Половина неба

Важной составляющей ситуации, было отношение Маши к Погорелову; сейчас бы я назвал это так: она не поощряла его ничем. Если он хотел подать ей пальто — она просовывала руки в рукава; если он просил разрешения перенести из кабинета в кабинет ее сумку — она милостиво давала такое разрешение, если он утром Восьмого марта становился перед ней на одно колено в школьном коридоре и вручал ей веточку мимозы — она принимала ее, но ограничивалась сдержанным «Спасибо». Класс следил за развитием ситуации вот уже два месяца, умирая от любопытства и исходя слюной, и главной солью происходящего был, несомненно, тот факт, что наши-то с Машей отношения совершенно не изменились — по крайней мере, для стороннего наблюдателя. Мы по-прежнему сидели за одной партой, вместе дежурили по классу, вместе ходили домой и выручали друг друга, когда надо было отмазываться от учителей. Между собой же мы просто никогда не говорили о Погорелове, ни разу, как бы молчаливо решив считать его курьезом, смешной и странной фигурой, не имеющей никакого отношения к нашей дружбе.

И все-таки это не было правдой до конца. Например, я не мог не заметить, что Маша расцвела с начла этой истории, что она стала, кажется, подкрашивать ресницы, что в один прекрасный понедельник она пришла в школу в юбке, укороченной как минимум на пять сантиметров. Сам же я почему-то все время раздражался и все чаще — в её адрес: меня злило, если она опаздывала хотя бы на пять минут, я бесился, когда она долго не подходила к телефону и обижался, если на лабораторной она садилась не со мной, а с кем-нибудь из девчонок. Но, странное дело, — я никогда не выражал свои претензии вслух и даже в некоторой мере делал вид, что Маша мне, по большому счету, не очень-то и нужна. При этом я вдруг, ни с того, ни с сего начал думать, что мы с Машей ни разу не целовались. Я целовался уже несколько раз, и все с разными девочками, одна из них, Марина, дочь маминой сотрудницы, провела со мной целых три часа в тягучих, медленных, обрывающих сердце поцелуях на чьем-то дне рождения, но мысль целоваться с Машкой до возникновения казуса Погорелова ни разу не приходила мне в голову — а теперь вдруг начала приходить. Я с изумлением обнаружил, что представляю себе этот момент в мельчайших подробностях — мы стоим в каком-то полутемном месте, не то в сарае, не то просто в подъезде, у меня в ногах валяется мой портфель и сильно мешает мне стать поудобнее, я держу Машу одной рукой за талию, а другой — за шею, как меня научила все та же волоокая Марина, и жду почему-то не прикосновения ее губ к моим, а прикосновения ее челки к моему лбу. Эти мысли смущали меня, Машка была мне вроде сестры, нас даже не дразнили «женихом и невестой» — но чем чаще совершал свои эскапады мой «достойный враг» Погорелов, тем чаще я замечал, что смотрю на Машку какими-то новыми глазами. До сих пор Погорелов ни разу не приглашал ее на свидания, но в прошлую пятницу он догнал нас у калитки, обогнул и преградил нам дорогу. Он слегка запыхался, лицо его было бледно, но взгляд пылал решимостью. «Мария Сергеевна,» — сказал он, несколько теряя дыхание, — «Разрешите пригласить Вас в кино.» На секунду у меня почему-то возникла неожиданная мысль отбросить китайские церемонии и просто задвинуть ему между глаз, но тут Маша посмотрела на него со спокойной грустью (я вспоминаю этот взгляд до сих пор, и чем больше лет проходит с той пятницы, тем больше я узнаю о женщинах, просто вспоминая этот самый взгляд) и сказала: «Нас — в кино? Хорошо, мы придем». И мы пришли, и до сеанса оставалось пятнадцать минут, а мы стояли в буфете, и Погорелов платил за всех.

