День свершений.

— Ладно! — подал голос Бруно.— Чего уж там...— Он подхватил Лоту за талию, усадил на поваленный ствол. Присел рядом.— Передохнем малость...

Вообще-то, конечно, зря, мысленно согласился Стэн. Останься он, может, и нога у Лоты была бы цела.

Лота сидела сгорбившись, спрятав лицо в ладони, чуть качала туловищем — взад-вперед. «Плачет!» — понял Стэн. Что ж, пусть выплачется, авось полегчает. Может, Ян для нее самым родным человеком был, может — любила его. Что он о них знает?! По сути — ничего, ведь до сих пор темнят, скрывают, хотя чего уж теперь-то скрывать, все равно не выгорело у них: Яна потеряли, да еще Лота...

— Стэн,— вдруг негромко позвал Бруно.— Давай-ка сюда!

Стэн подошел ближе, присел на корточки перед ними. Лота отняла ладони — громадные глаза были сухи. Отвердевшее осунувшееся лицо будто враз постарело. Хмурый лоб прорезала решительная складка. Стэн невольно поджался — такой он ее еще не видел. Перед ним сидела не потерявшая голову от горя девица, а собранный, готовый на все человек, который твердо знает, что и как...

— Вот что, парень,— сказал Бруно, выковыривая прутиком пепел из трубки,— давай начистоту!..— Он покосился на Стэна, продул мундштук.— Положение тебе известно... Яна больше нет, у Лоты — нога... В общем — хреновое положение. А дело делать надо! Соображаешь?

Стэн облизнул пересохшие губы: неужто в столицу пойдут?! С этих одержимых все станется!..

А Бруно неторопливо раскурил трубку и негромко, будто для себя, заговорил о том, что есть на свете дела, которые хоть умри — а сделай, и вот у них как раз такое дело, к тому же не все так безнадежно, как он, Стэн, наверное, себе представляет, умелого человека никакие стены не остановят — если с умом, конечно... Короче, есть тут у них одна мыслишка — на крайний случай приберегали! — в два счета можно в столице оказаться, доставят, как говорится, с музыкой, вопрос только в том, что с ним, Стэном, делать, ведь если честно — проводник им не больно-то нужен, просто жалко его стало — парнишка-то он неплохой, о засаде предупредил и вообще — вот и взяли с собой, чтоб не пропал, как те, на Станции, ведь сфероносцы уже давно за тройкой охотятся, все обложили... Ну а теперь, когда нет с ними Яна и Лота покалечилась, он, Стэн, очень даже может пригодиться, так что пусть сам и решает: или дальше с ними, или — вольному воля, удерживать его они не станут, опасное дело затеяли... Правда, и здесь скоро жарко станет: кругачи весь лес обложили, не прорваться одному, они сами-то еле-еле вырвались, вон Лота чуть ногу не угробила, черт знает сколько времени потеряли, пока по лесу петляли, чтоб не навести солдат на их с Раденом след, а он, бедолага, и помер, и теперь уж, как говорится, даже боги бессильны... Вот Лота и убивается, клянет себя, потому что всего-то и делов было — сунуть Радену пилюльку от сердца, и был бы он сейчас жив-здоров, а вот не успели, прошляпили: сначала надеялись Яна вытянуть, потом надо было еще кое-что сделать, очень даже срочное, да тут еще он, Стэн, под ногами крутился, лез со своими похоронами, мешал. Одним словом, пока то да се, Стэн с Раденом и смылся, а потом — кругачи, ну и понеслось...

Бруно еще что-то говорил, но Стэн уже не слушал. Так вот в чем дело, вот почему Лота на него так смотрела! Выходит, он сам, на собственном горбу, Радена на смерть уволок!

Стиснув зубы, Стэн затряс головой: тупица, болван, пень безмозглый — сунулся, просили его! Ведь угробил старика, как есть — угробил!

— Кончай башкой трясти! — бросил Бруно.— Сейчас не до переживаний!.. Решать надо, парень: с нами или как?..

Стэн вскочил на ноги, закусил губу. А его, значит, пожалели, прихватили с собой, как приблудную собачонку. Он-то, придурок, черт-те что вообразил, а они — из жалости!.. Как же теперь?! Неужто после этого — с ними?..

