Громыко. Война, мир и дипломатия

В МИД многие не без оснований считали, что Громыко подставил Вышинский, такое мнение высказывал, в частности, Р.А. Сергеев в интервью автору. Во всяком случае, никого из Госплана и Министерства финансов не наказали.

Сам же Андрей Андреевич, когда у него появилась возможность «подставить» Вышинского перед Сталиным, не стал этого делать.

Восстание в Берлине 17 июня 1953 года

В начале войны лидеры «Большой тройки» были единодушны во взглядах на будущее Германии — она должна была быть расчленена на несколько слабых государств (вплоть до их полной «аграризации»). Однако уже в 1942 году Сталин дважды высказался по этому вопросу совсем в ином плане: «Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское — остается» (23 февраля); «У нас нет такой задачи, чтобы уничтожить Германию, ибо невозможно уничтожить Германию, как невозможно уничтожить Россию… У нас нет такой задачи, чтобы уничтожить всякую организованную военную силу в Германии, ибо любой грамотный человек поймет, что это не только невозможно в отношении Германии, как и в отношении России, но и нецелесообразно с точки зрения победителя» (6 ноября).

Еще не завершилось Сталинградское сражение, а Москва уже определила направление, в котором советская политика следовала вплоть до последних дней СССР. Эту политику можно определить как противостояние с англосаксонским Западом в борьбе за мирную и лояльную к Москве Европу

На Тегеранской конференции в 1943 году американцы предлагали разделить Германию на пять автономных образований: Пруссия, Ганновер и Северная Германия, Гессен-Дармштадт, Гессен-Кассель и район Южного Рейна (Бавария, Баден и Вюртемберг). В особые территории предлагалось выделить районы Кильского канала и Гамбурга, Рур и Саар, установив над ними контроль держав-победительниц или международной организации. Сталин отверг этот план.

Он был готов к широкому обсуждению проблем с западными партнерами, ориентируясь прежде всего на интересы Советского Союза в Европе. «Но, — писал В.М. Фалин, — два требования оставались для Москвы недискутабельными: границы и неучастие Германии не в какой-то теоретической будущей войне против СССР, а в реальности ведшейся и для успокоения именовавшейся “холодной”».

Показательно, что сразу после окончания военных действий советское руководство с некоторой тревогой отмечало, что немецкие коммунисты «склонны к крайностям», имея в виду стремление немецких товарищей быстро советизировать управление восточной зоны оккупации. Именно так писал Л. Берии генерал И. Серов 9 июля 1945 года и отмечал, что «тов. Ульбрихт обещал нам дать правильную установку членам компартии в этих вопросах…»{183}.

Вполне понятно, что страна с разрушенным хозяйством, каким был в то время Союз, прежде всего нуждалась в восстановлении экономики (и репарациях), а также в обеспечении собственной безопасности и недопущения германо-американского альянса (реализации в новом виде плана Черчилля «Немыслимое»). Ради этого идеологию можно было отодвинуть на задний план. Единство нейтральной Германии — вот что тогда было главным для советской дипломатии в 1945—1949 годах.

Эту геополитическую практику Москва начала осуществлять еще до Победы. Так, 6 апреля 1948 года в Москве был заключен Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и Финляндией.

Как вспоминал один из главных советников Леонида Брежнева Андрей Александров-Агентов: «Инициатива его заключения принадлежала Сталину — это был очень умный и своевременный шаг. Он сделал возможным преодоление за довольно короткий период порожденных двумя недавними войнами вполне понятных взаимных чувств недоверия, подозрительности и неприязни между народами обеих стран… Это был в общем действительно равноправный и справедливый договор. Президент Паасикиви и его правительство проявили достаточно государственной мудрости и дальновидности, чтобы принять его таким, каким он был предложен, даже если у финнов, может быть, и не вызывало особого энтузиазма включение в текст договора пункта о “взаимной помощи” в военном плане. Стороны обязывались сотрудничать при отражении военного нападения “Германии и любого союзного с ней государства” на Финляндию или на Советский Союз через территорию Финляндии. В Хельсинки, конечно, понимали, что подобный пункт был минимальной уступкой со стороны Финляндии, неизбежной в послевоенной обстановке. К тому же финнам удалось получить своего рода “компенсацию” — признание Советским Союзом в том же договоре “стремления Финляндии оставаться в стороне от противоречий великих держав”. То есть это было все-таки признанием своего рода нейтралитета Финляндии (хотя и небезоговорочного), что для финнов, конечно, было немаловажно в условиях разгоревшейся уже тогда “холодной войны” между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции»{184}.