Был понедельник, дневной сеанс, а иначе бы мы, может, и билетов взять не смогли, потому что фильм был американский и только вышел в прокат. На нарисованной от руки афише было строгое ястребиное лицо мужчины с черными волосами и дальше, в глубине, лицо белобрысенького мальчика. Ниже воинственными буквами было написано: «Крамер против Крамера», и мелким шрифтом — «драма». Я предположил, что это фильм про боксеров, а маленький мальчик взят кем-нибудь из них в заложники и за него требуют выкуп. Маша высказалась в том плане, что это про двух братьев-шпионов, одного нашего, а другого ихнего. Было совершенно непонятно, как такое могло случиться с братьями. Упорно глядящий мимо меня Погорелов выдвинул версию, что это фильм про раздвоение личности, немедленно взбесив меня своим умничаньем.

Сидения в кинотеатрах обычно были бархатными, наверное, бархатными они были и в «Орбите», я не запомнил, а теперь уже не проверишь, там все перестроено десять раз, и на месте, где Погорелов восемью монетками заплатил за три молочных коктейля, стоят игральные автоматы — кидаешь монетку, три, пять, восемь, двадцать, и если тебе повезет, то монеты, вброшенные твоими менее терпеливыми предшественниками, просыплются на тебя увесистым серебряным дождем. Один раз я связался с подобным автоматом где-то в районе метро Черкизовская, года два или три назад, я был очень плох, пьян, голоден — не от нехватки денег, а от того, что противно было есть, меня оставила женщина, перед которой я был совершенно ни в чем не виноват. Оставила так: вошла утром в спальню, сказала: я ухожу от тебя и уезжаю из города, и через десять минут ушла, не объяснив мне совершенно ничего, я больше никогда ее не видел и не слышал, как если бы она умерла, и до сих пор не знаю, что произошло. В тот вечер я сам хотел умереть и связался с этим дрянным автоматом, скормил ему сто рублей монетами по пять, а потом в ярости обменял по пять пятисотенную бумажку — и на двадцатой или тридцатой монете ненасытная машина наконец сработала, вся эта куча пятаков стала моей, и в ней набралось едва ли не меньше пятидесяти долларов, и эта мизерная, издевательская подачка судьбы привела меня в состояние глубокого горя, — как если бы мне был дан недобрый знак о том, что уже свершилось и продолжало свершаться и было неумолимо.

Я почему-то не вспомнил в тот момент о начале девяностых, когда пятьдесят долларов показались бы мне манной небесной, и уж конечно не вспомнил, как директор рекламного агентства сказал своему новому работнику, мистеру Крамеру: «Вы отдаете себе отчет, что ваша зарплата будет составлять меньше сорока тысяч долларов в год?» — а у меня отвисла челюсть, я уже понимал, что такое доллар, но не понимал, что жить на сорок тысяч в год с ребенком было не слишком сладко даже в 1979 году, когда снимался этот фильм, самый душераздирающий фильм из всех, какие мне доводилось видеть. Сорок тысяч в год — это казалось мне невероятным богатством, я подумал: господи, да у него столько бабок, он может купить самолет и улететь со своим сыном к черту на рога, куда-нибудь в Аргентину, где их никто не найдет, и всю жизнь валяться на пляже, наслаждаясь морем и песком и смеясь над этой безжалостной сукой, я сам бы просто спустил ее с лестницы, если бы она бросила меня, а потом пришла отбирать моего ребенка. Я и сейчас неплохо помню фильм, но совершенно забыл, чем он кончается; так или иначе, я понимаю, что это фильм о трех людях, — двух больших и одном маленьком — попавших в ужасную ситуацию, в переделку, какой не пожелаешь и врагу.