Он поднял голову, сразу наткнулся на взгляд Лоты: строгий, будто оценивающий. Что-то еще там было — такое, отчего у Стэна бешено стукнуло в груди, перехватило дыхание.

— Да! — почти выкрикнул он.— С вами!..

Заметил, как сразу потеплели глаза Лоты, смягчились черты лица. Почувствовал восторженный холодок: вместе!.. Что бы ни случилось— вместе! Он нужен ей...

— Ну, ладно,— сказал Бруно, пряча трубку в нагрудный карман.— Тогда — готовься!.. Сейчас кругачи здесь будут.

Стэн невольно вздрогнул, прислушался. Где-то недалеко отрывисто и зло лаяли собаки.

— А потом? — вырвалось у него.— Что — потом?

— Потом?..— переспросил Бруно, поднимаясь.— А потом — мы сдадимся! Если они нас того... не шлепнут сдуру! Ясно?!

БРУНО

Вот уж не думал, что цел останусь!.. Очухался в каком-то фургоне трясучем. Лежу пластом, морда на грязных досках, а перед носом — сапожищи солдатские. Дух от них — не передать! — видимо, от этой вони я и очнулся. Меж сапог приклады винтовочные приплясывают. Пол вверх-вниз ухает, трясет, мотор надрывается — везут куда-то!..

Чувствую—не шевельнуться, спеленали по рукам-ногам, как колоду. Голова трещит, во рту горечь соленая, губ не разлепить. В общем, чисто разделали, чертово семя...

Ну, кое-как приподнял башку, оглядываюсь. Крытый брезентом фургон; из заляпанных окошечек — розоватый свет, рассвело, значит; вдоль обоих бортов — солдатня на скамьях. Десятка два, все в пятнистых робах, на плечах — черные кружки, знак ночной сферы. Черносферцы! Морды чугунные, на меня — ноль внимания. Дальше, ближе к кабине — Бруно с Лотой вповалку, как и я — связаны.

Скрипнул я зубами — такая злость взяла! Решился, называется! Послушался этого долбака психованного. Вот, значит, в чем их великий план заключался: чтобы кругачи их сами в столицу доставили! С музыкой!..

Это уж точно — даже с плясками. До упаду! Живого места не оставили, сволочи! Это же надо догадаться: добровольно кругачам в плен?! Но я-то хорош, поддался, не остановил, ну прямо затмение нашло, честное слово...

Тут швырять-трясти перестало, на ровную дорогу выбрались, шофер газу наддал. Значит, точно — в столицу везут!

В фургоне посветлело. Пригляделся я к солдатам, что ближе сидели — ох, и рожи, один к одному, под стать Бруно! Черт знает, где их выращивают — амбал на амбале, от таких не уйдешь. Сидят истуканами, пялятся куда-то в брезент — зенки стеклянные. Пьяные они все, что ли?..

Через некоторое время — тормозим. Снаружи голоса, крики. Брезент сзади откинулся, какой-то тип в офицерской форме в кузов заглядывает. Глянул, рукой машет: «Пропустить!..» В столицу въезжаем, значит.

Ну, едем дальше. Вдруг, чувствую, кто-то меня со спины за веревки дергает. Изворачиваюсь: Бруно! Мать честная, сидит на полу и ножом мне веревки режет. Глянул я на солдат — хоть бы один бровью повел, будто не видят! А из глубины мне Лота рукой машет, она уже у окошка стоит, больную ногу поджав. Вроде даже подмигнула мне — ну, совсем, как Ян: мол, не дрейфь, парень!

У меня малость ум за разум зашел.

— Чего это они? — бормочу и на солдат кошусь.

— А-а,— говорит Бруно,— не обращай внимания! Спят они...

Спрятал он лезвие, к окошку подался. Пригляделся я к солдатам — а ведь и в самом деле спят! Все до единого, с открытыми глазами, словно лунатики. Колдовство, не иначе!..

Хочу встать — ноги подламываются, совсем скис. Тут Бруно сует мне несколько горошинок, вроде тех, в Обители, и фляжку маленькую — запить. Приложился я к горлышку — будто огня хватанул, все внутри запылало. В одно мгновение башка прояснилась, прямо звенит, а в теле — ни боли, ни вялости, сил — горы бы своротил! Вот это напиточек, думаю, где ж они раньше-то были, для себя, что ли, Бруно берег?! Хотел еще хлебнуть, не дал мордатый: нельзя, говорит, больше — вредно!

