёврах, и в Японскую войну, и в последнюю Европейскую роты и батальоны и иногда полки действовали великолепно. Действие же полков уже начинало иногда прихрамывать. А чем выше было войсковое соединение, тем дело шло хуже и хуже. Высший комсостав в большинстве своём не умел управлять своими частями и для занимаемых должностей не годился. Результатом этого явления были Сальдау, Восточная Пруссия, Варшава (1914 г.), Лодзь, когда наши силы превосходили силы врага иногда почти вдвое. В результате этих поражений мы проиграли кампанию. С германским комсоставом наш комсостав бороться не мог — тогда как роты и батальоны боролись с успехом. (…)

В начале 1915 года я командовал ротой лейб-гвардейского Финляндского полка, т.е. ротой, на которую обращается в полку наибольшее внимание. Вернувшись после ранения, я застал в ней 171 ратника, 7 кадровых солдат и 1 прапорщика, т.е. даже комсостав роты пришлось назначать из совершенно необученных ратников. Во всём полку оставалось 7 кадровых офицеров, и это было не исключение, а скорее правило в начале 1915 года, т.е. до летнего германского наступления, когда русская армия фактически перестала существовать и превратилась в совершенно новое ополчение со старыми названиями. (…)

Наше безответственное правительство ничто не умело сделать… смотрели на армию, как на пушечное мясо, которое авось как-нибудь своим количеством раздавит противника. (…)

В конце лета 1916 г. Финляндский полк получал 30-ю тысячу комплектования — сколько же раз менялся состав трудовых бойцов! — а комсостав всё дополнялся и дополнялся необученными лицами, не бывшими в состоянии обучить и руководить в бою своими подчинёнными. (…)

Временное правительство — надо отдать ему полную справедливость — напрягло все силы для доставки военного снаряжения, и войска были перегружены орудиями и снарядами. Но что могли сделать поздние дары союзников, что могла сделать техника без духа? Над этим непременно важно и нужно задуматься. Тем более если не все, то очень многие из вас обязательно достигнут значительных вершин…

2

Белое дело. Теперь уже мало кто знает о нём, а тем более мало кто понимает его сущность. В книге «За Россию и Свободу. Подвиг Белого дела. 1917–1923 гг.» её автор Тихон Троянов попытался объяснить это с точки зрения той стороны. Выслушаем же автора, пытаясь понять и Якова Александровича Слащёва, который из всех возможных вариантов выбрал именно Белое дело, искренне убеждённый в его правоте.

«Часть представителей старой элиты предпочла как можно быстрее бежать из обезумевшей страны, по возможности увезя с собой деньги и драгоценности. Самым ловким это удалось, другие вырвались «как бы из огня», лишившись всего имущества, третьи были схвачены и погибли в застенках ЧК. Были и такие, кто по разным причинам пошёл на сотрудничество с большевиками. Одни, понимая свою вину перед народом и наивно веря в идеалы революции, другие — предполагая сделать успешную карьеру при новой власти. Были и такие, кто, не идя ни на какое сотрудничество с коммунистами, решили испить чашу страданий до конца, понимая, что в свершившейся катастрофе есть и доля вины их предков. Судьба почти всех их казалась печальной — лишь единицы сохранили жизнь и избежали застенков и лагерей. В той или иной степени соучастниками большевиков или пассивными наблюдателями чинимых ими преступников оказалось большинство жителей России. Большинство, но не все.

Отдельные граждански мыслящие образованные люди, принадлежавшие чуть ли ни ко всем национальностям и исповеданьям рухнувшей Империи, приняли решение силой сопротивляться нахлынувшему злу. Уже между февралём и октябрём 1917 года в разных городах страны стали создаваться группы патриотов, которые выступали за восстановление порядка в тылу и на фронте, за возобновление боевых действий против наступающих австро-германцев, за непримиримую борьбу с предателями, сеющими на немецкие деньги революционную смуту. В большинстве своём это были молодые офицеры и учащиеся военных училищ, но с ними вместе сражались и их гражданские друзья и единомышленники. Рядом с мужчинами в этих первых антибольшевицких организациях работали и мужественные женщины. Их, как могли, поддерживали боевые генералы и адмиралы, государственные служащие, профессора университетов, национально мыслящие предприниматели.

Эти люди вовсе не были безоглядными приверженцами старого дореволюционного порядка. Имея образование и политический опыт, они лучше других понимали все несовершенства, всю неправду старой России. Но они любили свою родину, желали исправления её недостатков, а не её гибели. Очень характерно, что основу антибольшевицкого движения составили не аристократы, не выходцы из былых привилегированных групп Императорской России, но внуки крепостных крестьян, сыновья рабочих, казаки, получившие среднее специальное и высшее образование, ставшие офицерами, учителями, банковскими служащими, предпринимателями, инженерами. Они твёрдо верили, что если удастся победить разрушителей страны — большевиков, восстановить порядок, мир, закон, довести страну до свободно избранного всем населением Учредительного Собрания, то вся Россия изменится в ближайшие годы и десятилетия так же, как изменились их судьбы. Далеко не все из них надеялись на скорую победу. Неравенство сил было слишком очевидным, враждебность к заговорщикам большинства простого народа — явной. Но в этих отчаянных обстоятельствах участники антибольшевицких движений сознательно стремились к жертвенному подвигу: или они пробудят своей борьбой здоровые силы в русском народе, или своим мужеством, своей беззаветной верностью отчизне дадут пример для подражания будущим поколениям, которым Бог судит возродить отечество.