Тогда же я чувствовал себя маленьким мальчиком, которого бросила мама, и немолодым мужчиной, чья жена в один прекрасный вечер сказала: я ухожу от тебя и уезжаю из города, и через десять минут ушла, не объяснив ему совершенно ничего. Я с ужасом наблюдал правосудие, в котором какие-то безжалостные люди бессовестно манипулировали словами и отбирали у мужчины сына, а у ребенка отца. Я не понимал многих мелких деталей, особенно юридического толка, но помню, как сидел, ощущая ладонями мерзкий бархат в рубчик, который до сих пор не переношу на ощупь, и впервые в жизни ощущал хрупкость мира, усиленную неестественными интонациями дублеров и не очень хорошим качеством пленки, из-за которого все казалось ломким и готовым надорваться в любой момент. Я впервые в жизни чувствовал, как почва уходит у меня из под ног: я не верил, что меня могут бросить родители, но во время этого сеанса мне, кажется, впервые в жизни пришла в голову мысль, что они могут умереть. Я вдруг представил себе, что с каждым, кого я знаю, меня связывают тонкие бумажные гирлянды, вроде тех, какими Крамер и Билли украшали елку, и стоит неловко дернуть, как с треском порвется бумажное колечко, связь распадется и я останусь один в холодном пустом космосе, — и, главное, ничто не может спасти меня от этого, потому что как бы бережно я ни относился к этой хрупкой гирлянде, ее могут дернуть с другого конца — и чем сильнее я буду цепляться за нашу связь, тем скорее порвется цепочка.

Мне казалось, что так, как я сопереживал Крамеру, я сопереживал только в детстве — скажем, Бременским Музыкантами или уходящему от преследований капитану Врунгелю, и когда Крамер и Крамер заплакали, обнявшись (ага, оказывается, я помню, чем заканчивается фильм, но с какой неохотой!) — я с ужасом обнаружил, что сижу с полными глазами слез. Я попытался закинуть голову, но они уже текли вниз, потом я попытался проглотить их, но от них только сделалось солоно во рту, и тут поползли титры и свет начал зажигаться, я вскочил и стремительно повернулся спиной к Маше и Погорелову, который незамедлительно спросил: «Анцелевич, Вам плохо?» — я ломанулся в вестибюль и оттуда в туалет и там провел минут пятнадцать, остужая лицо под ломкой струйкой воды из крана, и когда я вышел, я увидел, как Маша дотрагивается до рукава синей Погореловской куртки — и меня скрутило, я как-то забыл весь свой пафос, и сложность наших «высоких отношений» с Погореловым, и мою «не-ревность», и вообще всю эту бессмысленную мишуру, я подскочил к ним и схватил Машу за руку и поволок за собой, мы вылетели через служебный ход кинотеатра, прорвавшись сквозь грозное подвывающее «Кудыыы?» какой-то тетки, и там, на заднем дворе, я орал на Машу, что она не перезвонила мне вчера вечером, что она не вернула мне мою тетрадь по физике, что я не буду с ней больше дружить, а она может ходить с кем хочет за ручку и пусть хоть целуется со всякими мудаками, у меня текли слезы, но я ничего не мог с ними сделать, она рванулась уйти раз, и другой, и третий, я хватал ее за рукав и разворачивал к себе, я так орал, что на нас начала кричать всё та же тетка, мне было наплевать, я повторял одни и те же фразы, даже скручиваясь от слез и крика, а Маша уже стояла и никуда не шла, а потом, когда я просто взвыл и уткнулся лицом в собственный рукав, она обняла меня обеими руками, как ребёнка, и в этой нелепой и неудобной позе мы постояли некоторое время, её чёлка щекотала мне лоб и я, кажется, в первый раз плакал на плече у женщины, а всего таких разов в моей жизни было два.

Через месяц я начал встречаться с Катей Адамовой, которая долго рассказывала мне полунамеками про «одного мужчину» и разрыдалась, когда на пятом или шестом свидании я попытался погладить ее бедро под юбкой. Мы с Машкой обсудили эту ситуацию и пришли к невероятному выводу, что Адамова девственница.