Вскочил я — и к окошку. А там... Матерь божья, грузовик-то уже по главной столичной площади шпарит, вон и купол уже близко: белый-пребелый, будто яйцо, полсферы закрывает, шпиль над ним золотой в небо вонзается, конца аж и не видно! Все вокруг оранжевым светом залито: железные крыши многоэтажников, бесчисленные окна, асфальт площади — прямо пожар. Народищу — видимо-невидимо, чисто Вавилон! Толкотня, давка, гул, все куда-то прут, друг друга пихают... И военных тьма: конные, пешие, в разных формах, все вооружены, кое-где даже панцири храмовников сверкают.

Фургон наш сквозь толпу едва ползет, шофер сигнал оборвал. И едем мы прямиком к куполу, то есть к Храму Святой оси, и народ, между прочим, туда же стремится, только солдаты их сдерживают. Тут у меня, как говорится, прорезалось, даже кулаком себя по лбу двинул. Ну, конечно, ведь сегодня же праздник, День Первого свершения — самый что ни на есть великий праздник Семисферья! Скоро Чудо оси, Большие жертвоприношения, пророчества... Потому и народ!..

Оторвался я от окошка, гляжу — Лота ко мне ковыляет, за борта придерживается, солдат задевает. Те — как статуи, пялятся слепо: хоть ты их режь, хоть жги, все едино! М-да-а, знай наших!

Лота меня за руку схватила и говорит:

— Мы у цели, Стэн!.. Приготовься — будем прорываться!

Вот оно, ожгло меня, вот они куда все время метили — в Храм оси!

— Ничего не бойся, ничему не удивляйся,— продолжает.— Все сделает Бруно — он подготовлен. А ты — мне поможешь, договорились?..

— Да,— киваю,— помогу...— Сам дрожу весь, только не от страха — нет во мне страха! — от напряжения. В храм, в святая святых, будто приглашали их! А ведь там охраны — как деревьев в лесу, не могут они этого не знать, но вот, поди ж ты!.. Может, они их тоже... заколдуют, как черносферцев — и все дела? Черт их знает, что они еще могут! В общем, ничего-то я про них не знаю, ничего не понимаю, одно чувствую: не из наших они! Больно отличаются от нас, будто вообще не под Семью сферами родились, а где-нибудь в Золотом веке. Жрецы говорят — будет такой, после Второго свершения, чистый Эдем, молочные реки, кисельные берега, вино в фонтанах, все сплошь праведники и святые. Только когда это еще будет, а они вон, уже есть, из плоти и крови, на богов похожи, а не боги, да и не верю я жрецам насчет этого царства, мало ли что там через тысячу сферолет будет, нам-то здесь жить и сейчас, да не с праведниками, да и сами мы не праведники, вот ведь дела какие...

Тут фургон дернулся последний раз, встал.

— Все! — командует Бруно.— Пошли!!!

Смотрю, солдатня встрепенулась, повскакивала и через борт горохом: четко, слаженно, любо-дорого посмотреть! И на нас, само собой, ноль внимания! Чертовщина, самая настоящая чертовщина!

— Не отставать! — рявкает Бруно и — за ними. Лота меня в спину нетерпеливо подталкивает: «Давай, Стэн, не бойся!..»

Сиганул я на асфальт — там черт-те что творится. Народ стеной прет, волнуется, кричит; солдатики наши полукругом выстроились, штыки наружу: охраняют нас, значит, от толпы. Рядом — белая стена Храма ввысь уходит, как ледяная гора. В ней стальные ворота — вход. Закрытый, конечно.

Лота меня окликнула — помог я ей из кузова выбраться, придерживаю. Бруно к воротам подскочил, в руке — вроде игрушечного пистолета. Приставил вплотную — как полыхнет оттуда, будто из гаубицы: пламя, искры, дым!.. Глаза сами собой зажмурились. Открываю — в воротах дырища черная, в мой рост, наверное, по краям багровым огнем светится. Жуть! Тут народ ахнул — и врассыпную, вмиг вокруг чисто стало.

— Прикрой лицо! — командует Лота.— Быстро!..