Показательно, что еще в 1944 году, подписывая мирное соглашение с Финляндией, союзницей гитлеровской Германии, Сталин решил не оккупировать эту страну, надеясь на послевоенное сотрудничество с Рузвельтом. Тогда еще трудно было представить, что после смерти Рузвельта и капитуляции Германии международная обстановка полностью изменится и станет чем-то напоминать «военную тревогу 1927 года», когда Кремль опасался нападения как со стороны европейских стран, так и Японии.

Но в 1948 году советское руководство обеспечило свои северные границы. Впоследствии идеологию советско-финляндского договора Москва многократно пыталась воплотить в своих западногерманских проектах, ведя невидимые дипломатические войны с Соединенными Штатами за Европу. В этой борьбе главными игроками, безусловно, были не только первые лица СССР — Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев, но и Берия, Молотов, Громыко, Андропов (в должности председателя КГБ), маршалы и высшие руководители военно-промышленного комплекса, прежде всего Устинов.

Даже образование Германской Демократической Республики первоначально рассматривалось Москвой как явление временное. В поздравительной телеграмме восточногерманскому руководству Сталин счел нужным подчеркнуть необходимость существования единой, независимой, демократической, миролюбивой Германии. Яснее не скажешь.

Но возникновение двух германских государств превратилось уже независимо от воли Москвы и Вашингтона в самостоятельный фактор мировой политики с иными геополитическими интересами, а также устремлениями их правящих элит. Разумеется, в случае объединения Германии никто не мог бы гарантировать им сохранение властных полномочий.

Отметим еще одно обстоятельство — резкое различие в качестве этих элит. В 1945 году будущий канцлер ФРГ Конрад Аденауэр предложил верховному главнокомандующему союзными войсками Дуайту Эйзенхауэру (будущему президенту США) провести денацификацию, устранив идеологический раскол в германском обществе. В американской зоне оккупации при населении 15,5 миллиона человек заполнили анкеты 12 миллионов. Виновными в сознательной нацистской деятельности был признан 0,1 процента, то есть 12 тысяч человек. В общем, западногерманская политическая и экономическая верхушка (кроме явных нацистов) сохранила свои позиции.

Ничего не вышло из усилий СССР сохранить демилитаризованную единую Германию. Имея большие экономические интересы в своей зоне оккупации, Советский Союз по репарационным соглашениям начал вывозить оттуда значительные объемы оборудования — целые технологические линии производства (оптика, радиотехника, металлообработка и др.), а также использовал немецких специалистов в атомной области и ракетостроении. Создав в своей зоне советско-германские предприятия, работавшие на советскую экономику, Москва со своей стороны подтвердила отделение Восточной Германии от Западной. Правда, в отличие от СССР американцы предпочли вывезти не оборудование, а лицензии на новые технологии и заодно — выдающегося специалиста в области ракетостроения Вернера фон Брауна.

После Лондонской сессии СМИД в конце 1947 года, на которой обнаружилась пропасть, разделяющая союзников по германскому вопросу, западные державы вопреки Потсдамским соглашениям взяли курс на создание самостоятельного западногерманского государства.

10 марта 1952 года СССР в ноте союзникам предложил принять основы мирного договора с Германией при равноправном участии Германии в лице общегерманского правительства. Вслед за этим 9 апреля было предложено державам-победительницам безотлагательно рассмотреть вопрос о проведении свободных выборов во всей Германии под контролем (внимание!) комиссии, образованной всеми державами-победительницами, на чем ранее упорно настаивали США и их союзники. Все это вызвало во всей Германии колоссальное смущение — в руководстве ГДР обеспокоились самим существованием ГДР, а в ФРГ значительная часть политической элиты требовала от западных государств немедленно вступить в переговоры с СССР.

Но было уже поздно. «Холодная война» была в разгаре, и опыт нейтрализации Финляндии (договор 1948 года) не мог быть использован. Не будем забывать, что шла корейская война, и мирные переговоры на ее европейском фланге воспринимались как изощренный пропагандистский маневр. К тому же Аденауэр был уверен, что нейтрализованная Германия, лишенная военного прикрытия Запада, превратится в слабое второстепенное государство и будет втянута в советскую зону влияния. Если бы тогда состоялись общегерманские выборы, победу, скорее всего, одержали бы социал-демократы, а не консервативная Христианско-демократическая партия Аденауэра. И Германия могла пойти по другому пути. (Эта возможность впоследствии на протяжении десятилетий будоражила дипломатов Москвы и Вашингтона, будучи опорой различных комбинаций.)