Великобритания, 9.870 м над уровнем моря

Вот они начали просыпаться, снова везут тележку, громыхают бутылки, прозрачные стаканчики стайками рассыпаются по салону, хасид захлопывает книжечку, в бутылке ещё плещется, плещется ещё, как затекли ноги. Монахиня говорит о чём-то со стюардессой, — по-французски.

Проход впереди свободен. Все мужчины сидят. Морж, правда, проснулся, но он по голову в «Альгемайне Цайтунг», — пока очухается, пока то да се. Хотя бог их знает, этих неповоротливых млекопитающих, где они в молодости служили и чем вообще занимались в жизни до первого шага по карьерной лестнице в Raiffeizen или Deuche Bank. Если вообще, то сейчас. Если вообще, то сейчас.

Я наклоняюсь к рюкзаку, запускаю в него руку, чувствую холод стекла, отодвигаю стекло, чувствую холод металла, я встаю, перед глазами плывёт, я сажусь. Потом встаю опять, медленно выпрямляюсь и, пошатываясь, натыкаясь на кресла, иду в туалет. Блевать. Хасид укоризненно бросает короткий укоризненный, когда меня бросает на его соседку, californian blonde с длинными накладными ресницами.

— Sorry, sorry, — бормочу я на ходу, — и с облегчением повернув задвижку, встречаюсь с собственными глазами в зеркале.

Boston, MA

— But you know. There’s one more thing I have to tell you. I'm lesbian.

Мы переглянулись. Я почувствовал, что Маша сейчас не выдержит и улыбнётся. Тогда я быстро спросил очень серьёзным тоном.

— You say it because you think it will affect your work? — Терри, явно приготовившаяся на всякий случай к обороне и вооружённой защите gay pride, слегка растерялась.

— No, noway.

— Then it’s okay. Right? — Я взглянул на Машу, которая старательно прятала улыбку, но тут уж не выдержала и притворилась, что закашлялась.

— Yep, it's fine.

Терри появилась в доме по той единственной причине, что предыдущего бэбиситтера, Джейн, дебелую студентку факультета истории искусств Университета Бостона, пришлось уволить. Мы вернулись с дня рождения Мирры, а на следующее утро Лиза, болтая ножками на высоком стуле и поедая блины, — настоящие, Маша отказывалась кормить ребёнка панкейками из полуфабрикатов, — заложила Джейн с поторохами.

— Why are you rubbing your eyes, honey? Haven’t you slept well? — спросил Мартин.

— They were yelling all night.

— Who?? — Маша оторвалась от плиты.

— Jane and that guy.

— What guy? — Мартин присел возле Лизы. — Tell me.

— I don’t know, — that guy. But they were yelling right downstairs. And she was yelling: «Never come again», and he was yelling «You, stupid witch». And then I heard the door slap. Is Jane a witch, really?? A real witch??

Мартин посмотрел на Машу, Маша посмотрела на меня и сказала по-русски:

— Давай, Лиза, заканчивай с блинами и иди, свой костюм примерь, а то уже мы скоро к бабушке с дедушкой поедем, не успеешь.

Лиза быстро цапнула последний кусок блина с арахисовым маслом, запихнула его в рот и побежала наверх.

— Руки помой!

— Хорошо, — крикнула та.

— So, it’s «stupid witch». Thank God for this bastard’s bad pronunciation, — задумчиво сказал Мартин и добавил — Don’t you think we need a new babysitter?

Терри была уже четвёртой. До неё была слабослышащая, не владеющая английским мексиканская домохозяйка, подруга уборщицы. Ещё была девушка, младшая сестра интерна из клиники Мартина, — эта очень хорошо сходилась с Лизой, очень — но именно в силу того, что никакой разницы в умственном развитии между ними не наблюдалось. Третью претендентку, Димину дочь, мы взять никак не могли, хотя она всем была хороша. Но Дима был страшно недоволен, ворчал, что нечего заниматься глупостями вместо подготовки к SAT и заранее взял с Маши клятву, что Катя останется безработной, и мы не могли нарушить эту клятву — никак.