«Если бы в этот трагический момент нашей истории не нашлось среди русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступлений советской власти и принести свою кровь и жизнь за разрушаемую родину — это был бы не народ, а навоз для удобрения беспредельных полей Старого Континента, обречённый на колонизацию пришельцев с Запада и Востока. К счастью, мы принадлежим к замученному, но великому русскому народу», — писал уже после Гражданской войны генерал Антон Деникин.

Вскоре после большевицкого переворота 25 октября отдельные отряды патриотов соединяются в антибольшевицкую армию, которую сами воины наименовали «Добровольческой». В этом названии огромный смысл. Даже когда воины идут в бой с высоким патриотическим подъёмом, армия сражается, как правило, не вполне добровольно. К борьбе принуждают их и государственная власть, и верность присяге, и, в конце концов, наказания за уклонение от службы, предательство, дезертирство. Когда в конце 1917 — начале 1918 года создавалась на Дону Добровольческая армия, уже не было ни царя, ни даже временного правительства, которым присягали воины, не действовали никакие законы. Большевики силой заставляли вступать в свою красную армию, но бороться против большевиков силой никто не принуждал, да и не мог принудить — такой власти у вождей антибольшевицкой борьбы просто не было.

Антибольшевицкие силы складывались совершенно добровольно. Прослышав, что где-то какой-то известный генерал, казачий атаман или офицер формирует отряд для борьбы с красными, патриоты оставляли свои семьи, старых родителей, жён, детей и с риском для жизни отправлялись в путь, изменив свою «интеллигентную» внешность, прикидываясь то солдатами-дезертирами, то революционными крестьянами. Если им удавалось добраться до цели, они вступали в отряд, давали подписку о послушании своим новым начальникам и шли в бой, не получая, особенно на первых порах, за службу ни денег, ни обмундирования, ни даже оружия, которое надо было отвоёвывать у красных. Такое служение действительно было добровольным, лишённым корысти, по-настоящему жертвенным. (…)

Мы говорим «Белое движение», «Белое дело», «Белая идея», «Белая армия», но почему движение это получило название «Белого»? Его основоположники вовсе не пользовались этим названием, начиная свою борьбу. «Белыми», «белогвардейцами» добровольцев начали называть их противники большевики по якобы существовавшей аналогии между Добровольческой армией и эмигрантской белой армией эпохи Французской революции конца XVIII столетия. По существу, это неправильно. В то время как французская белая армия сражалась за идею легитимной монархии, выбрав для своего флага белый цвет (цвет королевского дома Бурбонов), наша Добровольческая армия вовсе не была ни реставраторской, ни монархической. Она сражалась, как пели первые добровольцы, «За Россию и свободу», специально подчёркивая, что «царь нам не кумир». Своим гимном освобождённые области России избрали не «Боже, царя храни!», а марш гвардейского Преображенского полка.

Но название «белое» постепенно привилось, добровольцы стали им пользоваться, придавая ему иной смысл. Белый цвет стал символом чистоты устремлений его участников, противопоставляемый классовой ненависти и всеохватывающей революции, олицетворявшихся красным цветом — цветом крови. «Я почти не знаю таких белых, которые бы осуждали себя за участие в этом движении, — писал через много лет один из активных участников антибольшевицкой борьбы митрополит Вениамин Федченков. — Наоборот, они всегда считали, что так нужно было, что этого требовал долг перед родиной, что сюда звало русское сердце, что это было геройским подвигом, о котором отрадно вспомнить. Нашлись же люди, которые и жизнь отдали за «единую, великую, неделимую» — не раскаивался и я… Много было недостатков и даже пороков у нас, но всё же движение было патриотическим и геройским. Неслучайно оно получило имя «белое». Пусть мы были и сероваты, и нечисты, но идея движения, особенно в начале, была белая». В Белом движении были представлены все политические партии — от монархистов до социалистов, оно объединило всех, кому дорога была Россия и свобода, независимо от того, каких конкретных политических взглядов на будущее страны они придерживались. Задача Белых была в том, чтобы освободить страну от большевицкой тирании, а потом уже сам народ должен был свободно решить, как устроить свою жизнь. И поскольку белый цвет объединяет цвета радуги — он стал символом политической солидарности.

Белое движение очень напоминает движение русских людей за освобождение своего отечества в годы Смуты в начале XVII века. Оба они были совершенно добровольными, патриотическими и жертвенными. Пожалуй, в русской истории нет других примеров столь явного свободного коллективного гражданского подвига в обстоятельствах государственного развала, безвластия и мятежа. Но в начале XVII века народное движение завершилось победой, Земским Собором и восстановлением России, а в начале XX века белые добровольцы потерпели поражение. Они не вернули стране гражданский мир, не завершили работу Учредительного Собрания, но были сброшены большевиками в Чёрное море осенью 1920 года и в Японское море осенью 1922».