Поэтому закрепление германского раздела было для Запада единственным решением. В ответной ноте Москве было выдвинуто неприемлемое условие: будущее немецкое правительство самостоятельно решит, в какие союзы ему входить.

К тому же ни Аденауэр, ни Вальтер Ульбрихт отнюдь не горели желанием искать счастья в неизвестном будущем. Если добавить к этому, что в ГДР прокомментировали предложение Москвы в духе построения социализма советского образца, то даже западногерманские социал-демократы не захотели рисковать.

О развитии обстановки в Западной Германии и планах ее руководства советская разведка в апреле 1952 года информировала Сталина, отметив, что в узком кругу руководства ХДС (в то время — правящей партии ФРГ) Аденауэр заявил: «Мы не признаем Потсдамскую декларацию, мы стремимся к европейскому единству и добьемся его. Это создаст противовес, который окажет сильное влияние на Восточную Европу Россия не посмеет начать войну»{185}.

Таким образом, отпал вопрос об объединении и нейтрализации Германии. Открылась новая страница в советской дипломатии: поняв, что военная интеграция Западной Германии с бывшими союзниками неизбежна, Сталин направил все силы на укрепление Восточной Германии. Создание в ГДР собственной боеспособной армии должно было выравнять позиции противоборствующих сторон.

26 мая 1952 года был заключен Боннский договор, а на следующий день — Парижский, которые легализовали создание в ФРГ армии и ее военный союз с западными державами. При этом было оговорено пребывание союзных войск в ФРГ.

В феврале 1953 года Государственный секретарь США Дж. Даллес заявил в Бонне: «С СССР можно разговаривать только с позиции силы».

И только тогда последовало одобрение Кремлем курса на строительство социализма в Восточной Германии, что фактически означало отступление Сталина от проводимой им политики и, наоборот, торжество восточногерманских коммунистов.

После смерти Сталина Москва сделала попытку переиграть ситуацию заново: предложила, что парламенты ГДР и ФРГ образуют Временное общегерманское правительство, которое осуществит «национальное воссоединение Германии на демократических и мирных началах путем подготовки и проведения свободных общегерманских выборов без иностранного вмешательства». Временное правительство должно было представлять страну на четырехсторонних переговорах о заключении мирного договора. В случае возражений со стороны западных держав против образования такого органа Москва предлагала провести референдум во всей Германии по этому вопросу.

5 мая 1953 года, вдень рождения Карла Маркса, председатель Госсовета ГДР Вальтер Ульбрихт заявил, что ГДР вступила в новый этап: народно-демократическое государство теперь выполняет функции диктатуры пролетариата, «происходит переход к строительству основ социализма». Это означало усиление «революционного нажима» на население, и без того недовольного ухудшением снабжения, вытеснением частного сектора торговли, ускоренной кооперацией крестьянских хозяйств и повышением норм выработки на производстве.

Именно тогда у двух членов правящего после смерти Сталина триумвирата (Маленкова и Берии) созрело предложение вообще отказаться от строительства социализма в ГДР и «сдать» ее на максимально выгодных условиях, но Хрущев, Молотов и другие члены Президиума ЦК его отвергли, посчитав, что это будет капитуляцией перед Западом, А проблема слишком высоких затрат на удержание позиций в Европе осталась.

После энергичной инициативы Ульбрихта в Москве решили, что тот все же заходит слишком далеко, и советский МИД направил в Президиум ЦК КПСС записку с соответствующими рекомендациями. Однако указания Кремля не смогли предотвратить народного протеста, который пришлось подавлять при помощи танков. (Впереди были протесты в Польше, Венгрии и Чехословакии.)

* * *

В июле 1952 года на II конференции Социалистической единой партии Германии ее генеральный секретарь Вальтер Ульбрихт провозгласил курс на «планомерное строительство социализма», что сводилось к последовательной советизации восточногерманского строя: мерам против мелких собственников и частной торговли, массовой национализации предприятий. Стала быстро развиваться тяжелая промышленность, что привело к серьезному дефициту продовольствия и потребительских товаров. Наконец, было объявлено о создании Народной армии, и милитаризация, соединенная с репарациями, тяжело сказывалась на бюджете страны: военные расходы составляли 11 процентов бюджета, а вместе с репарациями — 20 процентов непроизводительных трат. В такой ситуации происходило массовое бегство жителей в западную зону, прежде всего высококвалифицированных кадров — «утечка мозгов» (только в марте 1953 года бежало 50 тысяч человек). В апреле 1953 года, за два месяца до восстания, произошло повышение цен на общественный транспорт, одежду, обувь, хлебопродукты, мясо и содержащие сахар продукты.