«Мы не могли». Я всякий раз оказывался внутри этого «мы» с такой же лёгкостью, с какой человек, накурившийся травы, обнаруживает себя в телевизоре, среди действующих лиц очередного фильма с Брэдом Питтом или Гвинет Пэлтроу в главной роли. Если хочешь сохранить рассудок, ты вынужден всё время напоминать себе, что трип через полчаса закончится. Настоящие trippers не утруждают себя такими глупостями, — и приход, разумеется, у них в десять раз сильнее, тормоза придумали трусы. Но отходняк, отходняк, страшно представить. Если хочешь избежать абстиненции, помни, не забывай, что ты сидишь с ней и выбираешь бэбиситтера только потому, что Мартин уехал на срочный вызов к очередной шиншилле или морской свинке, а она сказала тебе:

— Слушай, ну посмотри на них вместе со мной. Свежим глазом, а?

И ты сидишь, смотришь свежим глазом, американские девочки-подростки, глухая мексиканка, но видишь ты только одно: старое издание «Тома Сойера», ещё советское, привезённое Машей из неизвестно каких соображений, из сентиментальных, должно быть, видишь и понимаешь, что точно такой же обшарпанный розовый том стоял на полке в твоей московской квартире, пока не перекочевал год назад к Андрею, десять лет — как раз подходящий возраст для Марка Твена, так мне показалось… И ты теряешь ощущение места и времени, — если немедленно не выдохнуть сладковатый дым, не вынырнуть сейчас же, то тебя так накроет этой водой, что жабры, которые ты отрастил за последние две недели, ничем тебе не помогут. Выдыхай, бобёр, выдыхай.

Выдохнуть пришлось через два часа, — когда Лиза помахала мне лапкой через заднее стекло «Лексуса», в котором они втроём отправились обедать к его родителям. Маша заранее извинялась, что вот, в Хэллоуин им придётся бросить меня днём на три часа… потому что оба старших О'Брайена соскучились по внучке, откладывать они уже три раза откладывали, и ради бога прости, но правда же ты пойдёшь с нами to trick-or-treat, пойдешь же, пойдёшь же? Пойду же, конечно, но до этого, раз такое дело, смотаюсь на Cape Cod, хорошо? Дадите мне вторую машину? «Лексус» принадлежал Мартину, мне досталась ее «Тойота».

Бип-бип, — сказала «Тойота», — бип-бип, а внутри, поразительным образом, ничем не пахнет, уж не знаю, чего я ждал, — ничем кроме пластика и освежителя в красной баночке, формой напоминающей флакон «Клима». Я не достаю ногой до сцепления, — ну, то есть, достаю, но как-то плохо, шарю рукой за спиной, слева, слегка придвигаюсь, пристёгиваюсь, ремень провисает на груди, я как будто пытаюсь поместить себя в очерченное Машиным телом пространство — и понимаю, что от желания у меня сейчас затрясутся руки, и быстро вставляю ключ, поворачиваю, смотрю на себя в зеркало, поднимаю козырёк, наконец, выдыхаю. «In this kind of situation you have to really control youself», — говорит радио в тот момент, когда я выворачиваю на Шестое. «Спасибо, — отвечаю я вслух, — это прекрасный совет. Прекрасный. Знать бы, кого благодарить». «You are listening to NPR. — с готовностью отвечает радио, — this is «The Connection». I'm Dick Gordon».