Натянул я капюшон поглубже, Лоту на руки — и туда! Дохнуло жаром, гарью, опалило кожу. Продираю глаза: над головой купол белый вздымается, громадный, как небо; под ногами пол мраморный сияет зеркалом, будто застывшее озеро. В первый миг мне даже показалось, что кроме купола и гладкого сияющего пола во всем Храме и нет ничего. Только где-то далеко, в центре, стоит здоровенная, окруженная решеткой каменная чаша, и из нее бьет вверх ослепительный луч — узкий, как копье, смотреть на него больно. Ось мира!

Лота дернулась, выскользнула из рук. И сразу завопил кто-то поблизости — на весь храм. Оборачиваюсь — всесильные боги, стоит рядом, машина сатанинская, подковой изогнулась: тысячи глаз, все разноцветные — и мигают, как живые! Что-то в ней крутится стрекочет, попискивает. В кресле перед ней скорчился какой-то храмовник в белом мундире и визжит, будто его на бойне потрошат. Над ним Бруно навис: весь черный от гари, шапчонка на голове дымится, страшный, как дьявол. Лота к нему на одной ноге прыгает.

Бросился я, подхватил за плечи. «Скорей!..— кричит.— К машине!» Этот в белом, смотрю, уже на полу, на четвереньках — только зад мелькает. А Бруно склонился — и по клавишам, двумя руками. Сразу вой со всех сторон: дико, с надрывом, даже кровь стынет — сирены! Бруно уже присел, какую-то крышку внизу отдирает, прямо с мясом. Проводов там внутри — миллион, в глазах рябит. Он туда руки, по самые плечи: треск, шипение, искры веером... Сирены враз захлебнулись, а огоньки на машине еще быстрей заплясали — словно взбесились. Лота в кресло плюхнулась, где раньше храмовник сидел, и давай какие-то кнопки разноцветные давить. Боги, думаю, как же они во всем этом разбираются?!

Слышу, крики под куполом, топот. Откуда ни возьмись, прет к нам куча народа — сплошь храмовники, вооружены до зубов. Только я рот раскрыл — предупредить! — воздух вокруг всколыхнулся, рокот пошел волнами: низкий, грозный. И такой вдруг страх на меня навалился — сроду не бывало! Понял: сейчас конец, вот еще секунда — и всем здесь крышка! Даже волосы зашевелились. Дернулся я куда-то, уже не соображаю ничего, одно в башке, бежать, бежать... Не успел — перехватил меня Бруно, ручищей за ногу поймал, как клещами. А под куполом визг, вопли, стоны, охрана сломя голову — к выходам! Я дергаюсь, бьюсь, как рыба на крючке, волком вою... Жуть!

Вдруг — кончилось все, стих рокот, и мигом страх куда-то пропал. Вокруг — ни одного человека, все сгинули, только оружие на зеркальном полу валяется — побросали, значит. Ох, думаю, опять страсти дьявольские, но как же они это?!

Лота в кресле оборачивается, глянула вокруг, лицо в пятнах копоти, возбужденное. Откинулась на спинку, вздохнула.

— А ведь все,— говорит,— успели! Успели, Стэн!.. Бруно перехватил управление — никто сюда не войдет! Вот так...

Я пот вытер — мокрый я после всей этой чертовщины, хоть выжимай. Ну, ладно, успели, а дальше-то что?.. Рано или поздно храмовники нас отсюда все равно выкурят. Что тогда? Зачем вообще мы здесь?

Бруно с пола встает, весь черный, в подпалинах, глаза горят — сущий демон.

— Готово!— хрипит.— Можно вводить установку!

Лота вздрогнула, глянула на него как-то странно: то ли с восторгом, то ли с жалостью — не поймешь. Ее вообще трудно понять, такой уж человек...

— Давай! — говорит тихо.

Бруно развернулся и потопал куда-то.

— Стой! — кричит Лота.— Вернись!

Подходит — морда невозмутимая, ни один мускул не дрогнет. Лота вдруг привстала в кресле, обхватила его за могучую шею, поцеловала в лоб: «Иди!..»

И пошел он куда-то к центру, в сторону Чаши, на которой Ось мира покоится. Быстро идет, чуть не строевым шагом: от сапог гул на весь Храм. Не по себе мне почему-то стало. Про какую это он установку говорил, нет у них никакой установки, если и было что — все в геликоптере сгорело.

— За ним!..— командует тут Лота.— Помоги мне...