15 мая советское МВД вручило руководству ГДР меморандум с требованием прекращения коллективизации и ослабления репрессий. 3 июня руководители ГДР были вызваны в Москву, по возвращении из которой провозгласили «Новый курс», публично признали, что в прошлом совершались ошибки, для улучшения снабжения населения наметили замедление темпов развития тяжелой промышленности, отменили ряд мер экономического характера, вызвавших резкое недовольство населения.

В то же время не было отменено ранее принятое решение ЦК СЕПГ «о повышении норм выработки для рабочих в целях борьбы с экономическими трудностями».

15 июня в Берлине среди строителей на Сталин-аллее начались первые забастовки, которые 16 июня переросли в демонстрации. 17 июня 1953 года в ГДР начались волнения, которые были названы «июньской революцией». Утром в тот день забастовка была уже всеобщей. Рабочие колоннами направлялись в центр города. К полудню численность манифестантов в городе достигла 150 тысяч человек. Всего в республике в протестных выступлениях участвовало 470 тысяч человек. Лозунгами манифестантов были: «Долой правительство! Долой Народную полицию!», «Мы не хотим быть рабами, мы хотим быть свободными!». Были разгромлены пограничные знаки и сооружения на границах советского и западного секторов города. Толпа громила полицейские участки, здания партийных и государственных органов и газетные киоски, продававшие коммунистическую прессу. Участники волнений уничтожали символы коммунистической власти — флаги, плакаты, портреты. Были осаждены полицейские казармы; восставшие также попытались освободить заключенных из тюрьмы. Дом Министерств был разгромлен; оттуда толпа двинулась к театру Фридрих-штадтпалас, где шло заседание актива СЕПГ, и партийное руководство спешно эвакуировалось под защиту советских войск в Карлсхорст. Протестующие сожгли здание таможенной службы ГДР, захватили здание ЦК СЕПГ, Дом правительства, штаб-квартиру Национального фронта, Центральный совет профсоюзов, Общество германо-советской дружбы. Захватывались тюрьмы и полицейские участки. Фактически гражданская власть в советской оккупационной зоне рухнула.

Волнения перекинулись на всю Восточную Германию. В индустриальных центрах стихийно возникали забастовочные комитеты и советы рабочих, бравшие в свои руки власть на предприятиях.

Правительство ГДР обратилось к СССР за вооруженной поддержкой. Принципиальное решение о вооруженном вмешательстве было принято в Москве уже вечером 16 июня. В Берлин срочно вылетел министр внутренних дел СССР Берия.

Около полудня 17 июня против протестующих были выдвинуты полиция и советские танки. Демонстранты кидали в танки камнями и пытались повредить их радиоантенны. Толпа не расходилась, и советские войска открыли огонь. В 13.00 было объявлено чрезвычайное положение. Столкновения между советскими войсками и участниками волнений и стрельба продолжались до вечера. На следующее утро вновь были попытки демонстраций, но они жестко пресекались. Официальные власти ГДР оценили число участников движения в 300 тысяч. В других источниках число бастующих рабочих оценивается примерно в 500 тысяч, а общее число участников демонстраций — в 3—4 миллиона из 18 миллионов населения и 5,5 миллиона рабочих. По официальным данным, было убито 17 и ранено 166 функционеров СЕПГ.

Как вспоминал Молотов, в этой обстановке ему понадобилась помощь нашего героя: «Я вызвал на воскресенье к себе Громыко. Тогда у меня было два заместителя — Громыко и Кузнецов Василий, который сейчас в президиуме Верховного Совета. Я вызвал Громыко, как более опытного в делах. Мыс ним обсудили вопрос, выработали предложение вместе, письменно; смысл такой, что в ГДР делать… И вот мы в своем МИДовском проекте записали: “не проводить форсированную политику строительства социализма в ГДР”»{186}.

После событий 17 июня 1953 года, в ход которых вмешивались и западные спецслужбы, окончательно закрылся вопрос об объединении Германии.