На небольшой стоянке, обнесённой деревянной оградой, стоял только тёмно-серый «Шевроле», — серый волк, серый шёлк, серый Париж. Тойота хихикнула, я спрятал брелок в карман, подошёл к краю обрыва. Здесь не было ничего, кроме неба, песка и сосен. По песку, усыпанному хвоей, стелились перевитые корни, чуть ниже, в зарослях то ли брусники, то ли клюквы прыгала небольшая птичка. Прибалтийский пейзаж. Келомякки. Комарово. Я закурил сигарету и стал спускаться вниз, к асфальтовой, шириной ровно в две машины, дороге.

Полтора часа прогулки — вверх-вниз, вверх-вниз — по поросшим невысокими деревьями дюнам, солнце и ветер, небольшие рваные облака совсем уж неизвестной породы, пять плёнок. За всё это время единственным звуком, нарушавшим тишину, оказались звоночки и негромкие переговоры двух велосипедистов — видимо, отца и дочери, круживших в том же квадрате. Я долго смотрел на выпиравшие прямо из песка подосиновики с тарелку размером, но решил, что — нет, конечно, блины блинами, но есть дикорастущие грибы — это слишком. Вышел к океану, сел прямо на песок и прислонился спиной к стволу. Я думал о том, что, конечно, я был прав, здесь Тот свет, не Этот. Новое небо и новая земля, ни печали, ни боли, ни воздыхания, — и вспомнил разговор с приезжавшим в Москву коллегой, Фредом Эпстайном. Он был фотографом божьей милостью, который, к тому же, как никто разбирался в русской фотографии и всё просил познакомить его с Максимишиным и Мохоревым. Утопия, — говорил я, — это же ou topos, земля которой не может быть — где вы живёте. А он отвечал: нет, поверьте мне, я там живу, я знаю, это не Утопия.

Может быть и нет, но это всё равно земля, которой не может быть — идеально ровное разматывающееся шоссе с горящими в темноте фонариками разметки, десятки тысяч кукол в «Toys‘R’Us», по которому я, выбирая Андрею подарок, бродил два часа, — прежде чем. Знак «Hidden driveway» в посольском квартале Вашингтона, совсем уж что-то из «neverhood», из книжек про Гарри Поттера, Хогвартс-экспресс. Ничего не боящиеся белки возле Капитолия, купальщица Энгра, уткнувшаяся в гору сэконд-хэндовских тряпок при входе в один из залов Хиршхорна, холмы и городки, приколотые к поверхности земли серебристыми шпилями, огромная ива на берегу залива в Милфорде, и небо, — всё это время я думал о том, что у них здесь с небом, — оно как только что появилось на свет. Смеющееся, с редкими облаками, заведомо бесконечное, вечно молодое небо, которое никогда не упадёт, никогда не свернётся, как бумажный лист, никакая молния не прорежет его из края в край, только вон, летит самолётик, закладывает вираж чайка, — ни печали, ни боли, ни воздыхания, время не кончилось, не завершилось, а просто встало, отряхнулось и ушло. Лимб — вот слово. Такая тишина, такие облака, такие холмы, реки, — будет ласковый дождь, — а пока — ни муки, ни радости, велосипедный звонок вдалеке, девчачий голосок, дрожащая красная ягодка посреди кожистых тёмно-зелёных листьев. Сизый силурийский океан, ветер ерошит волосы, — ни единого кораблика до самого горизонта, — не вздумай назвать это место Армагеддоном, а то с Тебя станется. Don't even think about it.

Часов с собой не было, я вытащил из кармана двухдиапазонную Motorola с ивритскими буквами на клавишах, специально временно выменянную перед поездкой на привычный Siemens, пора, наверное, не хочется возвращаться в темень.

До темноты я всё-таки не успел и всё гадал по дороге, хватит ли у Лизки выдержки. Когда я вчера спросил её, в чём она будет на Хэллоуин, она отвлеклась от телевизора, встала с дивана, молча покрутилась передо мной в джинсах и футболке и села обратно.

— То есть, ты хочешь мне сказать, что это и есть твой костюм?

— I don't need it.

— Но почему?

— Because Halloween is for kids.