Оперлась на меня, заковыляли мы следом. Он уже у решетки. Разбежался, перемахнул играючи — а там в два моих роста! — и давай вокруг Чаши кружить, вроде как по спирали. А сам все время на Ось смотрит, будто заворожила она его.

Подбегаем к ограде. «Все! — шепчет Лота.— Нельзя нам дальше!..» Стоим, к прутьям прижались. У Лоты глаза темные, расширенные, в зрачках — Священная ось белой нитью. У меня по спине холодок пробежал: что ж такое будет?!

А Бруно все кружит — ближе, ближе, потом прыг к Чаше, обхватил ручищами — словно поднять собрался. Слышу, Лота шепчет: прощай, мол, Бруно!.. А Бруно вдруг пухнуть пошел — расперло его во все стороны: спина горбом, руки из рукавов повылазили и давай расти, все длиннее, длиннее... Уже и не руки — щупальцы. нечеловеческие, черные, скользкие — всю Чашу кольцом обхватили. Треснула тут куртка его кожаная, в прорехах металл блеснул; провода откуда-то повыскакивали, зазмеились к Чаше.

Вцепился я в прутья, стою, как оглушенный, даже молитву не могу прочесть: все начисто отшибло! Лота мне плечо сжала: не бойся, мол!.. Куда там!..

А у Чаши — сущая чертовщина! Уж и тела мордатого нет — одни провода, спирали, шары какие-то... Где-то среди этой мешанины голова крутится — винтом, лицо мелькает темной маской. Минута прошла, не больше — нет Бруно, исчез вовсе! Вместо него нависло над Чашей какое-то дикое сооружение, все в шипах, как еж, сверху огонек зеленый помигивает — прямо в воздухе. А от Бруно — только кучка рваных тряпок на зеркальном полу.

— Вот и все,— говорит Лота со вздохом.— Нет больше Бруно, он свое дело сделал!

Что-то у меня в мозгах вроде забрезжило.

— Так это...— бормочу.— Это...

— Да,— подхватывает с улыбкой.— Бруно — это машина! Хорошая машина. Мы любили его, Стэн. Ведь он — это мы!

ЛОТА

Чуть не сел я, ей-богу... Подумать только — машина! Машина, которая в тысячу раз умнее любого здесь!

А Лота засмеялась, а потом говорит, что, мол, не удивляйся, все поступки Бруно — это их с Яном приказы или заложенная программа. У них с Бруно была какая-то дистанционная связь, ну, как бы мысленная, и когда он говорил, то это, в основном, были слова Яна или Лоты, хотя и сам Бруно многое умел: он и телохранитель, и следопыт, и носильщик, и водитель, и бог знает, чего он еще умел, одно только ему было не дано — мыслить по-человечески. Все ж таки это машина из железа да пластика, и главное ее назначение — здесь!..

Тут Лота кивает на то, что раньше было Бруно, и говорит:

— Бруно — это значит: Биороботальная Установка Нейтрализации Оси. Теперь ясно?.. Ради этого его и сделали, ради этого и мы здесь!

Она посерьезнела, глянула пристально мне в глаза.

— Видишь этот огонек над чашей?.. Это значит, что установка, которую он нес в себе, заработала! И ничто уже ей помешать не сможет!.. Осталось немного. Скоро ты не узнаешь свой маленький мирок... Переждем здесь, а потом... потом ты кое-что увидишь!..

Говорит она эти слова, и чувствую я, что вот эти минуты — самые главные во всей моей жизни, в прошлой и в будущей, даже если мне еще сто сферолет жить придется! Набрался я храбрости, взглянул ей прямо в лицо.

— Кто вы? — спрашиваю.— Откуда к нам пришли?..

Тряхнула она волосами, прищурилась. В глазах—самых светлых под Семью сферами — веселые огоньки вспыхнули.

— А ты все еще не понял?!

Неужели, думаю, оттуда?.. Но ведь не может этого быть, нет там ничего и никого: черная гарь, пепелище, даже не растет там ничего. Да и как же сквозь сферы-то, невозможно это!.. Чувствую, еще секунда — и лопнет у меня сердце, как мнимон проколотый.

— Ну что ты сам себя пугаешься?! — продолжает Лота, улыбаясь.— Ведь догадался же, вижу!

Я только губами шевелю беззвучно — оттуда! Значит, точно — оттуда!

— Присядем,— говорит Лота немного смущенно.— Устала я цаплей стоять!..