В июле по рекомендации советского руководства прошел пленум ЦК СЕПГ, который наметил программу повышения жизненного уровня населения и осудил курс на ускоренное строительство социализма. В августе в Москве было объявлено, что прекращается дальнейшее взимание репараций с Германии, ГДР передаются 33 крупных предприятия, ранее перешедших к СССР в порядке репараций, и сокращается размер платежей ГДР на содержание советских войск в Германии{187}.

События в ГДР стали первым сигналом Кремлю о необходимости искать новые методы в отношениях с европейскими союзниками, что обеспечение геополитических позиций — сложная и дорогостоящая вещь.

Вслед за восточногерманским конфликтом в конце 1953 года возникла проблема в Чехословакии, где, как сообщал советский посол, росло недовольство населения, были крупные перебои в снабжении продовольствием и углем, бросались в глаза факты коррупции чиновников. И снова по предложению МИД (Молотова) Президиуму ЦК компартии Чехословакии было направлено письмо Президиума ЦК КПСС, в котором говорилось о немедленном устранении данных проблем и о воспитании партийных и государственных кадров «в духе высокой ответственности перед народом и внимательного отношения к его повседневным нуждам».

Но могли огромный социалистический блок реально обеспечить провозглашаемую его коммунистическими партиями заботу о благосостоянии населения и одновременно с этим добиваться стратегической безопасности?

Глава 20.

«ЕСЛИ МЫ ИМ УСТУПИМ, ТО ПРОКЛЯТЫ БУДЕМ ВСЕМИ ЗАМУЧЕННЫМИ И УБИТЫМИ»

Новая советская реальность. Хрущев и Аденауэр

Надо было пересматривать старые сталинские подходы, базировавшиеся на ожидании, что западный мир расколется от нового мирового кризиса. Если смотреть сквозь призму новой реальности, то появление во главе Советского Союза такого неординарного и противоречивого политика, как Никита Хрущев, было закономерным.

«Суть новой стратегии состояла из трех основных элементов: максимально укрепить и сплотить вокруг Советского Союза страны народной демократии Восточной и Центральной Европы, создать, где возможно, нейтральную “прокладку” между двумя противостоящими друг другу военно-политическими блоками и постепенно налаживать экономические и иные более или менее нормальные формы мирного сотрудничества со странами НАТО. Стратегия, как видим, не агрессивная, а скорее оборонительная»{188}.

Впрочем, эта новизна была весьма относительной, так как если оглянуться в прошлое, то увидим такую же многовековую оборонительную стратегию и Сталина, и Николая II, и Александра III, да и всех почти без исключения русских царей и императоров. В том числе радикального реформатора Петра, создавшего Российскую империю.

Хотя весьма сомнительно, что Хрущев хорошо знал работы Карла Маркса, тем не менее приведем одно умозаключение из работы классика «Разоблачение дипломатической истории XVIII века»: «Владения царя были невероятно обширны. Весь народ зависел от его прихотей, все до одного были его настоящими рабами, и одного его словесного приказа было достаточно, чтобы все богатства страны стали его собственностью. Однако, несмотря на огромную территорию, продукция страны никак не соответствовала ее размерам. Каждый вассал имел ружье и по зову должен был стать солдатом. Но настоящих солдат среди них не было, не было и людей, сведущих в военном деле. И хотя в распоряжении царя находились все их богатства, у них не было значительной торговли и имелось мало наличных денег, вследствие чего, когда он собрал все, что мог, его казна была совершенно пуста. Не располагая ни средствами для содержания солдат, ни армией, обученной военному искусству, он имел мало возможностей удовлетворить эти оба естественные желания»{189}.

Конечно, Хрущев — это не Петр Великий, прорубивший «окно в Европу» и перевернувший Московское царство. Однако Никита Сергеевич, как и Петр, получил от предшествующего периода государственное управление, экономику и кадры, отвечавшие только тому времени и мало готовые к переменам. Эпоха великого Сталина с ее грандиозной победительностью кончилась. Перед новым руководством стояла проблема: как перед лицом гораздо более сильного геополитического противника сохранить достигнутое и мирно развиваться? На новую войну и мобилизацию сил не было.

Поэтому Хрущев (как чуть раньше Маленков и Берия) стал открещиваться от страшной тени вождя, показывая всему миру, что Советский Союз вступил на новый путь.

«У меня руки по локоть в крови», — признался в конце жизни уже отстраненный от власти Хрущев, предполагая скорую встречу с Вечностью. Но кто из его поколения советских руководителей был в белоснежных ризах?