— Ты хочешь сказать, что ты уже взрослая?

— No. I'm not a grown-up. It’s just that I'm responsible. Kids are not.

Тут я почувствовал, что не готов дальше продолжать разговор и предоставил ответственной барышне следить за перипетиями какого-то чудовищного японского мультика по Cartoon Network.

Я представлял себе Halloween совершенно по-другому. В районе было так же тихо, как обычно, — только на домах светились гирлянды, за оконными стёклами мерцали фонарики, свечи горели неровным пламенем в выдолбленных оскаленных тыквах. Тишина нарушалась только повизгиванием совсем уж маленьких детей, звоном непонятных колокольчиков и тихими разговорами родителей.

— Я когда жил в Нью-Йорке, мальчишкой ещё, — вполголоса рассказывал мне Мартин, пока Маша с Лизкой хором говорили «Happy Halloween!», подставляя шляпу под очередную порцию леденцов, шоколадок и jelly beans, — там рядом был квартал из одних балканских эмигрантов, то ли венгры, то ли хорваты — здоровые такие лбы, насупленные, по-английски почти не говорят. Так вот приходят они на Halloween, звонят в дверь, дети стоят на пороге, молчат. А за ними маячат эти биндюжники в чёрных костюмах при галстуках — праздник же. И я быстро-быстро насыпаю конфет, потому что у меня всё время ощущение, что они сейчас достанут такие автоматы, знаешь, как в фильмах про сухой закон, — всадят в меня пару рожков, заберут все мои конфеты и дальше пойдут, в следующую квартиру звонить.

Возле очередного дома на газоне лежал светящийся скелет, как будто всплывший из травы — я вздрогнул, а Лизка бросилась поправлять ему неловко отставленную ногу. Тут с крыльца посыпались дети — Бэтмэн, Человек-Паук, Хальк, совсем мелкий ангел в розовом платьице и две принцессы — одна в диадеме, другая в бабочкиных крыльях. За детьми шли мамы — одна в бутафорских очках, закрывающих пол-лица, а другая — с нарисованными веснушками и в колпаке.

— Happy Halloween! Happy Haloween! — закричали дети.

— Okay, okay, — сказала одна из мамаш, — whom do we have here? — Но осеклась, увидев, что на Лизке никакого костюма нет.

Лизка насупилась и только было открыла рот, чтобы ответить, но так и не нашлась. Кажется, она уже жалела о своей принципиальности. Губы начали предательски кривиться, и я понял, что надо спасать положение.

— Иди сюда на секундочку.

Она отошла со мной в сторону, и я сказал:

— Tell them you're a serial killer. They look just like ordinary people.

Она так и сделала, с огромным удовольствием, — кто бы сомневался.

— Ага, — Машу это явно развлекло. — А ещё она могла сказать, что на ней костюм Wednesday Adams, на которой костюм serial killer, которые выглядят как ordinary people, right?

— Ну, знаешь, это уже какой-то постмодернизм.

Она рассмеялась. Лизка утомилась примерно на пятнадцатом «trick-or-treat», а конфеты всё равно уже никуда не помещались.

Маша водрузила шляпу на стол в гостиной, посмотрела на часы и сказала:

— Давай спать, birdie.

— I’ll take care of it, — Мартин затопал по лестнице наверх. Лизка хихикала и висла на нём.

— Okay, okay, honey, that’s enough, be good, please.

Мы вышли на крыльцо.

— Есть у тебя сигарета?

— Есть, конечно. — Я сдернул целлофан с последней московской пачки. — А вот завтра придётся что-то уже придумывать. Отвезёшь меня в магазин?

— Конечно. Как тебе на Cape Cod, расскажи.

— Знаешь, это одно из самых невероятных мест в мире. Кажется.

— Ну вот. А мы туда за грибами ездим.

— Грибы видел, да. Таких не бывает. У вас хорошо очень, ты знаешь?