Опустилась прямо на пол, спиной к решетке, больную ногу вперед вытянула — и уже вовсю ею шевелит, словно и взаправду подзажила. Присел я на корточки рядышком, понимаю: главное — впереди! А она молчит, вроде задумалась о чем-то, может, Яна вспомнила.

— Плохо у вас тут, Стэн! — вдруг оборачивается.— Не ожидали! Глупостей наделали... Спорили, сомневались, а выходит — сразу надо было!..

Вздохнула она глубоко, волосы поправила и стала негромко рассказывать, как все было. Про Свершение — как однажды, ровно двести лет назад, небо ночью полыхнуло, а вся земля вокруг вздыбилась и пошла вверх чашей загибаться. И как наш мир после этого выродился: вместо неба — сфера сплошная, ни солнца, ни луны, ни звезд, везде земля; над головой горы, реки, леса — висят, а не падают; вместо солнца возникло безобразное черное образование, исходившее по утрам громадными радужными пузырями; в Призенитье объявились бредовые мнимоны — увеличенные сферой фантомы-миражи, в лесах и болотах, где фоновая радиация оказалась повышенной, расплодились уродливые мутанты. В общем, было это, может, пострашней атомной войны, которую в то время ждали со дня на день; никто ничего не понимал, многие с ума посходили — хаос, грабежи, насилия... А церковь, единственная в то время древневерская церковь, с перепугу объявила Апокалипсис: вот он, значит, Конец света, и было это, конечно, чудовищной глупостью — разве можно отнимать у народа последнюю надежду?! За эту самую глупость церковь и поплатилась — тут же отыскались ловкие ребята, которые заявили: не конец это, а совсем даже наоборот — спасение, чудесное спасение от ядерной бойни, новой мировой войны, которая началась там, за сферой, где все уже, наверное, погибли; уцелели только они, избранники божьи, потому что за мгновение до гибели милостивые боги заключили их маленькую страну в священную сферу — непроницаемую ни снаружи, ни изнутри — вот она, смотрите, люди... И поверил народ — куда ж деваться, ведь новая религия оставляла надежду на возвращение: верь — и будет Второе свершение, достойные еще вернутся в большой мир — очищенный, перерожденный. Новый Эдем...

Вот так и пошла жизнь потихоньку. Человек ко всему приспосабливается — нашлись запасы, которые копили на черный день, сфера давала рассеянное тепло, земля родила, в общем — вроде маленькой планетки, только жизнь не снаружи, а внутри.

Ну а ребята эти ловкие в жрецы подались — как говорится, свято место не пустует! — обзавелись всем, чем надо, и сели сверху, крепко и надолго, вот уж два столетия друг друга сменяют и нам, дуракам, значит, мозги пудрят про чудесное спасение и прочую ерунду. А мы уши развесили — верим, да еще сами же камни кидаем в тех, у кого мозги не заплесневели, кто думать не разучился, а ведь им памятники надо бы ставить, отвергам этим, и первому — Радену, умница он' был, настоящий ученый, редкостного дарования, он ведь почти догадался обо всем, его формулы замкнутых сфер — блестящая находка, прямо гениальная, жалко его, очень...

Вот, примерно, о чем Лота говорила, только, конечно, другими словами, да и не все я понял, хоть и старалась она попроще. Одним словом — наша история, только совсем другая, не та, к которой все привыкли. Причем понимаю я — еще не все это, а только вроде как предыстория, потому что ведь есть те — оттуда, кто явился нежданно-негаданно и решил вмешаться...

Но об этом не успела она ничего рассказать. Опять вдруг сирены взвыли и эхом на весь купол. Лота вздрогнула — и сразу на Чашу. А там, над той установкой, вместо зеленого — красный огонек мигает. И вижу, Лота моя в мгновение ока белей купола стала — ясно, дрянь дело! Потом перед Чашей, опять-таки прямо в воздухе, замелькали какие-то знаки светящиеся, и чувствую, что-то меня начало отпихивать от ограды, будто невидимая рука, мягко, но настойчиво — давай, мол, отсюда! Тут и я белей муки стал.

Лота обернулась, взглянула на меня пристально, как тогда, в лесу — словно оценивала. На мраморном лице — блики красные, брови нахмурены. Вздохнула коротко и говорит:

— Пошли отсюда, Стэн! Нельзя тебе здесь оставаться...