Мировая обстановка после смерти Сталина предлагала Кремлю скудный выбор — либо согласиться на почетную капитуляцию перед Западом, либо доказать ему свою жизнеспособность на пути мирного развития.

Практически сразу же после смерти Сталина Корейская война закончилась.

17 января 1954 года Громыко направил Молотову записку с проектом «Основных принципов договора между европейскими государствами о коллективной безопасности в Европе» (в нем содержался и пункт о нейтралитете обоих германских государств и включении на этой основе СССР в НАТО). Через три недели на Берлинском совещании министров иностранных дел держав-победительниц советская делегация внесла этот проект на рассмотрение участников, предложив созвать общеевропейскую конференцию. «Так в международное общение послевоенного времени была введена идея европейской коллективной безопасности» ( Р.А. Сергеев).

Одновременно было выдвинуто предложение о членстве СССР в НАТО.

Оба предложения были отклонены.

Тогда 31 марта Москва нотами трем западным державам снова вносит проект договора о европейской безопасности с некоторыми поправками, среди которых — согласие на участие США в договоре. Повторяет и предложение о членстве СССР в НАТО.

Снова последовал отказ. Запад продолжил создавать Европейское оборонительное сообщество с участием ФРГ.

* * *

Как когда-то Петр Столыпин, проводивший в условиях революционной смуты свою аграрную реформу, «держал в одной руке плуг, а в другой — пулемет» (выражение Василия Шульгина), так и Хрущев должен был в одной руке держать хлеб и станки, а в другой — атомную бомбу и ракеты. При этом увеличение груза в одной руке сразу приводило к его уменьшению в другой.

Важнейшим из первых внешнеполитических решений того времени было создание военно-политического союза восточноевропейских стран. В начале мая 1955 года ФРГ становится членом НАТО. 14 мая 1955 года создана Организация Варшавского договора (ОВД), в которую вошли все союзники СССР в Европе. С этого момента оба блока начали сложное взаимодействие, ограниченное взаимным страхом перед ядерным апокалипсисом, начиная от идеологического давления и заканчивая локальными конфликтами.

Параллельно Советский Союз сделал неожиданный и сильный дипломатический маневр, обеспечивший СССР укрепление безопасности в Центральной Европе. Вопреки намерениям западных держав сохранить раздел оккупированной Австрии на зоны влияния и включить ее западную зону в североатлантическую военную структуру Москва начала с австрийским руководством переговоры о нейтральном статусе этой республики. На переговорах в Москве, которые с советской стороны вели Молотов и Микоян, а с австрийской — канцлер Рааб и вице-канцлер Шерф, были оперативно рассмотрены и согласованы все важнейшие вопросы будущего государственного договора о восстановлении независимой и демократической Австрии, включая гарантии недопущения аншлюса (присоединения к Германии), строгого соблюдения нейтралитета Австрии, а также решения ряда проблем экономических взаимоотношений между СССР и Австрией. Советское руководство согласилось, чтобы оккупационные войска всех четырех держав были выведены из Австрии после вступления в силу Государственного договора, не позднее 31 декабря 1955 года.

«Проекты документов о нейтральной Австрии были разработаны в Москве столь тщательно, что на согласовании их с державами Запада (оказавшимся в довольно неловком положении, как они сами признавали) много времени не потребовалось. 15 мая 1955 года министры иностранных дел СССР, США, Англии, Франции и Австрии подписали в Вене в торжественной обстановке Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии»{190}.

В общем, на небольшом кусочке европейского пространства Хрущеву удалось повторить финляндский вариант. Неспроста после переговоров с австрийцами на банкете в Большом Кремлевском дворце захмелевший Никита Сергеевич, обняв христианского демократа Рааба и социалиста Шерфа, окликнул фотокорреспондентов: «Смотрите, я одной рукой обнимаю социализм, а другой — капитализм».

К сожалению, этот успех был настолько же велик, насколько велика была Альпийская республика.

Прибавим в актив налаживание отношений с Югославией, куда Хрущев направился в мае того же года, чтобы восстановить дружественные связи с маршалом Тито, испорченные при Сталине. Правда, союзнические отношения, какие были в годы войны, уже нельзя было вернуть.

Итак, Польша, ГДР, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, а также Финляндия, Австрия, Югославия — вот пространство безопасности, отгораживавшее Советский Союз от западного мира. Опираясь на него, можно было попробовать договориться.

Однако о чем же договариваться?

После образования ОВД попытка была повторена в мае 1955 года на совещании руководителей СССР, США, Англии и Франции в Женеве, где Хрущев предложил поэтапное создание системы общеевропейской безопасности, что позволило бы начать сближение германских государств. И эта попытка не прошла. Зачем сильнейшей стороне, которая считала, что объединенная Германия должна войти в НАТО, надо разрыхлять свои прочные позиции? Больше, чем обещания «гарантий безопасности» в случае объединения, Москва не услышала.

Зато с 29 октября по 3 ноября 1954 года в Лондоне прошла конференция девяти государств: Англии, Франции, Италии, стран Бенилюкса, ФРГ, США и Канады. Обсуждался вопрос о западногерманском суверенитете и создании армии ФРГ в рамках НАТО. И тут проявилась стародавняя настороженность Франции, ее представитель открыто высказал недоверие западным немцам и возразил против их приема в НАТО; при этом предложил ограничить немцев в производстве вооружений. Поэтому Аденауэру пришлось заявлять, что ФРГ откажется от производства атомного, химического и бактериологического оружия, а также некоторых видов тяжелого вооружения. В результате заключенный в марте 1948 года Брюссельский договор между Францией, Великобританией и странами Бенилюкса трансформировался в Западноевропейский союз с вхождением в него ФРГ и Италии, который и должен был стать каркасом европейской интеграции. Было решено отменить Оккупационный статут и ликвидировать союзническую Верховную комиссию в Германии. ФРГ получила право сформировать 12 дивизий, военно-воздушные силы в составе 1350 самолетов и военно-морские силы в виде небольших соединений.

Надежды Москвы на единую нейтральную Германию и гарантию послевоенных границ теперь стали совсем ничтожными.

К тому же Аденауэр добился, что представители трех оккупационных государств заявили, что признают правительство ФРГ единственно законным и будут постоянно стремиться к воссоединению Германии в условиях свободы. Это означало объявление ГДР вне западной картины мира и неприкрытое намерение ее поглотить.

На встрече с Аденауэром Государственный секретарь США Дж. Даллес подчеркнул, что «русские хотят передышки в холодной войне», но они ее получат только в обмен на серьезные уступки, в том числе и по германскому вопросу. (Эту мысль надо запомнить, ею всегда руководствовался Вашингтон вплоть до последних дней существования Советского Союза; и ее, кстати, никогда не забывал Громыко.)

В конце октября 1954 года в Париже Совет НАТО пригласил ФРГ как равноправного партнера вступить в Североатлантический блок. Теперь ей разрешалось проведение ядерных исследований и использование в мирных целях атомной энергии, производство всех видов вооружений, кроме дальней бомбардировочной авиации.

Дипломатические попытки Советского Союза воспрепятствовать ратификации Парижских соглашений (и даже денонсация заключенного в 1944 году франко-советского договора о дружбе) ни к чему не привели. Протесты западногерманских социал-демократов — тоже.

5 мая 1955 года в столице ФРГ Бонне канцлер Аденауэр поднял на мачте перед дворцом Шаумбург государственный германский флаг и объявил, что оккупация страны закончилась, отныне Федеративная Республика — независимое государство.

* * *

Через месяц после вступления ФРГ в НАТО Москва пригласила Аденауэра посетить СССР для переговоров о нормализации отношений. В середине июня 1955 года канцлер прилетел в Вашингтон для консультаций. В беседе с президентом Эйзенхауэром и Государственным секретарем Даллесом он так раскрыл свое видение ситуации: «Позиции России ослаблены, ибо ее теперешние руководители взялись сразу за слишком многое; подъем промышленности и сельского хозяйства, гонка вооружений, помощь развивающимся странам. Россия нуждается в передышке. Необходимо воспользоваться этим и ослабить русское давление на западный мир. Нельзя идти ни на какую уступку Москве без ответных политических уступок с ее стороны»{191}.

Его точка зрения совпадала с американской: Запад должен сохранять силу и сплоченность, чтобы продиктовать свои условия. То есть за этой формулировкой скрывался план организовать постепенное поражение СССР и вынудить советское руководство осознать неизбежность победы Запада.

Как бы там ни было, в Москве должны были учитывать, что существование противостоящих друг другу военно-политических блоков может привести к началу военных действий. Поэтому забота о безопасности подталкивала Москву скорее заключить дипломатические отношения с Западной Германией.

«На первом плане было желание советских лидеров минимизировать последствия вхождения ФРГ в НАТО, достигнув тем самым определенной разрядки в международных отношениях. Это позволило бы Советскому Союзу направить свои силы и на решение внутренних проблем, накопившихся после войны. Не случайно наряду с установлением дипломатических отношений Федеративной Республике Германии было предложено установить торговые отношения.

Предложив канцлеру ФРГ установить дипломатические отношения, Советский Союз поставил его в довольно сложную ситуацию. Аденауэру было трудно не принять приглашение, учитывая большие надежды, которые возлагала немецкая общественность на эти переговоры. Политика безоговорочной ориентации на Запад и отрицания любого компромисса с СССР, проводимая канцлером, начала вызывать недовольство»{192}.

8 сентября 1955 года канцлер был в Москве. В аэропорту Внуково его встречали председатель Совета министров СССР Николай Булганин, министр иностранных дел Молотов и первый заместитель министра Громыко. На следующий день в роскошном доме приемов МИД на улице Алексея Толстого начались официальные переговоры, во время которых выявились расхождения во взглядах участников. Советские руководители предложили установить дипломатические отношения без всяких условий, немцы — установить отношения после возврата военнопленных и создания основы для предстоящей конференции министров иностранных дел четырех держав по германскому вопросу.

Хрущев вел себя раскованно, часто шутил и смеялся, Молотов сохранял невозмутимость, но наиболее мрачным казался Громыко. Возможно, тени двух его погибших братьев явились ему в этот час.

(Память о братьях никогда не оставляла нашего героя. Когда умер последний брат, Дмитрий, тоже участник войны, Андрей Андреевич, придя с кладбища, в глубокой печали признался сыну Анатолию: «Сколько, Толя, немцы у нас порушили, живых людей превратили в скелеты, угробили Алексея и Федора. Мать мою еле от них спасли. Ты представляешь, какая сейчас у нас была бы большая семья, скольких Громыко не родилось. Так по всей моей родине, Гомелыцине. Я не сумасшедший, чтобы менять итоги войны. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры с немцами, то, случается, слышу за спиной шепот: “Не уступи, Андрей, не уступи, это не твое, а наше”»{193}.)

На второй день переговоров страсти вырвались наружу. Булганин заметил, что в Советском Союзе нет военнопленных, а есть только военные преступники, отбывающие наказания за военные преступления.

Один из членов немецкой делегации сказал о насилиях советских солдат на территории Германии в конце войны. В ответ Хрущев, у которого погиб на войне старший сын Леонид, вспылил и напомнил, кто напал на Советский Союз в 1941 году и что советские солдаты в 45-м добивали врага и не совершали никаких преступлений. Вопрос о воссоединении Германии, подчеркнул он, не может решиться, если Германия окажется в НАТО и усилит ее. От возбуждения он потерял над собой контроль и погрозил Аденауэру кулаком.

Тогда канцлер встал и тоже показал кулак.

Со стороны это могло показаться забавным, если бы речь не шла о войне и мире.

Вскоре Хрущев успокоился и даже извинился. Переговоры так и продолжались — то в эмоциональном напряжении, то в деловом тоне.

Аденауэр, вспомнив пакт Молотова — Риббентропа и намекнув на Мюнхенский договор, даже сказал: «Мы — несчастные наследники Гитлера. Наша задача — восстановить страну и доверие к ней других государств, в том числе и ваше».

Впрочем, после этого он добавил, что Россия — огромная страна, но она очень отстала, поэтому лучше попытаться ужиться друг с другом и сотрудничать.

На третий день встретились в подмосковных Горках, где беседы уже проходили в дружественной обстановке. Тот день запомнился доверительной просьбой Хрущева помочь справиться с китайцами и американцами. Канцлер был очень удивлен и мягко отклонил ее. Подумал ли он о Рапалло и многих других аспектах германо-российских отношений, включая решающую роль России в объединении германских княжеств во времена Бисмарка? (Наверное, многие российские политики не раз размышляли о последствиях того объединения.)

Однако просьба Хрущева, несмотря на ее неожиданность, была далеко не случайной, хотя ни канцлер, ни первый секретарь ЦК КПСС не могли предвидеть будущее значение американо-китайских отношений и их роль в ослаблении военно-политических позиций СССР

Дальше все шло без особых отклонений от программы визита — балет «Ромео и Джульетта» в Большом театре, традиционное застолье с горой закусок и морем выпивки, посещение канцлером католического храма, прогулка по Кремлю и осмотр картин русских художников в Третьяковской галерее.

Встретившись с послами США, Англии и Франции, канцлер услышал, что они не поддерживают установление дипломатических отношений ФРГ и СССР.